Душа Пустыни

Зейн Халид Эхнатон:

После исцеляющего круга мастера Лауры рана на бедре стянулась, оставив лишь багровый, горячий рубец, но ноги все еще плохо держали Зейна. Из ворот Города Забытых его выводил Эрл. Юноша пытался упрямо хромать сам, до боли стискивая зубы, но Избранный без лишних слов перехватил его, позволяя опереться на свое могучее плечо. Зейну было стыдно перед ним за свою слабость, но его гордость теперь так часто ломали, что он не знал осталось ли от нее еще хоть что-то. Пустыня не прощала глупых амбиций.

В разбивке ночного лагеря он участия не принимал - Остин молча указал ему на место у костра. Зейн не перечил - он присоединился к Мине, когда она начала готовить к погребению тело погибшего лекаря. Принц подавал ритуальные благовония, омывал руки усопшего остатками воды из бурдюка и тихо шептал древние молитвы, которые в его роду читали над уходящими в вечный песок. Похороны на рассвете были тихими. Они оставили человека земле, которую пришли спасать, и двинулись дальше.


Всего несколько часов на юг - и марево над дюнами расступилось, обнажая Огненное горнило материка. Пирамида Азэрри подавляла. Сложенная из иссиня-черного, поглощающего свет базальта, она казалась огромным куском застывшей лавы посреди расплавленного горизонта. Огненная Птица олицетворяла беспощадное Лето - начало и конец, смерть и перерождение. Воздух вокруг сооружения был настолько горячим, что обжигал легкие при каждом вдохе, а серебряные браслеты на запястьях Зейна нагрелись так, что начали жечь кожу.

Когда отряд приблизился к массивным базальтовым вратам, путь им преградил яростный, слепящий шквал. Прямо из камней взвилась сплошная стена белого пламени. От его жара затрещал воздух, а в головах пришельцев раздался резкий и трескучий, как лесной пожар, голос:

«Каждый из вас войдет сюда без чего-то одного. Решайте сами, без чего».

Зейн замер перед бушующей стеной огня. Взгляд его темных глаз метался по белым языкам пламени. Без чего-то одного?.. Имперцы начнут взвешивать свои клинки, магию или воспоминания, но у него и так почти ничего не осталось. Хранительница Воздуха уже содрала с него иллюзии о легкой власти. Внутренний голос, очищенный болью недавнего боя, подсказал ответ мгновенно. Род Эхнатонов умеет ждать и терпеть. Если он действительно хочет стать эмиром, способным возродить этот гибнущий мир, ему нужно стать сильным.

Юноша сделал глубокий вдох, шагнул вперед и громко, перекрывая гул пламени, произнес:

- Я отказываюсь от потребности в комфорте. Мне не нужны мягкие ковры, прохлада залов и легкие дороги.

Зейн решительно шагнул прямо в белую стену огня. На долю секунды его окутал невыносимый жар, но боли не последовало е пламя пропустило его, признав выбор.

Они оказались внутри базальтовой пирамиды. Стыки ее стен сочились жидким жаром, заменяя факелы. Отряд безмолвно шел по коридорам, пока не вышел в центральный зал. Зейн остановился у самого края площадки: прямо под их ногами разверзлась бездна, заполненная кипящим, бурлящим жидким золотом. Над этим ослепительным расплавом на тяжелых кованых цепях парило гигантское черное «гнездо».

Первородное, яростное присутствие Азэрри заполнило зал, и тот же трескучий, безжалостный голос вновь ударил по разуму:

«Холодные искры... Вы прячетесь за своими богами, своими клинками и своим прошлым. Но огонь принимает только чистую волю. Чтобы пройти дальше, вы должны бросить в мое пламя то, что вам дорого! Сгорите или отступите!»

