Слово джентльмена

Алистер Беннет:

- Ну, полагаю, что да, - задумавшись, ответил Алистер.

Странно, ему и в голову не пришло, что можно просто так выбрать имя и положиться на удачу. Он привык тщательно разбираться в каждом вопросе и не действовал наугад. Этой малышке удалось его озадачить.

- Наверное, есть разные методы, - в конце концов сказал Алистер. - Можно разузнать всё о лошадях и жокеях, даже о типе почвы на ипподроме, ибо это тоже может повлиять на исход. Сделать ставку на основе чёткого расчёта...

И в итоге всё равно проиграть, - пронеслось в голове. Ибо он на опыте не раз убеждался, что всё предусмотреть невозможно. Как бы сильно этого иногда не хотелось.

- И всё равно проиграть, - усмехнувшись, ответил он сам себе, смиряясь с тем, что человек не всесилен. - А можно положиться на удачу. Удача, говорят, частенько благоволит смельчакам.



Он достал поднос со стойки, чтобы девушкам было удобнее.

...

мисс Фрэнсис Кортни:

Фрэн внимательно слушала, что говорил мистер Беннет, и радовалась, что тетушка занята с его матушкой, и не слышит их разговора, потому что Фрэнсис было очень интересно, но она прекрасно понимала, что юным леди ни слушать, ни говорить о таком не пристало.
– Еще, возможно, зависит от наездника, – подумала вслух Фрэн. – я не о его умении. Вернее, не только о нем, а о весе, например, маленького и легкого легче нести коню. О его умении собраться, настроиться. Мне кажется, от настроения зависит многое. Можно все вычислить, – и проиграть., – подумала она и только хотела сказать это вслух, как мистер Беннет озвучил ее мысли.

Фрэн улыбнулась.
– Брат говорит, Фортуна благоволит смелым и влюбленным, – Фрэнсис испуганно ойкнула и замолчала. Хорошо, что мистер Беннет перевел тему и предложил девушкам пирожные. У Фрэнсис разбежались глаза: хотелось всего и сразу, но она мужественно сдержала себя и выбрала то, что с ягодами.

...

Г.Уилтшир, граф Кавендиш:

Разговор вокруг ещё держался на скачке — победа уже была признана, поздравления сказаны, но обсуждение не спешило стихать, переходя от подробностей к оценкам и обратно.
Грегори слушал вполуха. Достаточно, чтобы поддержать беседу при необходимости, и недостаточно, чтобы действительно в неё включаться.

Взгляд скользнул в сторону — туда, где стояла мисс Ярвуд с младшей сестрой. Не случайно. И не впервые.
Она не делала ничего особенного — и, возможно, именно поэтому выделялась. Не стремилась быть замеченной, не пыталась удержать внимание, и при этом притягивала к себе взгляды. Его так точно. Вчерашний вальс вспомнился слишком легко — не как событие, а как ощущение, давно забытое, в котором всё складывалось идеально. Слишком идеально, чтобы забыть.
Он чуть повернулся к Сэвиджу:
— Прошу прощения.

И, не дожидаясь ответа, вышел из круга, оставляя друзей завершать разговор без него. Всего несколько шагов, без спешки, но и без колебаний. Подходить «случайно» он не собирался.

Грегори остановился на расстоянии, которое не оставляло сомнений в намерении, и поклонился:
— Мисс Ярвуд.

Отводить взгляд в угоду политесу? Вот ещё. Смотреть на мисс Ярвуд доставляло ему удовольствие. И недоумение. Почему он раньше её не замечал?
— Должен признаться, — произнёс он, — вы задали слишком высокую планку на вчерашнем балу.
Короткая пауза.
— И это начинает доставлять неудобства.

Лёгкая тень улыбки — ровно настолько, чтобы было ясно: он не жалуется. Наоборот.
Он перевёл взгляд на младшую сестру, отмечая её присутствие коротким поклоном:
— Мисс…
И снова к Крессиде:
— Вынужден признать, что ничего более очевидного, чем подойти к вам, я сегодня не придумал. Вы позволите мне сопроводить вас обратно в Лондон?

...

леди Клеманс Кэмерон:

Тут даже есть пирожные? Клеманс удивилась, сколько всего она, оказывается, пропустила из-за своей невнимательности. Казалось бы ставки - для скачек очевиднейшая вещь, а она даже не подумала поинтересоваться. Теперь вот пирожные. А ведь после последнего перекуса прошло уже столько времени.

- Вы так внимательны, - Клеманс улыбнулась и кивнула, - Я бы с удовольствием попробовала пирожное.

Она посмотрела на поднос и подняла глаза на мистера Беннета.
- По вашему выбору. Они все выглядят так аппетитно, что у меня разбегаются глаза. Я готова довериться вашему вкусу.

...

Александр Грейстоун:

Солнечный день на ипподроме Аскот наполнял воздух весельем: дамы в пышных платьях и шляпках с лентами, джентльмены в элегантных сюртуках, радостные возгласы при каждом заезде. Александр заметил леди Ханну у павильона букмекеров — она стояла, слегка опираясь на зонтик от солнца, и наблюдала за подготовкой лошадей к следующему заезду.
— Леди Ханна, — граф Карлайл подошёл незаметно и склонился в лёгком поклоне, — вы пунктуальны, как всегда.
— Милорд Карлайл, — Ханна улыбнулась и протянула ему руку для поцелуя. — Вид отсюда превосходный. Но, полагаю, вы пригласили меня не только ради скачек?
— Вы проницательны, — Александр предложил ей руку. — Пройдёмся немного вдоль ограды — так будет удобнее говорить, не привлекая лишнего внимания.
Они неспешно двинулись вдоль дорожки, время от времени останавливаясь, чтобы посмотреть на лошадей.
— Я получил подтверждение, — тихо произнёс Александр, не глядя на Ханну. — Лорд Эдмунд Грейсон связан с французскими шпионами. Он служит каналом передачи информации...
Ханна резко остановилась. Её рука невольно сжала ручку зонтика, а лицо побледнело.
— Лорд Грейсон? — переспросила она едва слышно, словно надеясь, что ослышалась. — Но это невозможно…
— К сожалению, это правда, — мягко подтвердил Александр.
— Но я знаю его столько лет! — Ханна покачала головой, её голос дрожал. — Он был другом моего отца… посещал наш дом… давал мне советы по управлению поместьем после мужа… Как он может быть предателем?
Она отвернулась, пытаясь совладать с эмоциями. Пальцы нервно теребили ленту на зонтике.
— Простите, — прошептала Ханна через мгновение. — Просто это такой удар… Я всегда считала его образцом благородства.
Александр осторожно коснулся её руки:
— Понимаю ваше состояние. Для меня самого это стало потрясением, когда начали складываться первые доказательства. Но факты неопровержимы. Позвольте мне рассказать подробнее о том, что нам известно.
— Да, прошу вас, — Ханна подняла на него взгляд, в котором читались боль и решимость.
— Официально лорд Грейсон — страстный любитель скачек и благотворитель, — начал Александр. — Он регулярно жертвует крупные суммы на приюты для сирот и больницы, спонсирует скаковые клубы, организует благотворительные аукционы. Общество его уважает, считает образцом филантропии.
— И это всё… прикрытие? — тихо спросила Ханна.
— Именно, — кивнул Александр. — На деле же он — связующее звено между некоторыми французскими эмигрантами и лондонскими банкирами. Через него проходят потоки денег, идущие через Ла‑Манш. И, что важнее, он знает, кому эти деньги достаются.
— Деньги… — Ханна нахмурилась. — Значит, речь не только о военных сведениях?
— Нет. Грейсон контролирует финансовые каналы, которые финансируют подрывную деятельность: поддержку агентов, переправку опасных лиц через границу, распространение пропагандистских брошюр. Он в курсе всех крупных транзакций — и умело маскирует их под благотворительные взносы или инвестиции в «лошадиные фермы».
Ханна глубоко вздохнула, сделала несколько медленных вдохов и выдохов.
— Продолжайте, — сказала она уже твёрже. — Что вы планируете?
— Сейчас главное — не спугнуть его. Если он заподозрит слежку, то исчезнет или начнёт заметать следы. Поэтому вам придётся сыграть определённую роль.
— Роль? — Ханна подняла на него взгляд, в котором ещё читалось потрясение, но уже проступала решимость.
— Да. Вы должны вести себя так, словно ничего не знаете. Продолжайте общаться с лордом Грейсоном, как обычно. Улыбайтесь ему, обменивайтесь любезностями, обсуждайте погоду и лошадей. Но при этом — будьте настороже. Замечайте, с кем он разговаривает, какие бумаги просматривает, куда уходит во время перерывов.
Ханна на мгновение прикрыла глаза.
— Значит, притворяться… — тихо произнесла она. — Делать вид, что всё по‑прежнему, когда внутри всё кричит о предательстве…
— Знаю, это нелегко, — Александр говорил мягко, но твёрдо. — Но вы единственная, кому он доверяет. Ваша помощь может помочь предотвратить утечку важных сведений и, возможно, спасти жизни.
— Есть ещё маркиза Данмор... - начала баронесса, но граф перебил её.
— Никто не должен знать о том, что нам известно о его тайных делах. Вы поняли меня, леди Вудсток? - последние слова прозвучали совсем не любезно, но Александр не собирался разбираться с ещё одной дамочкой, которая влезет в неприятности.
Ханна расправила плечи и подняла голову. В её глазах больше не было растерянности — только холодная решимость, словно его ледяной тон привел её в чувство.
— Хорошо, — сказала она чётко. — Я сделаю это сама. Ради памяти отца, который верил лорду Грейсону… и ради того, чтобы правда восторжествовала. Но дайте мне минуту.
Она отошла к ограде, оперлась на неё и посмотрела на ипподром. А Александр перевел взгляд на сам ипподром. Толпа ликовала, когда жеребец лорда Риверса победил в первом заезде, дамы смеялись, джентльмены делали ставки на следующие заезды — мир вокруг жил обычной светской жизнью, не представляя об опасности нависшей над страной. Ханна глубоко вздохнула, привлекая внимание графа:
— Я готова. Расскажите подробнее о том, что нужно делать.
В этот момент раздался выстрел стартового пистолета — начался очередной заезд. Толпа оживилась, все устремились к перилам.
— Смотрите, — Ханна указала зонтиком, — лорд Грейсон как раз подходит к группе джентльменов у трибуны. Среди них барон Клайв и полковник Уэстон.
— Замечательно, — Александр незаметно проследил за ними. — Постарайтесь сегодня оказаться в их обществе…
Ханна кивнула, но Александр заметил, как на мгновение её пальцы снова судорожно сжали ручку зонтика — шок от новости ещё не прошёл до конца, а Александр уже поклонился и отправился к своему жеребцу, готовый покинуть скачки. Здесь его больше ничего не держало.

...

Майкл Оукс, виконт Риверс:

Лошади переступили, дернули упряжь, и колёса мягко покатились по траве, покидая Аскот.
Майкл держал повод спокойно, но ощущал каждое движение Шёрфута: ритм его дыхания, напряжение мышц, лёгкий дрожащий отклик на малейшее движение ноги. Конь почти слился с ним, отвечая на мысль прежде, чем поступил сигнал.
Шёрфут легко подстроился под ход кареты. Виконт не смотрел ни на кучера, ни на дорогу. Его взгляд без ожидания задержался на мгновение на зашторенном окне.
Толпа осталась позади со своим шумом, голосами, восхищением и завистью. Майкл позволил себе улыбку не как победитель, а как человек, который умеет выбирать момент.
На развилке он натянул повод.
Карета пошла дальше.
Он остался.
На долю секунды Шёрфут замер под ним, почувствовав изменение. Затем виконт развернул коня - легко, почти лениво - и направил его на другую дорогу.
Быстрее. Без свидетелей. Без необходимости сохранять ритм чужого движения или мнений. Он видел перед собой пустую, зовущую дорогу. Каждое движение Шёрфута подчинялось не приказу, а согласованию двух воль, двух сознаний, готовых действовать вместе. Это была свобода, но свобода с правилами, с вниманием к каждой детали.
Шёрфут ответил на едва ощутимое движение ноги и перешёл в галоп.
Ветер стал резче, а дорога короче.

Лондон ждал. И она будет ждать с интересом, который труднее поддерживать, чем погасить.

...

Алистер Беннет:

Казалось, они мыслили в унисон. При его фразе о проигрыше, в её глазах так явно читалось согласие. Это было удивительно и приятно.


Фрэнсис так мило смущалась, что Алистер не смог удержаться. Чуть наклонившись к ней, он невинно спросил:
- Даже если влюбленный несмел?

Алистер не узнавал сам себя. Он что тут, флиртует? С этими девушками из высшего общества, нежными созданиями, рядом с которыми его постоянно тянет проверить ладони, не осталась ли на них въевшаяся угольная пыль (к счастью, он был в перчатках и сейчас это не требовалось).
Не много ли он о себе возомнил?

С другой стороны, он же тоже теперь "свой", он собирался жениться. И да, на одной из таких дебютанток. И да, он имеет такое право.
Умом он это всё понимал, но привыкнуть никак не мог.


