Душа Пустыни

Агния Кастос:

Третий день их путешествия к пирамиде Азэрри должен был закончиться ещё одним лагерем посреди выбеленных солнцем бескрайних дюн. Но он привёл их к восставшему из небытия городу. Город манил их прохладой белых стен, скрипом телег и уверенными фигурами часовых. Но стоило кованым воротам захлопнуться за спинами каравана, как реальность вывернулась наизнанку. Агния испуганно заозиралась. Пропал гомон площади. Навстречу им двигались смазанные восковые фигуры - люди без лиц. Вместо глаз, носов и губ - жуткая, матовая песчаная гладь. Под навесами домов безглазые женщины судорожно прижимали к себе детей, шепча о надвигающейся с востока беде. Караван живых, пахнущий теплом и кровью, ворвался в этот мир воспоминаний, осквернив его своим присутствием. И город Забытых оскалился яростью. Глинянный кувшин с грохотом разлетелся у ног Антеи, а в следующую секунду площадь взорвалась душераздирающим, воющим криком песчаного ребёнка. Безликие фигуры, секунду назад бывшие мирными призраками, с пугающей синхронностью повернули свои гладкие головы в сторону каравана. В их руках блеснуло настоящее, вполне осязаемое оружие.
Агния даже не успела вскрикнуть, когда тяжёлая, закованная в ржавое железо рука стража мёртвой хваткой вцепилась в её волосы.
- А-а-а! - воздух с сипением вырвался из её груди, когда мужчина с нечеловеческой силой рванул её на себя.
Голова резко закинулась назад, вспышка острой боли ослепила, а ноги потеряли опору - стражник бесцеремонно поволок её по каменным плитам в сторону крепостной стены, глухо хрипя из пустой, безглазой маски: «Казнить лазутчика с востока…»
- Пусти! Остин! Эрл! - закричала она, отчаянно пытаясь упереться пятками в мостовую. Агния видела, как над головой стражника взметнулся тяжёлый, зазубренный палаш. Смерть была настоящей. Древняя сталь сейчас перерубит ей горло. Времени не оставалось. Лихорадочный, первобытный страх заставил её защищаться. Она не умела воевать, но внутри неё всегда горел первородный, чистый Свет, который лечил раны и затягивал порезы. Агния зажмурилась и изо всех сил толкнула этот внутренний источник наружу, моля лишь об одном: вразумить стражника, остановить, заставить разжать пальцы!
- Хватит! Уходи! - вырвался из её груди отчаянный возглас.
Из её ладоней, которые она инстинктивно прижала к груди стражника, ударила ослепительная, яростная волна белоснежного сияния. Свет не был агрессивным - он был слишком чистым, слишком абсолютным для этого застрявшего во лжи и песке пространства. Но вместо того, чтобы просто оттолкнуть нападавшего, Свет сделал то, для чего был предназначен природой. Он заполнил собой фальшь.
Стражник замер. Палаш выпал из его руки, с металлическим звоном ударившись о камни. Агния распахнула глаза и в ужасе уставилась на безликого воина. Белое сияние прошило его насквозь, проступая сквозь щели ржавого нагрудника. На долю секунды на месте гладкой песчаной маски проступили настоящие, человеческие черты - лицо измученного, смертельно уставшего мужчины, который наконец-то... обрёл покой. Он больше не сражался. Его война закончилась.
- О... - тихо выдохнул призрак, и этот вздох облегчения прозвучал как шелест листвы.
В следующее мгновение его фигура бесшумно осыпалась. Не осталось ни крови, ни костей, ни доспехов. Только горсть мелкого, безжизненного песка скользнула сквозь пальцы Агнии и легла у её ног. Его душа, застрявшая в вечном кошмаре последнего дня, просто ушла на покой, растворившись в её Свете.
Агния застыла на коленях, тяжело и прерывисто дыша. Её ладони, испачканные белой пылью, дрожали так, словно она держала оголённые провода.
«Я уничтожила его. Я… я не спасла», - страшная мысль забила в голове. Для неё чьим главным законом было сохранение любой жизни, этот песок у ног показался страшным преступлением. Этого стража не стало по её воле.
Вокруг продолжался бой, мужчины держали атаку, Лаура выставляла защиту, но Агния больше ничего не слышала. Её взгляд зацепился за узкую, тёмную нишу между полуразрушенной баллистой и крепостной стеной.
Забившись в этот глухой угол, Агния обхватила колени руками и уткнулась в них лицом. Её била дрожь. Из глаз полились слёзы, смывая с щёк налёт песка мёртвого города. Собственный Свет теперь казался ей страшным, карающим оружием, к которому ей больше не хотелось прикасаться.

...

Зейн Халид Эхнатон:

Звенящая тишина площади взорвалась так резко, что Зейн даже не успел отпрянуть от монолитной спины Избранного. От воющего крика песчаного ребенка у колодца заложило уши. Мир вокруг сошел с ума. Зейн ошарашенно крутил головой, видя, как из всех дверей, окон и переулков лавиной валят безглазые силуэты.

- Агния! - крикнул Зейн, и его Ядро в груди отозвалось бешеной, панической вспышкой.

Прямо на него шагнули двое Стражей. Их смазанные, гладкие лица обещали смерть, а в руках тускло и зловеще блеснула тяжелая сталь древних сабель. Зейна учили фехтовать. Он часами отрабатывал позиции, знал каждый финт и выпад, но все это было на тренировках. В теории. Против улыбающегося наставника. Юноша судорожно выхватил свою саблю, серебряные браслеты на запястье яростно зазвенели, выдавая дрожь в руках. На него шла сама смерть. Первый Страж сделал выпад - резкий, безжалостный, выверенный тысячелетиями войны. Зейн чудом успел отбить удар. Металл звякнул о металл с такой силой, что отдало в локоть, а пальцы едва не разжались. Юноша, тяжело дыша, сделал шаг назад, уходя от второго лезвия, перехватил саблю двумя руками и наотмашь рубанул нападавшего по корпусу. Его клинок с треском рассек ржавую кольчугу и ушел в грудь песчаного человека, но ликования не было. Из раны не потекла кровь. Страж даже не покачнулся, не издал ни звука. Рассеченная плоть внутри оказалась плотной, тусклой пылью. Прямо на глазах Зейна он рассыпался, а через несколько мгновений начал собираться вновь. Сабля второго врага взмыла вверх.

Страх ослепил Зейна. Забыв про все, чему учился, он начал беспорядочно, яростно отмахиваться, пытаясь удержать врага на расстоянии. В ушах шумело от собственного бешеного пульса. Зейн оступился на гладкой плите мостовой и на долю секунды потерял равновесие. Забытому хватило этого мгновения. Древний клинок наискось прорезал ткань джуббы. Зейн не сразу понял, что произошло. Сначала пришел обжигающий, лютый холод, словно в бедро вонзили кусок льда, а следом - глухая, разрывающая сознание боль. Фонтан горячей крови брызнул на камни мостовой. Сабля со звоном выпала из ослабевших пальцев. Зейн попытался зажать руками глубокую рану на бедре, но кровь толчками текла сквозь пальцы, окрашивая песок под ним в багровый цвет. Мир перед глазами начал стремительно пошатываться и темнеть, сужаясь до размеров этой окровавленной плиты.

...

Антея Гея:

— Вы видите?
— Да!
— Вы верите?
— Да!
— А мы можем...
— Нет!