Зейн судорожно сжал кулаки. Жгучая волна жара прокатилась по его телу, но он стоял прямо, не обращая внимания на пот, заливающий глаза, и на то, как тяжело дышится в этом горниле. Он смотрел на парящее гнездо, готовый увидеть, какую цену потребует Азэрри за свое Пылающее Сердце.

...

Агния Кастос:

Слова Мины доносились словно сквозь толщу воды. Девушка рванулась к ней, крепко обняла, пытаясь защитить от ужаса, который сковал Агнию. Мина лихорадочно проверяла её на наличие ран, но Агния только мотала головой. Недалеко от них, тяжело осев на залитые кровью плиты, упал Зейн. Лицо Мины исказилось отчаянием и она бросилась к умирающему. Агния хотела пойти за ней, подчиняясь инстинкту, но... замерла, взглянув на свои ладони. Они всё ещё покалывали, до сих пор лучились тем самым абсолютным, безжалостным Светом, который секунду назад обратил стражника в горсть безжизненного песка. Дикий ужас парализовал её. «А если я нанесу вред Зейну?». Эта мысль сковала сознание. Бессилие и страх перед собственной силой швырнули её обратно в тёмную нишу.
Шаги Остина она узнала бы из тысячи. Тяжёлые, уверенные, спокойные. Он подошёл без спешки и медленно опустился перед ней на корточки.

Комиссар поднялся и протянул ей руку. Эта широкая, надёжная ладонь вернула её к реальности. Не заставляй ждать тех, кого можешь спасти. Лекаря они потеряли, но она по-прежнему нужна людям. Откинув страх, Агния вложила свои пальцы в руку Остина и поднялась.

В лагере, когда сумерки сгустились над белыми стенами, Агния не осталась в стороне. Омовение тела погибшего взял на себя Зейн. Как сын Юга, он омывал руки усопшего и шептал древние ритуальные молитвы своего народа, провожая земляка в вечный песок. Агния хотела помочь, но вызвалась Мина и она не стала навязываться.
Похороны на рассвете были тихими. Розовые лучи солнца только коснулись верхушек дюн, когда тело предали земле. Когда Зейн закончил говорить на южном наречии, Агния сделала шаг вперёд. Она опустилась на колени перед свежей могилой, сложила дрожащие руки и тихо, но уверенно прочитала земную молитву:
- Отче наш, Иже еси на небесех! Да святится имя Твое, да приидет Царствие Твое...
Она поднялась, чувствуя, как с последними словами из души уходит ледяная тяжесть. Она поравнялась с хромающим Зейном и мягко коснулась его плеча, благодаря за то, что позаботился об усопшем.
***
Пирамида Азэрри встретила их не так, как кружевная, ветреная обитель Нэхид. Базальтовый монолит, возвышающийся посреди раскалённых барханов, дышал тяжёлой мощью. Чёрный камень будто впитывал в себя солнце, аккумулируя его ярость тысячелетиями. На подходе к воротам Агнии показалось, что сам воздух вокруг них плавится - дышать становилось всё труднее, а на губах оседал сухой привкус золы. Огненная Птица не собиралась шутить с пришельцами.
Когда они подошли, перед массивными базальтовыми вратами, с оглушительным треском, взметнулась сплошная стена белого пламени. Голос Огненной Птицы затрещал прямо в головах, точно лесной пожар, пожирающий сухой кустарник:
«Каждый из вас войдет сюда без чего-то одного. Решайте сами, без чего».
Настоящая, необратимая плата за вход в чертоги Огня? Вокруг воцарилась тяжёлая, ошеломлённая тишина. Агния посмотрела на свои ладони. Лишиться голоса? Она не сможет успокоить раненого. Зрения? Она станет обузой. Пламя Азэрри лизнуло плиту у её ног и Агния вдруг поняла, от чего готова отказаться ради того, чтобы стать сильнее. Она сделала глубокий вдох. Воздух обжёг лёгкие, но взгляд её был удивительно ясным.
- Я оставляю тебе мою способность плакать, Азэрри, - тихо, но абсолютно отчётливо произнесла она, глядя прямо в бушующее белое пламя.
Чтобы идти дальше, её глаза должны оставаться сухими. Она сделала решительный шаг вперёд и шагнула прямо в стену огня. Ожидаемой боли не последовало. На секунду её окутало неистовое, ослепительное белое сияние, будто её просветили насквозь. Внутри груди что-то коротко, болезненно звякнуло и оборвалось – словно пересох и лопнул невидимый подземный родник. Агния невольно зажмурилась от этого странного, пустого ощущения, а когда открыла глаза, то обнаружила, что уже стоит по ту сторону пламени, внутри пирамиды.
Когда остальные спутники завершили свой мучительный выбор и переступили порог, базальтовые врата за их спинами захлопнулись. Они прошли в центральный зал и остановились на краю обрыва. Под ними, внизу, лениво вздымалась и пузырилась нестерпимым жаром бездна кипящего золота. Огненные отсветы плясали на стенах, а прямо над этим расплавленным океаном, удерживаемое неведомой силой, парило исполинское кованое «гнездо».
- Холодные искры... Вы прячетесь за своими богами, своими клинками и своим прошлым. Но огонь принимает только чистую волю! Чтобы пройти дальше, вы должны бросить в мое пламя то, что вам дорого. Сгорите или отступите!
Пространство вокруг них содрогнулось. Пол ушёл из-под ног Агнии так внезапно, что она даже не успела выставить руки. Базальтовые плиты разверзлись, разделяя группу, и Агния с глухим выдохом полетела вниз, в темноту, уносясь в один из трёх термальных колодцев.