Хороший выбор, - одобрил Алистер про себя. Сам он тоже бы выбрал такое, но из-за какого-то неясного чувства выбрал полоску, покрытую шоколадом. А то количество совпадений становилось тревожным.

Клеманс выбирать отказалась.


Она сама была как пирожное, неземное и воздушное. Сегодня она была не в белом, но впечатление сохранялось.
И надо было выбрать с ягодами, как взяла себе Фрэнсис. Надо было, но... Он решил немного побыть безрассудным.
- Возьмите вот это, с кремом, - протянул ей Алистер.

Просто чтобы посмотреть, как она будет слизывать крем, которым неизбежно запачкает губы.

***

Народ вокруг потихоньку начинал собираться. Надо было успеть добраться до города, чтобы попасть на литературный салон леди Данмор (который Алистер ни за что бы не хотел пропустить).
Поэтому после чая Алистер проводил девушек к их экипажам, а сам с матушкой пошёл к своему.

...

Джейн, маркиза Данмор:

Карета остановилась возле Данмор Мэншн в пять пополудни. Солнце уже клонилось к закату, бросая длинные тени на мощёную подъездную дорожку, а его золотистые лучи подсвечивали фасад особняка тёплым, почти медовым светом. У меня было совсем немного времени, чтобы привести себя в порядок перед тем, как начнут собираться гости.

Всю дорогу домой я крутила в голове утренние события на ипподроме, восстанавливала в памяти каждое слово и полунамёк. Вспоминала, как он на мгновение задержал мою руку, как чуть дольше обычного задержал взгляд — и тут же отводил глаза, будто сам пугался собственных мыслей. К самому дому я даже убедила себя, что поддалась лишь весеннему настроению, вдохновению юных девочек, которые грезят о настоящей любви.
Я вдова, причём в свете меня считают достаточно скандальной и эксцентричной. А ему нужна жена, которая будет сидеть дома, ждать его с парламентских дебатов, вышивать крестиком и рисовать акварелью, а не бороться за права женщин, скакать в седле по‑мужски или с особым азартом играть в вист и фараон. Мы слишком разные — как ночь и день, как пламя и лёд.
В итоге, когда карета остановилась на Парк‑Лейн, я окончательно решила, что мне показалось. Он просто был вежлив, как и полагается истинному джентльмену.

Дома же меня уже ждали. Миссис Грейсон, как всегда, была во всеоружии: в спальне меня встречала медная ванна, наполненная горячей водой, от которой поднимался лёгкий пар, а на кровати уже лежало идеально выглаженное платье из переливающегося синего шёлка, отделанное бельгийскими кружевами — оно мерцало в свете послеполуденного солнца, словно морская волна в лунную ночь.
Процесс раздевания и погружения в горячую воду занял самое большее двадцать минут. В такие моменты меня поражала скорость и сноровка моей камеристки. Ей бы уроки давать! Дорожная и ипподромная пыль смывались так же быстро, как и появлялись: миссис Грейсон натирала мою кожу мочалкой докрасна, с такой силой, словно в этот момент представляла, что она свежевала цыплёнка.
Потом начался более медленный и степенный процесс сборов: сушка волос, накручивание их горячими щипцами, облачение в платье.

- Туже! - мне казалось, что корсет слишком расслаблен, а талия должна выглядеть безупречной.
- Миледи, туже некуда, - она пыхтела за моей спиной, стараясь удержать шнуровку на месте. - Вы не сможете дышать.
- Я сказала - ещё туже, - и тут же охнула, когда камеристка потянула за шнурки.

Наконец я была удовлетворена результатом. Платье село так, как я и хотела, подчеркнув тонкую талию и дополнив силуэт небольшими фижмами. Я не любила эту конструкцию, предпочитая больше нижних юбок, но сегодняшним вечером они были не к месту. Наряд был хоть и дорогим, заказанным у мадам Дюваль, но подходил как раз для обсуждения серьёзных тем, а не танцев. И ещё одно отступление от приличий: я не носила дома перчаток с тех пор, как умер Фрэнсис.
- Готово, миледи, - миссис Грейсон застегнула замок сзади на ожерелье: неброском, но дополняющем наряд и делающем мой образ завершённым.

Я посмотрела на себя в зеркало. Оттуда на меня смотрела женщина, которая уже пережила в своей такой недолгой жизни несколько испытаний на прочность. Глаза горели лихорадочным огнём, словно вот‑вот что‑то должно было произойти; на щеках пылал румянец - и я старалась не думать, что всё это связано с мужчиной. Куда важнее, чтобы сегодня в моём салоне нашлись те люди, которые имеют власть и деньги, чтобы изменить - или хотя бы начать менять - порядок вещей.
Подняла руки и заметила, что пальцы дрожат. Не в силах больше сидеть, я поднялась и направилась к лестнице, ведущей вниз, ровно под бой часов, сообщивших, что время пришло.

Камбридж как раз открывал дверь прибывшей раньше всех Ханне Артен, баронессе Вудсток. Я спустилась по лестнице, и мы обнялись - то, что леди не приличествует делать, но, пока никто не видел, можно и нарушить правила в счёт старинной дружбы.
- Выглядите превосходно, дорогая Джейн, - улыбнулась Ханна. - И атмосфера здесь… волнующая. Словно мы действительно собираемся сделать что‑то важное.
- Именно так и будет, - я сжала её руки, вглядываясь в лицо, но ничего подозрительного, как было в Аскоте, не заметила. Она снова улыбалась, и её зелёные глаза светились предвкушением будущего азартного спора. Ханна не меньше меня верила в то, чем мы занимались.

К семи часам вечера гостиная Данмор‑Мэншн начала наполняться гостями. Я встречала их у входа в гостиную, где были расставлены мягкие кресла и диваны, образуя несколько удобных кругов для беседы, - туда провожал их Камбридж. На столах мерцали свечи в серебряных подсвечниках, отбрасывая дрожащие блики на стены, а на низких столиках были разложены книги, журналы и листы бумаги для заметок, чернила и перья - всё для того, чтобы гости чувствовали себя не просто слушателями, а участниками серьёзного разговора.
Следом появились леди Уэстбери и леди Маргарет Эллингтон. Обе были одеты сдержанно, но элегантно - никаких ярких цветов, только благородные оттенки серого и тёмно‑синего, подчёркивающие серьёзность намерений. Их платья были скроены просто, но безупречно, а украшения - минимальны и уместны.
- Маркиза, - леди Уэстбери сжала мои руки, - я рассказала леди Маргарет о вашей идее, и она готова поделиться опытом работы с вдовами.
- Очень рада, - я улыбнулась. - Ваши знания будут бесценны.