© Мумия (The Mummy)

Просыпаюсь я резко — будто кто-то дёрнул за невидимую нить. В висках тихо гудит, будто вчерашний дым от кальяна всё ещё кружится где‑то внутри головы, не желая уходить. Пахнет костром, остывшим пеплом и чуть‑чуть — бирюзовой пылью, которая, кажется, теперь въелась в каждую складку плаща.
Потягиваюсь, морщусь от лёгкой ломоты во всём теле — будто за ночь мышцы вспомнили все вчерашние манёвры, уклонения и рывки. Оглядываюсь: лагерь уже почти собран. Все двигаются без лишней суеты — так, как делают те, кто знает: впереди дорога, и лучше не тратить время на лишние слова.
— Готова?
Киваю. Готова. Или хотя бы сделаю вид, что готова.
Снимаем лагерь быстро, почти молча. Идефикс фыркает, будто недоволен, что его опять куда‑то ведут, но послушно идёт, чуть покачивая горбом. Ветер гуляет между камней, шевелит обрывки верёвок и пустые кружки, оставленные у погасшего костра. Он будто торопит нас, шепчет: «Идите, идите, время не ждёт».
Выходим на тропу, и через три дня пути, после того как ветер окончательно стёр с земли песчаную вуаль, перед нами встаёт старый город. Издалека он выглядит как самый обычный: стража на воротах, по улице едет телега, люди ходят, будто и не было никакого сна, накрывшего Южный материк. Всё так привычно, так обыденно, что на секунду хочется поверить: мы просто добрались до очередного поселения, где можно купить лепёшку, спросить дорогу и пойти дальше.
Но когда подходим ближе, замечаем: стражи у ворот нет. Ни одного человека в броне, ни даже тени у стены. Ворота стоят распахнутыми, но в этой распахнутости нет гостеприимства — скорее, ожидание.
Мы входим. И едва переступаем порог, ворота за нашими спинами с глухим, тяжёлым стуком закрываются. Звук отдаётся внутри груди, как удар колокола, и сразу становится ясно: это не обычный город.
Стоим, не двигаясь, будто ждём, что мир сейчас моргнёт и всё станет как прежде. Но ничего не меняется. По улице всё так же едет телега — только теперь видно, что колёса её не оставляют следов. Женщина с корзиной идёт мимо, и на миг кажется, что это самая обычная женщина, уставшая после рынка. Но если присмотреться, черты её лица будто размыты, как рисунок под дождём, а сама она словно соткана из песка и стеклянной пыли. Ребёнок стоит у стены, и его силуэт мерцает, будто вот‑вот растворится в воздухе.
А потом я замечаю, как у женщины прямо на ходу стирается лицо — на секунду остаётся только гладкая, безликая поверхность, а потом черты снова проступают, но уже чуть иначе, будто память о ней сама себя подправляет.
И тут до меня доходит: они не видят нас. Или видят, но не сейчас, не в этом времени. Для них эта улица — не сегодняшняя, а та, какой она была в день последней Битвы. Они живут в своём воспоминании, и пока мы не нарушаем его, мы для них — просто ветер, тень, пустота.
Город дышит вокруг нас, тихий, чужой, полный чужих воспоминаний. И мы стоим посреди него, стараясь не стать теми, кто сломает эту хрупкую иллюзию.
Детали города проступают, будто кто-то медленно поворачивает фокус. Дома здесь не просто старые — они словно сделаны из разных слоёв времени: на одной стене — свежая штукатурка, на другой — глубокие трещины, будто по ней били тараном, а на третьей — и вовсе голая кладка, где каждый камень будто помнит прикосновение рук, что его укладывали. Крыши покрыты черепицей, но кое-где её нет, и вместо неё — плотные пласты песка, будто сама пустыня пыталась накрыть город одеялом и забыть о нём.
Над крышами вьётся лёгкий дымок, но он не пахнет дровами или едой — скорее, это запах времени, выветрившегося до едва уловимой горечи. Где-то скрипит ставень, будто его качает ветер, но ветра нет. Скрип повторяется с идеальной периодичностью, как сломанная музыкальная шкатулка, играющая одну и ту же ноту.
На перекрёстке застыл караванщик — его верблюд наполовину растворился в воздухе, и сквозь него просвечивает стена дома напротив. Караванщик что-то бормочет, повторяя одни и те же слова, как заклинание: «Ещё два перехода, ещё два перехода…» Его рука тянется к поводьям, замирает, снова тянется — и каждый раз движение чуть отличается, будто воспоминание не может удержать точный рисунок жеста.
Чуть дальше, у колодца, стоит Мать. Она прижимает к груди невидимого ребёнка и тихо напевает колыбельную, но голос у неё не человеческий — скорее, шелест песка по стеклу. Время от времени она резко оглядывается, будто услышала какой-то звук, и тогда её силуэт на мгновение становится плотнее, а потом снова расплывается.
У дальнего конца улицы, возле полуразрушенного храма, виднеются фигуры Стражей. Их доспехи тускло поблёскивают, будто покрыты не металлом, а застывшими бликами света. Копья у них в руках кажутся слишком тяжёлыми для этого мира, слишком реальными — в них чувствуется вес настоящей битвы. Они не смотрят на нас, но я чувствую их взгляды, как холодные точки на коже: они охраняют не город, а тот самый миг, в котором застряли.
А над всем этим, высоко в небе, тянется тонкая, едва заметная линия — будто след от огромного пера, которым кто-то провёл по лазури и тут же стёр. Иногда по этой линии пробегают искры, и тогда кажется, что город вздыхает, вспоминая что-то давно забытое.
Мир будто щёлкнул переключателем: тишина сменилась шёпотом, шёпот — скрипом, скрип — шагами. По улице, будто из ниоткуда, начали сгущаться фигуры. Караванщик у перекрёстка перестал бормотать про два перехода — теперь он смотрел прямо на нас, и в его пустых провалах вместо глаз мерцало что-то холодное и острое. Его верблюд окончательно растаял, оставив после себя лишь горб из песка, который тут же рассыпался по ветру, обнажая рукоять изогнутого ятагана.
Женщина хватает меня за плечо — её пальцы твёрдые, почти каменные, и в них нет ни капли человеческой теплоты, только упрямая, застывшая решимость. Она тянет меня куда‑то в сторону, в тень между двумя домами, и повторяет сквозь прерывистое дыхание, будто каждое слово даётся ей с трудом:
— Быстрее… прячься… они уже близко…
На секунду я замираю, оглушённая этим напором, не понимая, кто «они», откуда она знает про меня и почему её голос звучит так, словно прорывается сквозь толщу песка. Но уже через мгновение инстинкт берёт верх. Я дёргаюсь, упираюсь ногой в камень, вырываю плечо из её хватки.
— Стой! — выкрикиваю я, и собственный голос кажется чужим, слишком громким в этой обманчиво тихой площади. — Я не из тех, от кого надо прятать!
Женщина не слышит. Или не хочет слышать. Её взгляд скользит сквозь меня, будто я — просто порыв ветра, который мешает ей видеть дорогу. Она снова тянется ко мне, и на миг мне становится по-настоящему жутко: в этом движении нет злобы, нет даже осознанности — только бесконечная, выжженная временем необходимость спасать.
И в этот самый момент песчаный ребёнок у колодца резко поворачивает смазанную голову в нашу сторону. Его лицо — если это можно назвать лицом — на секунду становится пугающе чётким, будто кто‑то на мгновение выкрутил резкость, а потом снова смазал.
Он открывает рот — и издаёт крик.
Это не плач ребёнка. Это вой песчаной бури, вырвавшийся из крошечного горла. Звук врезается в уши, как осколки стекла, и разрывает тишину площади на куски. Он не просто громкий — он будто меняет само пространство: воздух становится густым, тяжёлым, будто его набили песком.
Из тёмных дверных проёмов, из переулков, из теней под башнями начинают выходить они. Безглазые фигуры, чьи очертания то и дело расплываются, будто мир не может удержать их на месте. В руках у них ножи, сабли, старые топоры — металл тускло поблескивает, и в этом блеске нет ничего красивого, только холодная, беспощадная функциональность. Они не торопятся, не бегут — они идут ровной, неумолимой стеной, со всех сторон, отрезая любые пути к отступлению.
Идефикс, стоявший до этого смирно, вдруг фыркает, делает резкий шаг в сторону и чуть не сбивает с ног одного из Забытых — тот проходит сквозь верблюда, не замечая его, и продолжает идти, как ни в чём не бывало.
Я делаю глубокий вдох, пытаясь унять бешено колотящееся сердце. Стена из безглазых фигур приближается, и между нами остаётся всего несколько шагов. Песок скрипит под их ногами, и этот звук сливается с эхом крика ребёнка, всё ещё звенящим в воздухе.
Город Забытых больше не притворяется мирным.