...

Теодор Шайергер:

Лагерь разбили сразу за стенами мёртвого города. Никому не хотелось оставаться среди безликих улиц дольше необходимого, однако уходить в темноте через незнакомую пустыню оказалось бы ещё большей глупостью. Ночь прошла тревожно, хотя больше никто не нападал. С рассветом они похоронили лекаря, воздав последние почести погибшему товарищу. Роль жреца взял на себя Зейн, сотворив прощальные обряды. Песок быстро скрыл неглубокую могилу. После нескольких минут гнетущего молчания караван снова двинулся в путь.

К полудню впереди выросла ещё одна пирамида. Она не была похожа ни на одну из виденных ранее. Ни на сверкающее совершенное ледяное зеркало Райшшана, ни на воздушную флейту насмешницы Нэхид. Монументальная, сложенная из поглощающих свет плит чёрного базальта, она словно сама поднималась из раскалённого сердца земли. Раскалённые стыки между гигантскими, спаянными огнём плитами, сочились пылающей лавой. Воздух вокруг дрожал от нестерпимого жара, а над самой вершиной клубилось раскалённое марево. Казалось, сама земля, на которой стоит храм, готова истечь жидким пламенем.

Подойти ближе не получалось от жара. Люди в своём упорстве ещё может и попытались бы, но животные отказались подходить слишком близко. Но едва караван остановился, перед гладкой базальтовой стеной вспыхнуло ослепительно-белое пламя. Оно не трещало, не выбрасывало искр, а горело совершенно неподвижно, словно живая стена.
Из огня донёсся голос. Он звучал так, будто кто-то медленно ворошил раскалённые угли.
— Каждый из вас войдёт сюда без чего-то одного. Решайте сами, без чего.