...

мисс Фрэнсис Кортни:

Чего Фрэнсис никак не ожидала, так это того, что мужчина будет внимательно слушать и даже ответит на ее фразу о тех, кому везет (брат не говорил с ней об этом, она случайно слышала его разговор с приятелем, они сидели на террасе, а у нее было открыто окно), причем, ответит тихо, так, чтобы слышала лишь она:
и эта фраза заставит ее смутиться, покраснеть, но все-таки почти прошептать, «да, и в этом случае». Она при этом смотрела не на мистера Беннета, а исключительно на носки своих туфель и чувствовала, как заалели щеки, но промолчать никак не смогла.
Собеседник взглядом и кивком головы одобрил выбранное ею пирожное, и Фрэн даже показалось, что он и сам съел бы такое же, но когда десерт подали, на его блюдце лежало иное лакомство. Фрэнсис на мгновение почувствовала некоторое разочарование, как бывает, когда ждешь на Рождество чудо, а оно не случается, но тут же погасила в себе это странное чувство и принялась медленно есть тающую во рту сладость. Будь она дома, Фрэн сняла бы перчатку и взяла корзиночку пальцами, так было удобнее и однозначно вкуснее, но на людях она, естественно пользовалась приборами, аккуратно отправляя в рот кусочки пирожного. Она губами захватила ягоду и почувствовала на языке ее нежный кисло-сладкий вкус, потом осторожно слизнула с ложки воздушный крем, а после вытерла губы салфеткой. Смотрела она при этом исключительно в свою тарелку.
– Дорогая, нам пора, – поднялась тетушка. Фрэнсис тоже встала и последовала за ней, радуясь, что мистер Беннет проводил их до экипажа, и леди Каролина не начала читать ей нотацию сразу, а подождала, пока они сядут в карету.
Шаткая ступенька, рука в белой перчатке, на которую можно опереться, ее едва слышное «благодарю», и вот дверца закрыта, и впереди – долгий путь до Лондона, и улыбка мистер Беннета – перед ее мысленным взором. Именно воспоминание об их беседе, о том, что ее слушали и даже, кажется, услышали, его искренняя, как ей показалось, улыбка, а не обычная насмешка брата – все это скрашивало долгий путь и позволило спокойно выслушать (и пропустить мимо ушей) нотации тетушки.
А она же постаралась вовсю – Фрэн было высказано и то, что недопустимо вступать в разговор с мужчиной, и о теме этого разговора, и обо всем, сразу – все было не то и не так.
– Мы ничего не знаем о мистере Беннете, – не на шутку разошлась леди Каролина. – Да, он учтив, воспитан, с хорошими манерами, у него очень приятная матушка,  она обмолвилась в разговоре, что ее отец, как и мой, носит графский титул, но это ровным счетом ничего не значит. – Тетушка говорила что-то еще, но дальше Фрэнсис уже не слушала. Ей претила сама мысль о том, что нужно что-то узнавать, выспрашивать, выведывать. Почему нельзя просто разговаривать, если интересно, наслаждаться теплой погодой, вкусом пирожного, беседой и общением? Зачем все эти ухищрения, недомолвки и выяснения – какое у мужчины состояние и какой титул он носит или унаследует? Да, меня привезли в Лондон, чтобы удачно выдать замуж, потому что от этого зависит не только моя судьба и благополучие, но и благополучие сестер, но как это ужасно – смотреть на мужчину через призму его денег и положения в обществе… – думала Фрэнсис, прикрыв глаза и делая вид, что слушает нравоучения тетушки. Она понимала, что и на нее будут смотреть так же – через призму приданого, которое за ней дадут, и которое очень невелико, того положения в высшем свете, что имел ее отец, и места, что занимает сейчас в нем леди Каролина, ее знакомств и связей, открывающих двери домов влиятельных особ Лондона, но как же ей самой было неловко от всего этого! Однажды она видела, как брат покупал племенную лошадь, и сейчас чувствовала себя той самой лошадью на торжище – разве что зубы не смотрели и бока не трогали.

Под монотонный стук копыт и столь же монотонную речь тетушки Фрэн и в самом деле задремала и очнулась только, когда карета остановилась около дома. Уже смеркалось, Фрэнсис очень устала, но она знала, что отлежаться дома не получится – тетушка что-то говорила о приглашении на вечер, но Фрэн благополучно прослушала – к кому, значит, сейчас предстояло принять ванну, переодеться, перекусить и куда-то ехать.

...

мисс Крессида Ярвуд:

Удивительным образом благодаря виконту Риверсу с его Фоксхиллом их маленькая изначально группа оказалась в эпицентре внимания. То и дело к виконту подходили желающие его поздравить, кто-то оставался и присоединялся к ним. С большинством обе мисс Ярвуд уже были знакомы и оставалось только их поприветствовать, кого-то же из незнакомых им представляли по всем правилам. Всё сопровождалось лёгкой непринуждённой беседой. Кажется, за этот месяц в Лондоне Крессида вежливо улыбалась больше, чем за всю предыдущую жизнь.

Когда под той пресловутой дамой понёс её першерон (не то, чтобы Крессида хорошо разбиралась в породах, но достаточно было внимательно слушать окружающих, чтобы узнавать подобные вещи), Крессида замерла, бледнея, потому что несло коня в их сторону. Достаточно далеко, чтобы его успели остановить до того, как он дойдёт до них, и достаточно близко, чтобы опасность всё-таки имелась. И ведь толком не отбежать никуда, кругом столько людей! Как вообще можно было быть столь неосторожной, как эта дама?

- Вовсе нет, - Миллисент сверкнула улыбкой мистеру Беннету. - Мы не допускали сомнения, что наши джентльмены остановили бы опасность.
- Может быть, немного, - всё же призналась Крессида. К ней возвращался нормальный цвет лица. - Мы довольно далеко стояли, мне кажется, для реальной опасности, но сам факт вероятности подобного события повергает в шок. Было крайне неосмотрительно со стороны той дамы выехать верхом, не владея ситуацией должным образом.

- Нет, к сожалению, - Миллисент опять улыбнулась, а Крессида молча отрицательно качнула головой. - Потому как сделай мы ставки, мы бы непеременно выиграли, ведь нашим фаворитом был именно Фоксхилл.
И леди Клеманс, и мисс Кортни тоже, оказывается, точно так же, как и они сами, были в Аскоте впервые, поэтому никто из леди не смог похвастаться денежным выигрышем. Крессида же, даже если бы знала и имела возможность сделать ставку, не стала бы этого делать: азарт ей совсем не был присущ. Она вообще казалась себе весьма скучной, особенно на контрасте с сестрой, вот уж где было всего через край. Впрочем, сейчас Миллисент весьма хорошо держалась, отвечала смело, но не старалась слишком привлекать к себе внимание всех симпатичных джентльменов.