стараюсь догнать)))

...

Теодор Шайергер:

Первые несколько секунд происходящее казалось настолько нелепым, что сознание отказывалось принимать увиденное за действительность. Город, ещё мгновение назад выглядевший таким мирным и обыденным, внезапно зажил совершенно иной жизнью. Глухо ударился о мостовую разбившийся кувшин. Безликая женщина неожиданно вцепилась в Антею с такой силой, словно действительно пыталась спасти её от какой-то давно наступившей беды. Душераздирающий детский плач расколол тишину площади, и почти сразу со всех сторон начали стекаться новые фигуры.

Они были похожи на людей лишь издали. Ветер срывал с безликих фигур песчаную пыль, сглаживал и без того едва различимые человеческие черты, края одежд осыпались, и на глазах Теодора фигуры превращались в жуткие воспоминания о людях, умерших задолго до его рождения. Казалось, ещё одно мгновение — и эти существа окончательно рассыплются сами собой.
Но оружие в их руках выглядело совсем иначе. Ржавые сабли, копья и топоры были настоящими.
Сталь пережила своих хозяев. И смерть, которую она могла принести, тоже оставалась вполне настоящей.

Теодор только успел крепче сжать посох, когда краем глаза заметил стремительное движение. Пожилой человек в старом тюрбане уже занёс над ним широкий крестьянский серп.
Уклониться он попросту не успевал. Чисто машинально Теодор вскинул посох обеими руками, словно надеялся прикрыться им от неизбежного удара.
Раздался сухой треск. Лезвие с силой врубилось в дерево, глубоко застряв в древке. Толчок оказался настолько мощным, что Теодор не удержался на ногах и тяжело упал на спину, продолжая обеими руками судорожно сжимать своё единственное оружие.

Несколько бесконечно долгих мгновений старик неподвижно смотрел на пустую ладонь. Потом отпустил рукоять серпа и бросился вперёд. Пальцы, больше похожие на высохшие ветви, сомкнулись на горле Теодора с неожиданной, нечеловеческой силой. Воздух мгновенно закончился.
Теодор отчаянно вцепился в чужие запястья, пытаясь разжать мёртвую хватку, однако пальцы лишь сильнее впивались в кожу. Он ударил противника коленом, попытался оттолкнуть его плечом, несколько раз почти вслепую пнул ногой, понимая только одно — если сейчас не вырваться, следующей возможности уже не будет.

В какой-то момент хватка едва заметно ослабла. Этого оказалось достаточно. Теодор из последних сил рванулся в сторону, столкнул противника с себя и, судорожно хватая ртом воздух, успел подняться на одно колено. Полностью выпрямиться он уже не успел.
Безликий старик вновь метнулся к нему с той же самой неумолимой решимостью, с какой, должно быть, тысячи лет назад бросался на врагов своего города.
Теодор инстинктивно взмахнул посохом. Только теперь это был уже не посох. Застрявший в древке серп превратил его в нелепое подобие алебарды, которым Теодор совершенно не умел пользоваться. Он даже не целился. Он просто отчаянно пытался удержать между собой и противником хоть какое-то расстояние.

Лезвие описало широкий полукруг. Послышался сухой, почти деревянный хруст и голова старика слетела с плеч. Тело ещё мгновение продолжало стоять, потом без единого звука осыпалось на мостовую бесформенной кучей песка, словно никогда и не было ничем иным.

Несколько секунд Теодор просто стоял, тяжело дыша. Руки дрожали так сильно, что он едва удерживал посох с застрявшим в нём серпом. Он медленно отступил к ближайшей каменной стене, машинально прижимаясь к ней спиной, и только теперь осознал, что вокруг бой уже разгорелся в полную силу.
Если эти существа действительно были лишь воспоминанием прошлого, то прошлое, похоже, совсем не собиралось отпускать незваных гостей живыми.

...

Терон Миттар:

Все случилось слишком быстро. Терон не успел даже подумать, как город, который еще секунду назад казался спокойным, превратился в кипящий котел. Безликие фигуры наступали со всех сторон, и их движения были резкими, неестественными, словно они двигались во сне, но просыпаться не собирались.
Терон выхватил нож и инстинктивно пригнулся, когда мимо просвистела сабля. Он не видел, кто именно на него напал, – он просто почувствовал движение и отшатнулся в сторону, ударив локтем в ту сторону, откуда пришел удар. Локоть встретил пустоту, и Терон понял, что противник уже перестроился.

Он не был воином. Он не умел красиво фехтовать или уклоняться с грацией. Он был торговцем, привыкшим к тому, что его оружие – язык и счет. Но когда на тебя надвигаются десятки безликих существ с саблями, остается только одно: выживать.
Он сделал шаг вперед, сокращая дистанцию, и нанес удар ножом – короткий, резкий, почти отчаянный. Острие вошло в песчаное тело, и Терон почувствовал, как оно рассыпается под его рукой. Он отдернул нож, не дожидаясь, пока рукав застрянет в этой массе, и отскочил назад.

– Дерьмо, – прошептал он, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. – Они не чувствуют боли. Как с ними бороться?

Еще один удар, еще один – он перехватывал движения нападающих, стараясь не дать им загнать себя в угол. Но их было слишком много. Они не кричали, не рычали, не издавали ни звука, кроме сухого шороха, когда их тела осыпались после ударов. И каждый раз, когда он добивался одного, на его месте появлялись двое новых.
Терон вытер пот со лба и оглянулся в поисках хоть какого-то укрытия. Он заметил кучу бочек у стены и начал отступать к ним, прикрываясь ножом и выставляя руку вперед, чтобы защитить лицо от случайного удара. В груди горело от напряжения, мышцы ныли, и он чувствовал, что долго не продержится. Он не герой, не воин, он просто человек, который хочет выжить и вернуться к своим расчетам, к своему псу и к своей обычной жизни.

– Ну же, ребята, – выдохнул он, сжимая рукоять ножа до боли в пальцах. – Вы бьете, а я бегу. Только дайте мне немного времени.

Он отбил еще один удар, отскочил, споткнулся о камень и чуть не упал, но удержался на ногах, цепляясь за край бочки. В этот момент кто-то из безликих схватил его за плечо, и Терон резко развернулся, вонзая нож в его руку. Песок брызнул в лицо, и он закашлялся, но не отпустил оружие. Он чувствовал, как в руке пульсирует боль, как деревянная рукоять ножа впивается в ладонь, и как каждый новый удар отзывается в суставах. Но он держался, потому что не знал, что еще мог сделать.

– Чтоб в тебя верблюд плюнул! – выдохнул он, снова уклоняясь от удара. – Господин комиссар, если у вас есть план, сейчас самое время!

Он оглянулся на Эрла, на Остина, на Лауру и увидел, что они тоже сражаются, что бой идет не только у него. И это немного успокоило его, хотя страх все еще сжимал грудь. Он не был героем, но он был жив, и пока он жив, он мог пытаться. Он мог бороться. И он боролся, насколько хватало его сил и умений. Его нож был мал, противники безлики, и он чувствовал, как усталость начинает наваливаться на плечи, но он держался, потому что знал – сдаваться нельзя. В этом городе сдаваться означало стать таким же, как они, – безликим, пустым, забытым. Он сжал рукоять ножа и снова шагнул вперед, готовый защищаться и нападать, пока его руки держат оружие, пока есть силы, чтобы стоять.

...