Теодор невольно нахмурился. Вот так просто? Без подсказок. Без объяснений. Без возможности уточнить, насколько большой должна оказаться эта жертва.
Он задумчиво провёл ладонью по затылку. Пальцы привычно утонули в густых длинных волосах. Машинально сжав несколько тёмных прядей, он вдруг вспомнил, как Талеона любила перебирать их пальцами, когда они оставались вдвоём. От этого неожиданного воспоминания на мгновение стало не по себе.
Он глубоко вздохнул, ещё раз посмотрел на белое пламя и негромко спросил, обращаясь к невидимому хозяину:
— Волосы... тебя устроят?
Ответа не последовало. Только ровное белое пламя продолжало безмолвно гореть перед ним.
Теодор вздохнул.
— Что ж... значит, узнаю опытным путём.
Он шагнул вперёд.
Белый огонь сомкнулся вокруг него. Жара не было. Боли тоже не было. Лишь на мгновение показалось, будто кто-то осторожно провёл раскрытой ладонью по голове.
Следующий шаг он сделал уже по гладкому базальтовому полу. Первым движением Теодор привычно потянулся поправить волосы... и пальцы коснулись совершенно гладкой кожи. Он медленно провёл ладонью от лба к затылку, потом невольно дотронулся до подбородка. Ни волос. Ни бровей. Ни ресниц.
Жертва была принята.

Перед глазами на короткое мгновение возникло лицо Талеоны. Он почти услышал её удивлённое: «Тео...» — и мысленно поморщился.
— Потом, — едва слышно произнёс он самому себе. — Сокрушаться можно будет и потом.
Он поднял голову. Внутри пирамиды царил совсем иной огонь.
По раскалённым швам между базальтовыми плитами медленно струилось алое свечение. В самом центре огромного зала над бездной кипящего золота висело исполинское кованое гнездо, ожидавшее своего хозяина.

Голос Азэрри вновь прозвучал у него в голове, похожий на рев наступающего лесного пожара.
— Холодные искры... Вы прячетесь за своими богами, своими клинками и своим прошлым. Но огонь принимает только чистую волю. Чтобы пройти дальше, вы должны бросить в моё пламя то, что вам дорого. Сгорите или отступите.
Теодор медленно подошёл к самому краю раскалённой бездны и остановился. Он долго смотрел на кипящее золото внизу, пытаясь понять, что именно хочет от них Огненная Птица. Разве то, что осталось позади, ещё не было жертвой? Или... настоящее испытание только начинается?

Пол под ногами внезапно развёрзся и Теодор полетел в пышущую жаром чёрную глубину.

...

Эрл Тайринфер:

Прошло шесть часов с момента, когда караван покинул стоянку под стенами города Забытых. Шесть часов жара пустыни, которая на расстоянии четырех миль до подножия пирамиды Азэрри, казалась ночной прохладой.

Пирамида Азэрри

Иссиня-черный базальт казался чужеродным монолитом среди золотых песков – древним, хищным и живым. Стыки между идеально подогнанными плитами едва заметно пульсировали, сочась удушливым жаром, от которого воздух вокруг шел тяжелыми волнами.
Едва их ноги коснулись нижней ступени, как перед базальтовыми вратами с ревом взметнулась стена белого пламени. От его сполохов тени семерых путников вытянулись и задрожали на черном камне. Голос Огненной Птицы раздался отовсюду - сухой, трескучий, словно лопающиеся в костре угли:
- Каждый из вас войдет сюда без чего-то одного. Решайте сами, без чего.
Эрл остался бесстрастным. На его лице не отразилось ни сомнения, ни страха. За годы войны и служения Империи он научился платить по счетам Короны и богов не задумываясь. Он шагнул вперед, его голос прозвучал глухо, без сожаления:
- Я отдаю право на личное счастье.
Он шагнул прямо в стену белого пламени. Огонь взвился, облизывая, но не причиняя боли.
Центральный зал пирамиды подавлял своими масштабами. В полу здесь зияла бездонная пропасть, заполненная бурлящим, ослепительно ярким кипящим золотом. Над ним, удерживаемое лишь потоками жара, парило исполинское кованое «гнездо» из переплетенных черных прутьев. Огненная Птица не показалась, но ее присутствие заполнило весь зал, а голос зазвучал прямо в головах, подобно гулу лесного пожара:
- Холодные искры... Вы прячетесь за своими богами, своими клинками и своим прошлым. Но огонь принимает только чистую волю. Чтобы пройти дальше, вы должны бросить в мое пламя то, что вам дорого. Сгорите или отступите!
Пирамида вздрогнула, и семерых швырнуло в три разных термальных колодца, уходящих глубоко в ее недра.
Эрл падал в темноту, рассекаемую лишь багровыми сполохами. Удар о поверхность вышел жестким, металлическим - он приземлился на круглую медную платформу, подвешенную на массивных цепях прямо над озером первородного огня.
Не успел он подняться на одно колено, как сверху, из темноты колодца, сорвался второй силуэт. Он автоматически подставил руки, на лету ловя падающую девушку. Платформа была слишком малой, один неверный шаг - и они оба упали бы в жидкое пламя.
Под платформой спало сердце кузни Азэрри. Древняя сила не поднимала её цепями - она заставляла саму медь забыть о весе. Когда воля одного человека была отдана огню, кузня отвечала, и чаша восходила к поверхности. Но сердце Азэрри знало только одного. Когда Эрл поймал падающую девушку, медь под ногами дрогнула. Цепи натянулись, а платформа начала медленно опускаться. Не потому, что сила угасла – потому что она услышала двоих.