- Лорд Кавендиш, - последовал положенный реверанс, и - небольшое, тщательно скрываемое удивление не столько словам, сколько выраженному вниманию. Короткая пауза, чтобы подыскать достойный ответ.
- Отрадно слышать, милорд. Ведь преодоление неудобств делает жизнь... более захватывающей. - Крессида повела плечом, и добавила с надеждой в голосе и извиняющейся улыбкой на лице, - Мне остаётся надеяться, что я не упаду в ваших глазах, если вдруг более не смогу дотянуться до такого же уровня.


- Очевидные решения часто оказываются самыми верными, милорд. - Крессида на мгновение опустила глаза, скрывая очередную удивлённую реакцию на слова графа. - Было бы жестоко с моей стороны заставлять вас искать более сложные пути, когда этот столь прямолинеен. Дорога в Лондон обещает быть долгой, и мы, безусловно, будем рады вашей компании.
Крессиде оставалось лишь гадать, что руководило графом, во внезапную симпатию после пусть хоть и волнующего, но всё-таки просто танца, мало верилось. Опять подумалось о возможном пари, но продолжать такое думать - оскорбить графа, пусть даже и мысленно. Но графиня, несомненно, будет довольна таким вниманием к её подопечной, даже коротким.
...Любопытно: граф сюда приехал на карете или верхом? Верхом, наверное, мужчинам в этом плане проще. Верхом же ещё и быстрее. В таком случае часть пути он может проделать в их карете, если его не смутит, конечно, строгий взгляд графини Бристоль.

Уже позже, перед отъездом, у стоящих в сторонке карет, девушки стали свидетелями ещё одной любопытной сцены с участием знакомых, всеми обсуждаемых персон.
- Похоже, ты была права, - шепнула Крессида, склонившись к уху сестры, и указывая взглядом в сторону кареты маркизы Данмор. Виконт Риверс столь демонстративно сопровождал её карету, словно желал подтвердить все слухи, обозначая свои намерения. Да и до того, когда они разговаривали на трибунах, их слова казались полными скрытого смысла, понятного только им двоим. Что бы там между ними ни было, пылало оно очень жарко.

...Мисс Уортон же, как и говорила ранее, отправилась обратно вновь в фаэтоне, хотя Крессида начала подумывать, не знание ли об адресованном приглашении проделать обратный путь в их карете сподвигло графа Кавендиша оказаться к этой карете поближе?

...

Майкл Оукс, виконт Риверс:

Лондон встретил его мягким светом свечей и привычным движением карет и людей на мостовой.
Виконт шагал в салон маркизы спокойно, но каждый его шаг сохранял внутренний ритм, который только что подсказывал Шёрфут. Он слышал смех, приглушённый звон бокалов, шёпот гостей, но это всё лишь фон для внимания, сосредоточенного на одной вещи: игре, которая вот-вот начнётся.

В гостиной маркизы Данмор было светло, но не ярко. Свечи расставлены так, чтобы лица оставались в полутени, а голоса были в центре внимания. Гости собирались в небольшие кружки, обсуждая новости, книги и темы, редко возникающие в обществе. Он уже чувствовал ритм салона, отличающийся от Аскота, но не менее захватывающий.

- ...я отказываюсь признавать это чем-либо, кроме варварства, - произнесла леди Эллингтон, сдержанно, но с нажимом. - Женщина не может быть предметом сделки.
- Однако она им является, - скучающим тоном заметил джентльмен у камина. - Просто обычно без свидетелей и без объявленной цены.
Лёгкий ропот. Кто-то усмехнулся, кто-то отвернулся.
Маркиза сидела чуть в стороне, наблюдая. Она пока не вмешивалась.

Виконт вошёл без спешки, как человек, который не сомневается, что его появление будет замечено. Маркиза встретила его взглядом, искорка в её глазах мгновенно передала тон разговора, приглашение к дуэли слов и мыслей. Виконт кивнул, едва заметно улыбаясь, и позволил себе короткую паузу без спешки, с лёгким предвкушением. Несколько взглядов сразу переместились к нему. Разговор не прервался, но изменился.

Он поклонился хозяйке дома. Чуть ниже, чем требовала формальность. Ровно настолько, чтобы это было замечено только ею.
- Миледи.
Майкл занял место, не стремясь в центр. Но разговор уже повернулся к нему.
- Риверс, - обратился к нему тот же джентльмен у камина, - как человек практический, скажите: вы находите подобные, хм, сделки допустимыми?
Майкл не торопясь снял перчатки.
- Допустимыми? - переспросил он. - Нет.
Леди Эллингтон удовлетворённо кивнула.
Он поднял взгляд.
- Необходимыми. Иногда.
Тишина ждала продолжения.
- Закон, который невозможно применить, - продолжил он спокойно, - перестаёт быть законом. Он становится украшением для тех, кто может позволить себе его обойти.

...

Джейн, маркиза Данмор:

Гости постепенно заполняли гостиную. Я здоровалась со всеми: кому‑то тепло улыбалась, кому‑то протягивала руку для поцелуя.
Когда все расселись, я поднялась, давая знак начать собрание. В зале воцарилась тишина. К камину я подошла, держа в руках вчерашний номер «Лондон газетт». Мой голос был спокоен, но прозвучал твёрдо, разносясь по комнате так, что даже тихие разговоры прекратились.
— Дорогие друзья, благодарю вас за то, что пришли сегодня. Я пригласила вас не для развлечения, а для разговора о вещи, которая, на мой взгляд, не должна существовать в цивилизованном обществе.
Я развернула газету и подняла её так, чтобы все могли видеть заголовок:
«На рынке Смитфилд: Джон Нейкер продал свою жену за 2 фунта 6 шиллингов. Сделка подтверждена свидетелями».
По залу прокатился возмущённый шёпот. Кто‑то ахнул, леди Эллингтон прикрыла рот рукой, а лорд Хардфилд нахмурился.
— Да, — продолжила я, обводя шокированых леди и хмурящихся джентльменов взглядом, — это не шутка и не ошибка. В Англии до сих пор существует так называемое «право продажи жены» — обычай, при котором муж может публично продать свою супругу, как скот или мебель. И что ужаснее всего, суды зачастую признают такие сделки законными.
Мистер Бингли, юрист, известный своими прогрессивными взглядами, кивнул:
— К сожалению, это правда. Формально закона о продаже жён нет, но и прямого запрета тоже. Судьи ссылаются на «обычное право» и не вмешиваются.
— Именно, — я тут же подхватила. — И это не единичный случай. Я насчитала семь подобных объявлений только в лондонских газетах. А сколько происходит в провинции, где о таких сделках не пишут?
Я сделала небольшую паузу, обводя взглядом присутствующих и давая каждому свыкнуться с этой мыслью:
— Мы собрались здесь, чтобы обсудить, как положить этому конец. Как изменить законы так, чтобы женщина перестала быть собственностью мужа. Чтобы её права на имущество, на детей, на саму свою жизнь были защищены.
Доктор Торн, врач, занимавшийся вопросами женского здоровья и образования, поднял руку:
— Я могу привести примеры из медицинской практики: женщины терпят побои, унижения, потому что знают — уйти некуда. Даже если муж пьян и жесток, она всё равно «его вещь».
— И это должно измениться, — твёрдо сказала я, чувствуя себя едва ли не вольтеровской девой, о которой собиралась говорить до этой статьи. — Сегодня мы начнём с обсуждения этого варварского обычая. И признаем: продажа жены недопустима. И мы должны добиться, чтобы закон это подтвердил.
Леди Ханна встала рядом со мной, невербально давая свою поддержку:
— Я готова помочь с петицией в парламент. У меня есть связи…
— И у меня, — добавил лорд Хартфилд. — Я поговорю с несколькими членами Палаты общин.
Я улыбнулась — впервые за вечер искренне, с облегчением:
— Спасибо. Значит, мы начинаем. Кто хочет высказаться первым?
Разговор начался, а я опустилась в кресло, не видя смысла стоять, когда начнётся жаркое обсуждение.

Лорд Пембрук встал, оправляя манжеты, и громко произнёс:
— Простите, что вмешиваюсь, но, маркиза, вы предлагаете разрушить вековые устои под предлогом… гуманизма?
Я ожидала, что он будет против — уж слишком он был консервативен, — но повернулась к нему:
— Лорд Пембрук, разве гуманное отношение к человеку — это просто предлог?
— Нет, но вы не видите последствий, — он сделал шаг вперёд. — Если мы начнём менять законы, касающиеся брака, это пошатнёт саму основу семьи. Мужчина — глава семьи, он несёт ответственность. А вы предлагаете дать женщине возможность оспаривать его решения? Это приведёт к хаосу.
Леди Кэтрин Эшли,чья репутация светской львицы не мешала ей поддерживать благотворительные начинания, осторожно вставила:
— Но разве хаос не возникает уже сейчас? Когда муж может продать жену, как лошадь?
— Это крайние случаи, — отмахнулся лорд Пембрук. — А вы хотите изменить систему из‑за нескольких эксцентричных личностей. Традиция существует веками. Брак — это договор, где мужчина обеспечивает, а женщина подчиняется. Разрушив эту модель, мы разрушим общество.
— …Я отказываюсь признавать это чем‑либо, кроме варварства, — произнесла леди Эллингтон сдержанно, но с нажимом. — Женщина не может быть предметом сделки.
— Однако она им является, — скучающим тоном заметил лорд Пембрук у камина. — Просто обычно без свидетелей и без объявленной цены.

В этот момент в дверях гостиной уже стоял лорд Риверс. Как всегда спокойный и сдержанный, в безупречно сидящем сюртуке. Я на мгновение упустила нить разговора, не сводя глаз с мужчины, который приближался ко мне с такой грацией, словно хищник подбирается к добыче.
— Миледи, — он поклонился вежливо, но словно демонстрируя своё ко мне особое расположение. Однако я тут же отогнала эту мысль и постаралась сосредоточиться на разговоре.
— Милорд Риверс, — голос звучал спокойно, хотя это и стоило мне огромной выдержки. Но годы, проведённые в браке с Фрэнсисом, научили меня держать лицо в любой ситуации. — Рада, что вы пришли.
Он улыбнулся, словно без слов понял, чего мне стоил этот ровный тон, а после занял место в кресле у камина. Однако лорд Пембрук тут же атаковал вновь прибывшего, по всей видимости ища поддержки у такого же пэра, как он сам:
— Риверс, как человек практический, скажите: вы находите подобные, хм, сделки допустимыми?
Виконт не торопясь снял перчатки, словно растягивая момент ожидания своего ответа до бесконечности.
— Допустимыми? — переспросил он. — Нет.
Леди Эллингтон удовлетворённо кивнула, я едва заметно улыбнулась: лорду Пембруку сегодня точно не везло.
Виконт поднял взгляд на собравшихся в комнате:
— Необходимыми. Иногда.
Тишина ждала продолжения. Даже я растерялась, уже не понимая, он «за» или «против», и даже почувствовала какой‑то укол разочарования. Но спустя некоторое время виконт Риверс невозмутимо закончил свою мысль:
— Закон, который невозможно применить, перестаёт быть законом. Он становится украшением для тех, кто может позволить себе его обойти.
На мгновение я не смогла сдержать эмоции, глядя на виконта. Он шутил сейчас или действительно верил в то, что говорил?
Мистер Бингли усмехнулся, немного разряжая обстановку:
— Традиция не всегда означает справедливость. В прошлом допускались многие вещи, которые сегодня мы считаем дикостью. Разве это не повод пересмотреть устаревшие обычаи?
— Сравнение неуместно, — нахмурился лорд Пембрук. — Мы говорим о фундаментальных основах семейной жизни. Любое вмешательство в них опасно.

Леди и джентльмены, тушкать виртов разрешаю без зазрения совести для своих диалогов.

...

мисс Дафна Кросслин:

Дорога от Аскота тянулась медленно, словно нарочно испытывая терпение. Колеса мерно отбивали по дороге, и этот звук –глухой, убаюкивающий –только подчеркивал тишину внутри кареты. Экипаж покачивался на ухабах, и Дафна, прижавшись плечом к бархатной обивке, смотрела в окно, где медленно проплывали зеленые поля, сменявшиеся деревеньками, а потом –первыми лондонскими домами. Рядом с ней на диванчике лежал букет роз –бледно-розовых, с тугими бутонами, –любимый сорт леди Абернети. Лепестки пахли сладко и чуть горьковато, и этот запах смешивался с дорожной пылью и усталостью.
Отец сидел напротив, не говоря ни слова. Но Дафна чувствовала его недовольство –оно висело в воздухе, плотное, как туман. Она знала, что он не скажет ничего при Октавии, не устроит сцену в карете. Однако это молчание говорило красноречивее любых упреков. И она сама понимала, что поступила дурно. Понимание это грызло ее изнутри острее, чем могла бы грызть любая отцовская отповедь.
Чтобы не думать об отце, она перевела взгляд на свои руки в тонких перчатках и заставила себя думать о другом. О нем. О бароне Уортоне.
«Во-первых, –начала она мысленно, с холодной, почти жестокой методичностью, –он слишком сдержан. До безупречности. Ни единого лишнего слова, ни одного неосторожного жеста. В то время как я…»
Она не договорила даже в мыслях.
«Во-вторых, он всегда следует правилам. Всем до единого. Даже тогда, когда, возможно, хотел бы их нарушить. В-третьих…»
Дафна рассеянно провела пальцами по костяному вееру, лежавшему у нее на коленях.
«Холоден. Если в нем и есть чувства, то они заперты так глубоко, что я, пожалуй, никогда их не увижу».
Но раздражало ее не это.
Раздражает то, что он считает все это совершенно нормальным.
Она продолжала мысленно перечислять его недостатки –настоящие или придуманные, –будто вбивала гвозди в стену между собой и тем предательским теплом, что поднималось в груди при одном лишь воспоминании о нем. Каждый пункт был щитом. Каждый –оружием против самой себя.
«Более того, он вовсе не увлечен мной».
Эта мысль должна была принести облегчение. Он был безупречно вежлив, да. Но не более. Ни одного взгляда, который можно было бы истолковать как интерес. Ни одного слова, что выдавало бы хоть искру. Только ровная, светская учтивость, гладкая, как хорошо утоптанная дорога.
«Если так, –рассудила Дафна, затягивая ленту на рукаве чуть сильнее, чем требовалось, –то и я не увлечена им вовсе».
Она едва заметно усмехнулась собственной детской логике. Он не смотрит –значит, и я не буду. Он молчит –я буду молчать еще громче. Способ был глупый, почти детский, но другого у нее сейчас не имелось.
Она почти поверила в свою маленькую победу, когда сквозь тонкую ткань платья почувствовала прохладное прикосновение. Октавия, не открывая глаз, тихонько положила ладонь на руку сестры. Пальцы сжались –коротко, вопросительно: «Ты в порядке?»
Дафна повернула голову. Ви приоткрыла глаза, и в них светилась тревога, нежная и искренняя. Дафна слегка кивнула, ответила легким пожатием и снова отвернулась к окну. За стеклом уже мелькал знакомый поворот –они въезжали в Лондон.
Но мысленный перечень не желал умолкать.
«Он высокомерен. Считает, что все в жизни поддается расчету…»
И тут она запнулась.
В памяти внезапно всплыл тот миг, когда она уходила. Его взгляд. В нем не было ни высокомерия, ни холодного расчета. Там было что-то иное –глубокое, темное, отчего внутри нее снова разлилось предательское, обжигающее тепло.
«Горячка, –строго сказала она себе. –Всего лишь горячка. Говорят, сейчас многие ею болеют».
Из обрывков разговора, доносившихся сквозь стук колес, она уловила, что Октавия все-таки уговорила отца. Сегодня вечером ей «жизненно необходимо» быть на приеме у маркизы Данмор. Отец, не в силах устоять перед молящими глазами младшей дочери, сдался. Он даже пообещал сам переговорить с леди Абернети –если та, конечно, достаточно хорошо себя чувствует.
А потом, уже обращаясь к Дафне, добавил жестче, хотя и не повышая голоса:
–Ты не оставишь сестру одну. Ни сегодня, ни в другие дни. Ясно?
–Да, милорд, –ответила она тихо, не поднимая глаз.
В его тоне не было крика, но ледяная твердость заставляла умолкнуть любые возражения. Спорить было нечем и незачем.

Карета наконец остановилась у особняка на Гросвенор-сквер. Сестры вышли. Дафна передала букет дворецкому с тихим наказом поставить розы в спальне леди Абернети и поднялась к себе.
–Мне нужна ванна, – сказала она миссис Бейкер. –И как можно скорее.
Горничная помогла ей освободиться от дорожного платья. Оставшись в корсете и тонких панталонах, Дафна отпустила женщину и подошла к зеркалу.
Она смотрела на свое отражение долго, почти строго. Гладко зачесанные волосы обрамляли лицо, которое даже усталость не смогла лишить живой прелести. Темные глаза смотрели спокойно, но в самой их глубине тлела та искра, которую она так старательно пыталась погасить. Губы дрогнули в горькой, разочарованной усмешке. Она повернулась спиной к зеркалу –и тут же снова развернулась, не в силах отвести взгляд.
«Это не горячка, –подумала она с тихой горечью. –Я бы очень хотела, чтобы это была всего лишь горячка. Но это не она».
Раздраженно вздохнув, Дафна направилась в соседнюю комнату, где уже ждала горячая вода. Она погрузилась в нее почти с головой, позволяя обжигающему теплу смыть с кожи дорожную пыль, усталость и –хотя бы на время –эти опасные, непослушные мысли. Мыло пахло белыми лилиями. Пар поднимался густыми клубами, и на мгновение ей показалось, что вместе с ним можно растворить и то предательское тепло, что все еще теплилось где-то под ребрами.
Вечером, когда она облачилась в платье из темно-бордового шелка - цвета, в который окрашивается небо в тот краткий миг перед закатом, когда солнце уже скрылось, но свет еще не ушел, –Дафна почувствовала себя почти прежней.
Серебристая вышивка тонко мерцала по лифу и рукавам. Декольте было скромным, но изящно открывало линию плеч и ключиц. Корсет обхватывал талию так, что она казалась почти осиной. Юбка на мягких фижмах струилась при каждом шаге, и кружево нижней юбки слегка выглядывало из-под подола, словно тайный шепот. Волосы уложили высоко, оставив несколько мягких локонов, падающих на шею, и закрепили серебряной шпилькой. Жемчужное колье холодным, успокаивающим обручем лежало на груди.
Она как раз поправляла перчатку, когда в комнату, не постучав, влетела Октавия.
–Ты готова? Леди Абернети уже ждет внизу! –Ви сияла, ее белое платье шуршало, словно крылья бабочки. –И розы ей очень понравились. Она сказала, что это ее самые любимые.
Дафна улыбнулась, хотя улыбка вышла усталой.
–Идем, –сказала она, беря ридикюль. –Карета, надеюсь, подана?
–Давно.