Остин Дессен:

Остин успел сделать всего один шаг, когда всё вокруг сорвалось. Женщина уже тащила Антею прочь. Страж рванул Агнию за волосы. Зейн встретил первых противников. Эрл выхватил Райошесс ещё до того, как ударили первые клинки. Из переулков наперерез экспедиции уже безмолвно и страшно бежали другие солдаты, на ходу обнажая идеально заточенные, осязаемые клинки. Для них Последняя Битва, закончившаяся тысячи лет назад, только что возобновилась.
- Эрл! - коротко бросил Остин.
Ответа привычно не последовало, но Райошесс описал широкую дугу, рассекая первого Забытого почти пополам. Тело рассыпалось тяжёлым песком... и тут же начало собираться обратно.
- Бесполезно, - спокойно произнёс Эрл, принимая следующий удар.
Остин в это же время встретил первого противника прямым ударом в грудь. Никакой крови или костей - только песок. Сзади закричала Агния, слева Антея вырывалась из каменной хватки женщины. Зейн отступил, пропуская удар. Остин отбил саблю одного из стражей, вторым движением отсёк ему руку... рука рассыпалась. Дессен пнул по выпавшей сабле, загоняя её к стене дома. Рука Забытого уже собралась вновь, но сабля так и осталась лежать у стены. Страж, словно не замечая этого, повторил тот же рубящий замах пустой рукой. Остин на долю секунду задержался на его движении. Этого хватило, чтобы понять, то они не убивают - они повторяют то, что делали когда-то раньше.
Он резко отступил на шаг. Взгляд скользил по площади быстрее их сабель. Женщина не пыталась задушить Антею - она закрывала её собой. Старик продолжал "рубить" одним и тем же движением. Ребёнок кричал, не переставая. Все они... делали одно и то же.
Одно. И то же. Снова. И снова. И снова. Будто застыли в последнем движении своей жизни. Словно бесконечно исполняли последний приказ.
Где-то совсем рядом прозвучал голос Лауры, но Остин её почти не слышал. Он смотрел только на лица. Вернее, на их отсутствие. Не люди и не нежить. Не Искажение - просто не завершённый цикл. И они остались внутри собственного долга.
Эльмареф едва заметно дрогнул, руны на клинке начали медленно разгораться, отражая крепнущее намерение своего носителя. Он шагнул в центр площади - несколько клинков одновременно повернулись к нему. Остин обеими руками вонзил меч между каменных плит. Сталь вошла без сопротивления, словно земля искала именно этого. Руны вспыхнули золотом приказа Королей. Пространство дрогнуло. От клинка во все стороны сквозь стены домов, сквозь нападающих песчаных воинов, сквозь саму растрескавшуюся землю разошлись волны золотого света. Этот свет не обжигал - он возвращал вещам их настоящее место, разделяя на то, что существует по праву, и на застрявшее прошлое. Порядок остановил нападающих. Стеклянная пыль застыла в воздухе. Меч Остина зафиксировал их фантомную природу, превратив зыбкие призрачные сущности в плотные, осязаемые тела, привязанные к текущей секунде. Они были удержаны, заперты в реальности, но всё ещё живы своим древним горем.
Голос Остина прозвучал негромко, но его услышал каждый в городе.
- Ваш долг исполнен. Служба окончена. Эрл, отпусти их.

...

Мина де Шеврёз:

Ещё три дня пути добавили Мине информации. Кто-то ест быстрее, кто любит, чтобы чай был обжигающе горячий, кто даёт ему остыть. Кто с удовольствием пьёт утром сырое яйцо, а кого от этого зрелище передергивает. Девушка старалась создать максимально хорошее питание в этом переходе. Силы им терять было нельзя, особенно семерым, которым приходилось спасать материк. А провианта было достаточно, по крайней мере, так её уверил Терон.
А может это действительно был её талант, как там ей сказал господин Шайергер, заставив смутился, но вызвав приятную теплоту в сердце:
'
Видимо Мина относилась как раз к тем людям, которые любят похвалу, а не критику и тогда их просто не удержать.
Вот только по себе Мина стала чувствовать,, что в ней накапливается усталость. Но её главное дело не страдало и это пока было неважным.
Только она стала замечать, что при дневных переходах иногда проваливается в дрему. Попросила, будить, если кто заметит.
И вот именно сегодня явно уснула на своей Многоножке. Открыла глаза, когда поняла, что верблюдица остановилась. Открыв глаза, увидела что караван находится внутри города, которого точно не предполагалось. А вокруг люди... Или нелюди, но явно не простые и опасные. Словно из песка, вызвавшие у девушки тихий ужас.
И хоть в страхе и со сна, но среагировала Мина быстро. Не дожидаясь пока Многоножка опустить, она сползла по боку животного, как только увидела, что Комиссар и другие вступили в бой. К стыду, за семёрку она не волновалась, а вот Терон, Тьюринг, Беккет были в большей опасности на её взгляд.
Сама она решила не мешать остальным вести бой, да и чтобы за неё не переживали, всё-таки достав нож из поясной сумы, не отпуская упряж верблюдицы, прижалась спиной к стене какого-то здания, выставил оружие вперед, понимая что оно её не спасёт, если до неё доберутся.
От крика и плача ребёнка , стоящего у колодца в душе девушки всё перевернулось. К страху добавилась боль.
А потом она увидела вспышку Света госпожи Агнии.



Опустившая в углу девушка была рядом и Мина рванулась к ней.
Она не понимала, что напугало Свет, но была уверена, что их жизнь сейчас зависят именно от света и мечей воинов. Мужчины справятся, - прошептала, обнимая Агнию
и твердят ей: - Всё хорошо, вы спасли меня, все хорошо. Вас ранили? - быстро уточнила, одновременно проверяя грудной карман, где лежали зелья .

Прямо впереди них после отчаянного боя упал эмир.


Сжав плечо Агнии, Мина прошептала:

- Я сейчас, быстро, медлить нельзя, лучше помогите, Агния- уже стаскивая ленту с волос, пригибаясь, быстро побежала к парню, стараясь ни с кем не столкнуться . Решив, что никуда не будет перетаскивать принца, просто перетянула лентой бедро парня выше раны и доставая флакон с зелье, капсула на рану. Стараясь не больно похлопывая по щекам попыталась привести в себя эмира
и только тогда заметила, как убитый им враг снова стал собираться в целое и опасное.

Ну тут ничего другого ей не осталось, как громко закричать:
- Помогите!!!


Если где-то мимо, исправлю

...

Эрл Тайринфер:

Эльмареф вошел в землю. Золотые руны, разбегаясь по каменной мостовой, охватили всю площадь. Песчаные фигуры замерли, их клинки больше не двигались. Песок перестал осыпаться, даже ветер остановился.
Голос Остина звучал спокойно и ясно.

Эрл посмотрел на Остина. Пальцы крепче сомкнулись на рукояти Райошесса.
- Благодарю.
Эрл поднял Райошесс острием к небу. Лезвие вспыхнуло белым. Не ослепительно - спокойно, очищающе.
Свет коснулся ближайшего воина. Тот вздрогнул, словно сделал вдох. Песок осыпался с лица и под ним на короткое мгновение проступили усталые человеческие черты. Свет волной бежал по фигурам, освобождая их от прошлого. Мир согласился с решением Эльмарефа и милостью Райошесса. Песок осыпался к ногам, возвращая пустыне ее детей. Ветер осторожно поднимал золотистые крупинки и уносил их за стены города. Последний силуэт растворился в свете.
Райошесс медленно погас и Эрл опустил клинок.
Некоторое время он смотрел на пустую площадь, затем повернулся к Остину.
- Хороший приказ. Теперь они свободны.

Эрл убирал Райошесс, когда услышал тяжелое, неровное дыхание. Он резко обернулся. Зейн лежал на мостовой, Мина зажимала рану на его бедре, но кровь продолжала сочиться между пальцами.
Он оказался рядом в несколько быстрых шагов.
- Мина, убери руки.
Юноша поднял на него помутневший взгляд. Не дожидаясь ответа, Эрл перехватил запястья девушки и отвел их в сторону. Кровь ударила сильнее. Он мгновенно оценил рану - не смертельная, но ещи немного - и станет такой. Эрл сорвал с плеч длинную перевязь, быстро сложил ткань в плотный валик и с силой прижал ее прямо к ране.
- Терпи.
Зейн резко втянул воздух сквозь зубы. Эрл не посмотрел ему в лицо.
- Больно - значит, живой.
Одной рукой продолжая удерживать давление, другой он уже вытаскивал ремень. Широкий кожаный пояс лег выше раны. Эрл просунул под него ножны кинжала, сделал оборот. Еще. И еще один. Пока кровь не стала течь заметно слабее. Только тогда он коротко выдохнул, распустил ленту и вернул ее Мине.
- Спасибо.
Он обернулся на Остина.
- Кровь остановил.
Потом перевел взгляд и задержал его на мужчине, раскинувшегося у стены дома в нелепой позе.
- Лекаря у нас больше нет, - констатировал Эрл.
Он посмотрел на Зейна.
- До лагеря я тебя донесу, а может и не придется. Лаура!
Он осторожно проверил, держится ли повязка.
- Жить ты все равно будешь.

...

Терон Миттар:

Гул сражения стоял такой, что он с трудом различал собственные мысли. И вдруг сквозь этот шум, сквозь звон стали и сухой шорох осыпающегося песка он услышал крик. Женский голос, высокий, испуганный: «Помогите!»

Терон резко обернулся, пытаясь понять, откуда он исходит. Он переводил взгляд с одного конца площади на другой, но из-за движения, пыли и мелькающих фигур он не мог разобрать, кто именно кричит. Сердце забилось чаще, и он на мгновение отвлекся от своих противников, пытаясь уловить направление звука.

Он заметил движение у одного из домов – фигура пригибалась к земле, что-то делала с телом, лежавшим на камнях. Это была Мина. Он узнал ее по движению, по тому, как она быстро перевязывала ногу парня, который лежал на земле. Рядом с ней, в нескольких шагах, песчаная фигура, которую, как он понял, кто-то из них только что сразил, начала снова собираться воедино.

Терон хотел крикнуть, чтобы предупредить, но в этот момент золотой свет, исходящий от меча Остина, разлился по всей площади. Время замерло. Безликие фигуры застыли в своих движениях, и крик Мины, который еще мгновение назад разрывал воздух, затих, поглощенный этим светом.

Город замер. Терон почувствовал это всем телом – золотой свет, разлившийся от меча Остина, прошел сквозь него, не причиняя боли, но оставляя после себя странное ощущение, будто время остановилось на мгновение. Он замер, сжимая нож в руке, и перевел дыхание. Безликие фигуры, еще секунду назад надвигавшиеся на него, застыли в своих движениях. Женщина, тащившая Антею, остановилась, сжимая ее плечо, но, не пытаясь больше увести ее. Ребенок у колодца замолчал, и его крик оборвался так же внезапно, как и начался.

Терон медленно опустил нож и перевел взгляд на Остина. Комиссар стоял в центре площади, вонзив меч в землю, и от клинка расходились золотые волны, которые окутывали все вокруг. Терон не понимал, как это работает, но он видел, как безликие фигуры начали меняться. Стеклянная пыль, из которой они были сотканы, начала оседать, и их очертания становились все более размытыми, словно они таяли на глазах.

Он услышал голос Остина, спокойный и твердый, который разнесся по всей площади:

Терон перевел взгляд на Эрла, который уже опускал свой меч. Свет, исходящий от Райошесса, потускнел, и воин медленно убрал клинок в ножны. Безликие фигуры, застывшие в своих движениях, начали медленно распадаться – не с шумом, не с криком, а тихо, почти незаметно. Они превращались в песок, который оседал на камни, словно их никогда и не было. Женщина, державшая Антею, мягко разжала пальцы, и в последний раз ее безликая голова повернулась к ней, будто она хотела что-то сказать, но не смогла. Ее тело рассыпалось, оставляя лишь легкий след на камнях. Ребенок у колодца исчез, растворившись в воздухе, и его крик затих, уносясь в темноту.

Терон опустил нож, чувствуя, как дрожат руки. Он провел ладонью по лицу, стирая пот и пыль, и медленно выдохнул. Он смотрел, как оседает песок, как город, еще секунду назад полный движения, становится пустым и тихим.

Миттар выпрямился, чувствуя, как дрожат руки, и подошел к Мине, спотыкаясь о камни.

– Все кончилось, – сказал он хрипло, глядя на нее. – Ты… он… в порядке?

Он опустился рядом, на корточки, и посмотрел на Зейна. Парень был бледен, но дышал ровно, его рука была перевязана. Терон перевел взгляд на Мину и тихо добавил:

– Я слышал твой крик. Я хотел подойти, но… там было слишком много. Прости. Но ты справилась сама. Молодец.

...

Лаура Эдельхардт:

❝ — ...Ну или для взрыва луны...
— Никакого взрыва луны!
— Вот зануда, всю тему обломает.❞
Стражи галактики (Guardians of the Galaxy)



Чем масштабнее и сложнее аномалия, тем дольше придется искать исходную точку. Это место словно потерялось во времени, эти осколки нэкроэнергии могли сохранять материальную форму, и это по-своему любопытно. Улицы, дома, крыши, стражи на стенах, глина, потертая с течением времени, Храм вдали. И постоянно вращающиеся воронки у центрального сооружения. Замкнутое пространство с переплетениями локальных "провалов", линии маны словно спутанный клубок, и разбирать каждую приходится по очереди, от ближних к дальним. Анализ структуры. Рядом исходной точки нет, она или почти угасла, когда Хранители погрузили в стазис континент и теперь неправильная аномалия редкого ранга, или не успела сформироваться до конца. Лучше бы первое - иначе искать ее придется долго. Ставлю лук перед собой, нижнее плечо врезается в глину крыши. Хаотичные точки и линии, круги и спирали, постоянно сменяющие друг друга пласты времени... Только одна линия будто пыталась зарыться в песок, как Плотва. Вот ты где... Далековато, за Храмом, за тремя кругами внутренних стен. Значит, бить буду Металлом, в усиление - Молния. Скрипит тетива и артефакт выравнивается, острия двух стрел из угольно-черной стали срываются, поднимая воздушную волну. Отдача осталась почти такой же - добавились руны под Хаос, но с Истоком я сильнее, чем была до него.

Вместе с ударом, разметавшим в стороны камни оборонительных сооружений и отчаянной пульсацией поврежденного источника аномалии, что распадался под треск разрушительной Молнии, ощущались изменения в структуре - Эльмареф возвращал Порядок, и следом вспыхнул ослепительно-белый свет Райошесса. Концентрация некроэнергии уменьшалась, как и концентрация воронок в воздухе. Древний город возвращался туда, где было его место - в прошлое. Возвращаться было проще - порывы ветра слушались гораздо лучше, окружающие миры снова текли тонкими ручейками энергии, питая Исток. Мда... минус лекарь, а мелкий эмир получил довольно опасную рану.

- Будет-будет. Куда он денется, песчинки нормально пора складывать, а не как боги на душу положат. Руну себе оставь, как я вижу у Хранителей занятное чувство юмора. И вообще оставь... Я еще сделаю.
Лук прислонила к стене, сейчас мне нужны обе руки, а тратить телекинез на удержание артефакта в вертикальном положении - трата маны. Хммм... круг исцеления вспыхнул сразу, так, как и должен. Эта часть Южного материка пришла в равновесие. Зеленый, золото, три сектора с белоснежным - в основе "Иса", после пирамиды Райшшана вода больше не утекала и не поднималась волнами цунами. Исток Хаоса преобразовывал ману в пространстве в нейтральную целительскую, еще два круга как заготовка - мало ли, кого еще задели.
- И Стррэндж, напомни мне еще, когда выберемся, что за когти Росомахи ты мне советовала.
Огонь всегда чувствует Огонь, а интуиции я привыкла доверять - она пока ни разу не подводила.

...