Данмор-Мэншн, Лондон. Вечер.
Карета остановилась у освещенного подъезда. Дафна поправила перчатки и вышла следом за сестрой. Леди Абернети, опираясь на руку лакея, поднималась по ступеням с тем спокойным достоинством, которое не позволяло усомниться в ее здоровье. Головная боль, кажется, отступила; лишь легкая бледность напоминала о недавнем недомогании, но держалась компаньонка прямо, и Дафна почувствовала, как с души слегка отлегло.
В холле их встретил дворецкий по имени Камбридж и с безупречной учтивостью проводил в гостиную. Дафна шла, стараясь не оглядываться по сторонам, но каждое ее движение было исполнено той сдержанной грации, которую она носила, словно второе платье. Октавия же, напротив, вертела головой, жадно впитывая каждую деталь.
Гостиная Данмор-Мэншн сияла мягким светом множества свечей. Их пламя дрожало в серебряных подсвечниках, отражаясь в полированном дереве столов и создавая на стенах живые, трепещущие блики. Мебель была расставлена с редким умением: глубокие кресла, уютные диваны, низкие столики с книгами, журналами, бумагой и перьями –все здесь приглашало не к чопорному молчанию, а к тихой, доверительной беседе.
Октавия, наклонившись к сестре, едва слышно прошептала:
–Я же говорила, что здесь красивая мебель.
Дафна едва заметно улыбнулась уголками губ, не поворачивая головы. Ви была права. Обстановка и впрямь радовала глаз.
Маркиза Данмор стояла у входа в гостиную, и Дафна невольно задержала на ней взгляд. Она была красива той особенной, опасной красотой, которая притягивает и настораживает. Приветствие ее было вежливым и теплым одновременно.
–Миледи, – произнесла она тихо, но ясно, – позвольте поблагодарить вас за приглашение.
Дафна присела в безупречном реверансе. Октавия – следом.
– Я слышала столько лестных отзывов о ваших вечерах, что была бы непростительно любопытна, если бы не приняла его. Признаюсь, атмосфера здесь располагает к размышлениям ничуть не меньше, чем к беседе.

...

Райан Уортон, б-н Уортон:

Лондон

Времени между Аскотом и вечером у леди Данмор было недостаточно, чтобы день успел отстояться.
Дом встретил тишиной. Сестра пожаловалась на усталость и поднялась к себе. Я сменил дорожный костюм на вечерний, отдал распоряжения без лишних слов. Последовательно. Но порядок мыслей был нарушен. Я не привык возвращаться к разговорам, которые уже состоялись. Тем более к тем, что не содержат определённости.
«Сегодня… я, кажется, сделала исключение». Фраза только казалась не наполненной смыслом.
Застёгивая камзол, я остановился у окна.
День уходил, оставляя ясность, которая бывает только после движения и шума. Как после удачно завершённого дела, когда всё решено. Сегодня – нет.
Я отвернулся.
Мисс Дафна не делала шагов, о которых могла бы пожалеть. И не произносила слов, требующих продолжения. В этом не было игры. Только выбор.
Я принял это к сведению.

Вечером дом леди Данмор был освещён сдержаннее, чем можно было ожидать, и тише, чем это принято в подобных случаях. Здесь не производят впечатление. Его формируют.
Салон уже был собран. Разговор шёл негромко, но с тем напряжением, которое возникает, когда предмет обсуждения выходит за пределы допустимого.
Право продажи жены.
Я остановился у входа на мгновение.
Лица были знакомы. В иных обстоятельствах они говорили о вещах, не имеющих последствий. Здесь, с той же уверенностью, о законах, собственности и границах дозволенного.
Я прошёл дальше.
Салон маркизы не был ни местом скандала, ни местом откровений. Скорее местом, где проверяют, насколько далеко можно зайти, не нарушив приличий. Это делало его интересным.
Я коротко поклонился хозяйке и занял место в стороне.
Я не искал взглядом никого. И всё же отметил, что в этой комнате возможны повторения.
В иной форме.


Я увидел её почти сразу. Она стояла у входа, обращаясь к леди Данмор. Ровный голос и безупречный реверанс. Я слышал не всё, но понял смысл.
«непростительно любопытна», «располагает к размышлениям»
Я не отвёл взгляда. Это не была светская вежливость. Она знала, куда пришла. Я отметил, что паузы между словами, в которой прячут сомнение, не было.
Обычно в этой комнате делают шаг, не вполне понимая, куда именно он ведёт. Затем оглядываются. Мисс Дафна – нет.
Я отметил это и перевёл взгляд на маркизу.
Та приняла её спокойно. Как принимает всё, что может оказаться интересным. Ничего не нарушено. Пока.

Я отвернулся в тот момент, когда к разговору подключился Оукс. И, как всегда, с формулировкой, которую удобно повторять.
Я слушал, не вмешиваясь сразу. Мистер Бингли был слишком предсказуем. Ответ Пембрука – ожидаем.
Когда повисла пауза, я сказал:
– Закон, который не применяют, действительно теряет силу. – Я дал им секунду. – Но это не делает его украшением.
Я перевёл взгляд на виконта.
– Скорее – привычкой, которую перестали проверять.
Я повернулся к Пембруку и продолжил спокойно.
– Что касается «фундаментальных основ», они редко рушатся от обсуждения, – кивнул. – Чаще от того, что их долго не пересматривают.
Я не повысил голоса и не изменил тона.
– Вопрос, полагаю, не в том, следует ли сохранять подобные обычаи, – добавил я, – а в том, кто именно получает от них пользу.
Я замолчал.

...

Майкл Оукс, виконт Риверс:

Салон леди Данмор

Виконт не ответил сразу. Он слегка повернул бокал в пальцах, наблюдая, как свет свечей проходит через стекло, словно давая разговору ровно ту паузу, которая превращает реплику в позицию.

- Привычка, - повторил виконт спокойно, - удобное слово.
Он поднял взгляд на Уортона.
- Особенно когда речь идёт о вещах, которые никто не спешит называть своими именами. - Небрежное движение плеча. - Привычка позволяет делать вид, что речь идёт о порядке, а не о безразличии.

Майкл перевёл взгляд на Пембрука, не теряя ровного тона:
- Вы говорите о фундаменте, милорд. Но фундамент, который не проверяют, со временем перестаёт быть опорой. Он становится... предположением.
Он сделал глоток вина.
- И, как показывает практика, - добавил он, - предположения редко выдерживают нагрузку.

Виконт повернулся к Уортону.
- Что до выгоды, - он покрутил бокал в пальцах, - вы правы. Вопрос всегда в ней. - Уголок его губ дрогнул. - Разница лишь в том, что одни получают её, не называя вещей своими именами, - добавил он чуть медленнее, - а другие - вынуждены обсуждать, потому что на себе ощущают последствия этих привычек.

Теперь он обращался в центр круга.
- В первом случае это называется порядком. Во втором - проблемой.
Он чуть наклонил голову, почти без тени вызова:
- И, как ни странно, именно второе чаще требует изменений.

...