Зейн Халид Эхнатон:

Темнота отступала неохотно, утягивая за собой обрывки кошмара, в котором песчаные стражи бесконечно заносили над ним ржавые сабли. Первым, что вернуло Зейна к реальности, был резкий, хлесткий шлепок по щеке, а за ним - сильный запах горьких трав и холод в районе бедра. Юноша судорожно втянул в себя воздух и распахнул глаза. Над ним, испуганно всматриваясь в его лицо, склонилась Мина. Ее лента уже была затянута на его ноге выше раны, а в руке был пустой флакон из-под целительского зелья.

- Мина... - слабо выдохнул Зейн, пытаясь приподняться на локтях, но тут же замер от новой вспышки боли.

Краем глаза он успел заметить, как прямо за спиной архивариуса поверженный им страж, бесшумно начал собираться из праха обратно в единое целое. Сабля монстра уже была занесена. Зейн похолодел, инстинктивно потянувшись к пустому поясу, но в этот момент город Забытых содрогнулся. Золотые руны Эльмарефа живыми молниями вошли в каменную мостовую, растекаясь по всей площади. Время словно остановилось: страж за спиной Мины замер, застыл ветер, песчинки замерли в воздухе, не смея падать. А затем раздался спокойный, ясный приказ Комиссара:

«Ваш долг исполнен. Служба окончена. Эрл, отпусти их».

Сквозь пелену слабости Зейн завороженно смотрел, как Избранный поднимает Райошесс и клинок вспыхивает очищающим белым светом. Волна этого милосердного сияния покатилась по площади, касаясь застывших фигур. И песчаные монстры дрогнули. С безликого Стража, что едва не убил Зейна, осыпалась песчаная корка - на долю секунды под ней проступило усталое, бесконечно измученное лицо древнего воина, совершившего свой последний вдох. Свет освобождал их. Южный материк принимал обратно своих детей. Песок послушным золотистым дождем осыпался к плитам мостовой, и проснувшийся пассат Нэхид осторожно подхватил эти крупицы, унося их высоко в небо, за белые стены города. Последний силуэт растворился в воздухе, оставив после себя лишь звенящую, чистую тишину свободной земли.

Райошесс погас и тяжелые шаги заставили мостовую вздрогнуть. Эрл оказался рядом в мгновение ока.

Зейн поднял на него помутневший, непонимающий взгляд. Эрл действовал с точностью бывалого бойца: сорвал с плеч длинную перевязь, скрутил в плотный валик и прижал ткань к рассеченному бедру. Зейн резко, со свистом втянул воздух через зубы, с силой сжимая пальцы в кулаки. Глаза застлали слезы, серебряные браслеты на руках отчаянно звякнули о мостовую. Эрл методично затягивал широкий кожаный пояс выше раны, не обращая внимание на его боль. С каждым новым оборотом импровизированного жгута пульсирующая боль уступала место глухому онемению. Эрл коротко выдохнул, распустил намокшую ленту и вернул её Мине. У Зейна не было сил даже поблагодарить, а Избранный спокойно объявил о потере лекаря. Каждое его слово отзывалось в груди юноши странной, колючей смесью уязвленной гордости и глухой благодарности. Он, наследник Эхнатонов, который должен был вести их через пустыню, едва не погиб в первом же бою с ее призраками.

Раздался над головой уверенный, насмешливый голос мастера Лауры. Зейн с трудом повернул голову. Она развела руки, и пространство вокруг них заискрилось. Вспыхнувший круг исцеления - идеальное сплетение зеленого, золотого и чистейшего белого света мягко коснулся его израненного тела. Хаос послушно превращался в чистую целительскую ману, возвращая материку равновесие, а Зейну - силы. Тепло магии Лауры начало медленно стягивать края раны, и юноша, прикрыв глаза, впервые за этот бесконечный день облегченно выдохнул.

- Спасибо. Я никогда этого не забуду.

...

Антея Гея:

- Отличный выстрел, Техасец.
- Что это были за жуткие маленькие пигмеи?
- Это местные жители.
© Мумия

Я смотрю на всё это будто сквозь тонкую пелену — как будто мир на секунду стал чуть прозрачным, и сквозь него проглядывает что-то большее, чем просто битва.
Остин обеими руками вонзает меч между каменных плит. Я вижу, как сталь входит в камень без сопротивления, легко, почти жадно — словно земля сама искала этого прикосновения, ждала его тысячи лет. И в тот же миг руны на клинке вспыхивают золотом, ярким, но не слепящим — таким, каким горит рассвет над пустыней, когда первые лучи касаются песка. Это золото — не огонь, а приказ, голос Королей, дошедший до нас сквозь время.
Пространство дрожит, как поверхность воды, в которую бросили камень. От клинка во все стороны расходятся волны золотого света. Они проходят сквозь стены домов, сквозь нападающих песчаных воинов, сквозь саму растрескавшуюся землю — и я вижу это не просто как свет, а как границу: он отделяет настоящее от застрявшего прошлого. Он не сжигает, не разрушает — он возвращает вещам их истинное место.
Эти волны достигают Забытых, и я замечаю, как стеклянная пыль, висевшая в воздухе, вдруг застывает, повисает неподвижно, будто кто‑то нажал на паузу. В этот миг фантомная природа этих существ становится осязаемой: их зыбкие, размытые очертания уплотняются, становятся плотными, тяжёлыми, привязанными к текущей секунде. Они не исчезают, не рассыпаются — они просто оказываются здесь, в этом времени, и в их застывших позах столько древнего горя, что у меня внутри всё сжимается.
Голос Остина звучит негромко — но я слышу его так отчётливо, будто он звучит прямо в моей голове. И понимаю: его слышит каждый в городе.
— Ваш долг исполнен. Служба окончена. Эрл, отпусти их.
Эрл поднимает Райошесс остриём к небу. Лезвие вспыхивает белым светом — не ослепительно, не яростно, а спокойно, очищающе, как первый снег, который ложится на старую землю и стирает следы.
Свет касается ближайшего воина. Тот вздрагивает — и это движение такое человеческое, такое живое, что на секунду забываешь, что перед тобой не человек, а воспоминание. Песок осыпается с его лица, и под ним, на одно короткое мгновение, проступают усталые, измученные человеческие черты. В них столько покоя и одновременно такой глубокой усталости, что хочется отвернуться, чтобы не видеть этой боли.
Волна света бежит дальше, от фигуры к фигуре, и с каждой из них осыпается песок, обнажая на миг то, кем они были. Это не освобождение через уничтожение — это признание их пути, их долга, их боли. Мир соглашается с решением Эльмарефа и милостью Райошесса. Песок ложится к ногам, возвращая пустыне её детей.
Ветер осторожно поднимает золотистые крупинки и уносит их за стены города, будто бережно собирает последние слова этой долгой истории. Последний силуэт растворяется в свете, и на мгновение площадь становится такой тихой, что слышно, как песок пересыпается где‑то вдалеке.
Райошесс медленно гаснет, и Эрл опускает клинок. В этой тишине металл издаёт тихий, едва уловимый звук — не лязг, а скорее вздох.
И тут я слышу другой звук — резкий, натянутый, знакомый до мурашек: у Лауры скрипит тетива. Мой взгляд метнётся к ней, и я вижу, как артефакт‑лук выравнивается в её руках, будто сам ищет цель. Острия двух стрел из угольно‑чёрной стали срываются с тетивы, поднимая воздушную волну, которая на секунду разгоняет остатки песчаной пыли.
В этом движении нет спешки, нет паники — только холодная, собранная решимость. Лаура не ждёт, пока мир снова решит притвориться мирным. Она готова к тому, что тишина — это тоже ловушка.
Я всё ещё стою, не в силах пошевелиться, будто прилипла к этому месту, и смотрю, как спустя минуту Лаура опускается на колени рядом с Зейном. Он лежит, прислонённый к обломку стены, лицо бледное, сквозь пальцы, прижатые к бедру, проступает кровь — алая, слишком яркая на фоне серой пыли, осевшей на его плаще.
Лаура не тратит время на слова. Её пальцы ложатся ему на плечо, потом скользят ниже, к ране, и между ними вспыхивает мягкий, янтарный свет — не такой, как у Остина, не приказной, а тёплый, почти домашний, будто она вплетает в него не магию, а собственное упрямство. Свет проникает под ткань, растекается по коже, и я вижу, как края раны медленно стягиваются, будто время вокруг них идёт вспять.
Зейн вздрагивает, делает резкий вдох, и в этом вдохе столько облегчения, что у меня самой на секунду перехватывает дыхание. Его пальцы разжимаются, и кровь больше не сочится сквозь них. Он приоткрывает глаза, смотрит на Лауру, будто не верит, что всё ещё здесь, что мир не рассыпался на куски вокруг него.
— Спасибо. Я никогда этого не забуду… — хрипло начинает он, но Лаура только качает головой, не убирая рук, пока свет не тускнеет, не растворяется в воздухе, оставляя после себя только тишину и ровный, спокойный пульс под её пальцами.
Я стою и смотрю на это, и в груди что-то сжимается от странного, колючего чувства: от восхищения, от страха, от того, как близко мы все были к тому, чтобы потерять кого-то из своих.
Когда Лаура наконец отводит руки, она вытирает ладони о плащ, будто хочет стереть с них не кровь, а само ощущение этой тяжести. Потом поднимает на меня взгляд — в нём усталость, но и привычная дерзкая искорка, которая всегда появляется, когда опасность чуть отступает.
— И Стррэндж, — говорит она, чуть наклонив голову, и голос её звучит почти буднично, будто мы не в разрушенном городе, где только что рассыпались в песок сотни воспоминаний, а просто сидим у костра после обычной вылазки. — Напомни мне ещё, когда выберемся, что за когти Росомахи ты мне советовала.
Я моргаю, сначала не понимая, о чём она, а потом до меня доходит — тот наш разговор ещё до пирамиды, когда мы, смеясь, перебирали нелепые идеи, как бы лучше подготовиться к любой возможной беде. И от этого воспоминания, от этого резкого перехода от магии и крови к чему-то настолько обычному, у меня внутри что-то щёлкает — и я вдруг усмехаюсь, а потом выдыхаю с облегчением:
— Да ладно тебе, когти… Надо было просто маникюр сделать. Розовый. С блёстками. Вот это было бы настоящее оружие. Против такого ни один Забытый не устоял бы.
Лаура замирает на полсекунды, а потом фыркает так, что даже Зейн, всё ещё приходя в себя, слабо улыбается краем губ.
— С блёстками? — переспрашивает она, приподнимая бровь. — И что, они бы ослепли от сияния и сдались?
— Ну а вдруг? — пожимаю плечами, стараясь выглядеть серьёзной, хотя уголки губ сами ползут вверх. — В крайнем случае можно было бы использовать как сигнальные огни. Практично и стильно.
Она качает головой, но в глазах пляшут те самые искорки, которые всегда означают, что напряжение понемногу отпускает.
— Ладно, в следующий раз берём оба варианта, — решает она, вставая и отряхивая колени. — Когти и лак. На всякий случай.
И в этот момент, среди обломков, песка и тишины, которая кажется почти священной после всего, что здесь произошло, я вдруг понимаю: мы выстояли. Не потому, что были сильнее, а потому, что оказались здесь все вместе.
Лаура снова косится на меня, будто проверяя, не собираюсь ли я всерьёз включить лак для ногтей в список обязательного снаряжения.
— Только не говори, что будешь составлять новый инвентарь, — предупреждает она.
— Пока не буду, — обещаю я, подмигивая. — Но идею я записала. Где-то между «запасной плащ» и «шоколадка на экстренный случай».
Она фыркает, и этот звук звучит здесь, посреди Города Забытых, почти как музыка.


Я сегодня безжалостно отстаю. Простите(((

...

Остин Дессен:

Остин внимательно следил за действиями Эрла, одновременно слушая доклад.
– Бедро. Кровь остановил. Теперь – Лаура.
Дессен опустился на одно колено и посмотрел на юношу. Лицо Зейна было бледным, на висках выступил холодный пот, но дыхание уже не срывалось.
– Слышишь меня?
Юный принц едва прошептал одними губами.
– Да.
- Хорошо.
Зейн хотел ещё что-то сказать, виновато прикрывая глаза.
– Я...
– Потом, – спокойно перебил его Остин. – Сейчас молчи. Это приказ.
Он поднялся, глядя на то как под ладонями Лауры родилось зелёное свечение. Кровь на мостовой больше не прибывала. Эрл уже ослабил жгут и внимательно следил за состоянием Зейна. У этих двоих всё было под контролем. Каждый занимался своим делом.
Площадь изменилась. Исчезло тяжёлое, давящее ощущение застывшего времени. Город больше не цеплялся за прошлое. Над их головами хлопали крылья. Остин поднял голову. Над площадью пролетела небольшая стайка пустынных птиц, осторожно описала круг и расселась на крышах. Жизнь возвращалась в мертвый город.
Остин обвёл взглядом людей. Теодор. Антея. Мина. Терон. Беккет. Гаэль. Эрл. Лаура...
Взгляд остановился.
– Где Агния?
Мина указала рукой к крепостной стене.
Между полуразрушенной баллистой и древней кладкой, почти скрытая густой тенью, сидела Агния. Она обхватила колени руками, низко опустив голову. Даже отсюда было видно, как мелко дрожат её плечи. Остин направился к ней без спешки. Остановился рядом и несколько секунд ничего не говорил, глядя как ветер осторожно перебирает выбившиеся из-под платка светлые пряди.
Он медленно опустился рядом на корточки.
– Агния, посмотри на меня.
Ответа не последовало, но она всё же подняла заплаканное лицо. В её глазах стоял тот самый ужас, который он не раз видел у людей, понявших, что способны отнять чужую жизнь. Остин выдержал этот взгляд.
– Они бы убили тебя.
Она моргнула.
– Я не...
– Они уже были мертвы, Агния.
Он произнёс это так же спокойно, как говорил о вещах, не допускающих сомнений.
– Если бы ты не использовала Свет, сейчас мы бы с тобой не разговаривали.
Он не стал просить перестать плакать.
– Ты оплакиваешь тех, кого уже нельзя было спасти. Это делает тебе честь, – он ненадолго замолчал. – Но не заставляй ждать тех, кого ещё можешь спасти.
Остин поднялся и протянул ей руку, не настаивая – просто предлагая подняться.
– Пойдём.
Когда они подошли к остальным, Лаура как раз завершила лечение. Зейн уже смог самостоятельно сесть, хотя лицо его всё ещё оставалось непривычно бледным.
Остин дождался, пока юноша поднимет на него взгляд.
– Идти сможешь?
Тот осторожно пошевелил ногой, болезненно поморщился, но кивнул.
– Хорошо.
Дессен осмотрел древний город ещё раз. Теперь это был просто тихий, пустой город. Свободный. Он перевёл взгляд на раскрытые ворота. Створки стояли распахнутыми настежь.
– Здесь мы не останемся, - негромко сказал Остин. - Аномалия исчезла, но обследовать весь город до темноты мы не успеем. Проверять, не осталось ли других сюрпризов, ночью я не собираюсь.
Он посмотрел на Эрла.
– Поможешь Зейну.
Затем на остальных.
– Лагерь разобьём за стенами. В пределах видимости ворот.
Ещё раз окинув взглядом пустую площадь, Остин коротко склонил голову перед людьми, которые столько веков продолжали исполнять приказ, давно потерявший смысл. После этого он первым направился к выходу, к животным. За его спиной ветер легко прошёл по древним улицам. На одно короткое мгновение Остину показалось, будто среди опустевших домов прозвучал спокойный человеческий смех. Затем стих и он, уступив место одному лишь ветру.

...

Теодор Шайергер:

Теодор ещё несколько секунд продолжал стоять, прижавшись спиной к холодной каменной стене, хотя вокруг уже затихал звон оружия. Пальцы по-прежнему судорожно сжимали посох, из которого под нелепым углом торчал намертво застрявший серп. Только теперь, когда опасность наконец отступила, он почувствовал, как сильно дрожат руки.
Несколько раз глубоко вдохнув, Теодор осторожно опустил взгляд на песок у своих ног. Там уже не осталось ни старика, ни следов короткой отчаянной схватки. Только небольшая бесформенная кучка светло-жёлтого песка, которую ветер понемногу разносил по мостовой.

Он осторожно поставил конец посоха на мостовую и, прижав его ногой, обеими руками попытался высвободить серп. Лезвие засело настолько крепко, что поддалось только после нескольких безуспешных попыток. Теодор некоторое время молча смотрел на покрытую зазубринами сталь, а затем без всякого сожаления отбросил её в сторону.
Лишь теперь он заставил себя оглядеться.

Площадь выглядела так, будто здесь только что пронёсся ураган. Вместо безликих жителей повсюду лежали небольшие песчаные насыпи, ветер уже начинал стирать следы недавнего боя, а среди своих спутников Теодор почти сразу заметил пустоту, которую невозможно было не заметить. Лекаря не было.
Он перевёл взгляд на Остина.

— Мы... потеряли его?

Вопрос прозвучал почти шёпотом, хотя ответ и без того был очевиден. Некоторое время Теодор молча смотрел туда, где лежал человек, сопровождавший экспедицию с самого начала.
До сих пор всё происходившее казалось каким-то невозможным, словно дурной сон или очередное испытание. Хотелось дождаться, когда кто-нибудь скажет, что всё это было лишь мороком, и безликие жители снова превратятся в обычных прохожих. Но человек у стены не поднимался.

Теодор медленно отвёл взгляд.

— Жаль... — произнёс он почти неслышно. Больше сказать было нечего.

Площадь постепенно пустела. Ветер уже разносил песок, в который превратились Забытые. Где-то неподалёку Остин отдавал распоряжения, Лаура с Миной хлопотали над раненым... Он снова посмотрел на посох, провёл ладонью по глубокой зарубке и только теперь по-настоящему осознал, насколько близко сегодня подошёл к собственной смерти. Если бы удар пришёлся всего на ладонь левее, Талеоне пришлось бы получать совсем другие письма.

Эта мысль заставила его невольно прикрыть глаза.

"Спасибо..."

Он и сам не смог бы сказать, кому мысленно произнёс это короткое слово. Наверное, жене, которая тогда с неожиданным для неё самой упрямством настояла, чтобы он непременно взял этот посох с собой. Тогда Теодор лишь улыбался её заботе, считая подарок приятным, но совершенно излишним. Теперь же гладкое дерево с единственной глубокой зарубкой казалось ему самым дорогим предметом во всей экспедиции.

Он крепче сжал посох, глубоко вдохнул и наконец заставил себя отвернуться от площади.

...

Терон Миттар:

Он сидел на корточках у стены, глядя на опустевшую площадь. Бой стих. Город, еще минуту назад полный движения и криков, теперь стоял в тишине, нарушаемой лишь редкими порывами ветра. Он смотрел на песок, который медленно оседал на камни, и чувствовал, как внутри него поднимается что-то тяжелое, что он не мог объяснить.
Терон думал о том, как все начиналось. Как он шел к Шайергерам, как нахально продавал себя, как думал о деньгах, о славе, о том, как будут передавать из уст в уста его имя: «Терон Миттар? Ах да, тот самый, кто снабжал экспедицию и выжил в пустыне». Он хотел заработать, хотел отличиться, хотел, чтобы о нем говорили.
А теперь он сидел здесь, в городе Забытых, и в груди у него было пусто. Он не знал, зачем он вообще ввязался в это. Ради денег? Но он уже понял, что деньги не спасают от смерти. Ради славы? Но слава не стоила того, чтобы видеть, как люди, которые были с ним рядом, превращаются в песок.
Миттар перевел взгляд на лекаря, который лежал на камнях, неподвижный, безмолвный. Еще час назад он говорил с ним, шутил, проверял припасы. А теперь его не было. И Терон вдруг понял, что смерть не выбирает героев. Она приходит к тем, кто просто оказался рядом. К таким, как он сам.
Он сжал пальцы, чувствуя, как они дрожат, и тихо, почти шепотом, сказал себе:
– Зачем я сюда поехал? Деньги? Я мог бы заработать и в Ильвериме. Слава? Кому нужна слава, когда ты лежишь в песке и никто даже не знает, как тебя звали?
Он провел рукой по лицу и уставился в землю, чувствуя, как в груди разрастается усталость, смешанная с горечью. Он больше не хотел быть героем. Он хотел просто вернуться домой, к своему псу, к своей жизни, где смерть была чем-то далеким, а не тем, что может случиться в любой момент.
– Я не думал, что здесь будут умирать обычные люди. Такие, как я. Я думал, что это будет приключение, что я вернусь и буду рассказывать истории. А теперь я сижу и смотрю на тело человека, который просто делал свою работу.
Он замолчал, глядя в одну точку. Рядом, в отдалении, кто-то говорил о палатках, о воде, о том, что нужно успеть до темноты. А Терон все смотрел на город, и думал о том, что это путешествие изменило его больше, чем он готов был признать. Он больше не был просто торговцем, который ищет выгоду. Он был человеком, который увидел смерть вблизи. И она не казалась ему чужой. И это было страшнее всего.

***

Из ворот города выезжали молча. Верблюды ступали осторожно, словно тоже чувствовали тяжесть произошедшего. Терон ехал в середине колонны, не поднимая глаз. Перед ним на верблюде сидел лекарь – вернее, его тело, укрытое плащом, привязанное к седлу так, чтобы не упало.
Когда ворота захлопнулись за их спинами, он поднял голову и оглянулся. Город остался позади – серый, безмолвный, застывший в своем тысячелетнем сне. И в этом сне остались те, кто уже никогда не проснется.
Терон провел рукой по лицу, стирая пыль, и перевел взгляд на Остина, который уже отдавал распоряжения. Он услышал его голос: «Лагерь разобьем за стенами. В пределах видимости ворот».

Он спешился, когда они остановились на небольшом возвышении, откуда хорошо просматривались и стены, и дорога назад. Миттар помог снять тело лекаря с верблюда и, не говоря ни слова, начал разбирать вьюки. Все было как всегда: палатки, веревки, бурдюки. Но внутри у него все дрожало.

Когда они хоронили лекаря, Миттар стоял чуть поодаль. В песках, за городскими стенами, нашли место – ровное, без камней, где ветер не выдувал яму. Терон не говорил, не просил, но пошел с ними. Он не был близок с лекарем, но он был одним из них. Обычный человек, как и он сам.
Он смотрел, как тело опускают в песок, как его укрывают легкой тканью, чтобы не оставлять без покрова. Кто-то прошептал короткую молитву. Терон молчал. Он стоял с опущенной головой и думал о том, что этот человек, возможно, не хотел умирать в пустыне. Может, он тоже думал о деньгах или о том, чтобы увидеть что-то новое. Но теперь он лежал здесь, в глубине песков, где его тело будет медленно превращаться в песок, как те Забытые.
Когда яму засыпали, Терон подошел ближе и некоторое время просто стоял, глядя на свежий след. Потом он снял с пояса книжку, открыл ее и написал: «Лекарь. Погиб в городе Забытых. Похоронен в песках у стен».
Он не знал, зачем он это сделал. Может быть, чтобы не забыть. Может, чтобы знал, что этот человек был здесь, с ними. Он захлопнул книжку и, не оборачиваясь, пошел к лагерю. Внутри него было пусто, но где-то на дне этой пустоты зажглась маленькая, тихая решимость: он не позволит себе забыть, зачем он здесь. Даже если ответа на этот вопрос у него не было.

...