- Эта чаша отлита для одного. Тот, кто хочет увидеть небо, должен решить, кого оставить внизу. Столкни лишнее в пламя или сгори вместе с ним!

...

Гаэль Тьюринг:

К следующей пирамиде они как обычно выдвинулись на рассвете. Три дня пути природная картина вокруг них не менялась. А ежедневный зной практически вытравил из памяти Тьюринга свежесть последнего купания. Хотелось остановиться где-нибудь рядом с водой на весь день и смыть с себя песок и усталость, но Дессен сказал, что они выбиваются из графика и сократил все стоянки до минимума, так что пока приходилось обходиться лишь мыслями о мытье.
Тьюринг поправил ремни своей кожаной сумки, в которой лежали инструменты картографа. Песок Южного материка скрипел на зубах уже третий день, а миражи начали казаться более реальными, чем сама реальность.
Экспедиция замедлила ход. Впереди, разрывая линию горизонта там, где должна была быть лишь бесконечная пустошь, возвышались  стены города. Город выглядел... обыкновенно. Слишком обыкновенно для места, которого нет на картах. По главной улице лениво катилась телега, запряжённая парой волов. Возница даже взмахнул рукой кому-то невидимому за стеной. Стражники у ворот опирались на свои алебарды с видом людей, которым отчаянно скучно.
Это было самое странное. В мире, полном магических аномалий и песчаных бурь, встретить обычный живой город через три дня пути от освобождённого ветра — это странно.
Их кавалькада двинулась вперёд. Стражей на воротах было двое.  Они смотрели на них. Или казалось, что смотрят. ТЬюринг вгляделся — не разобрал лиц. Слишком далеко.
Отряд вошел. Город гудел жизнью. Телега с сеном проехала мимо. Женщина у колодца бранила мальчишку, который разбил кувшин. А потом за ними закрылись ворота.  И в тот же миг город смолк.
Телега стояла. Лошадь застыла с поднятым копытом. Женщина смотрела на нас пустым местом вместо лица. Мальчишка заплакал. Лиц не было ни у кого. А ещё они не оставляли следы. Как только Тьюринг понял, что то, что их окружают не обычные люди. Вокруг начало происходить какое-то сумасшествие. Од стражников схватил Агнию за руку. Другие обнажили свое оружие. Гаэль достал из-за пояса свой кинжал. Он не был воином.  Но и стоять, бездействуя не мог.
 Стражники сужали кольцо воспринимая их как угрозу. И в отличие от отсутствующих лиц, сабли у них были самыми настоящими. И их было слишком много на их небольшой отряд. Один из них поднял оружие вверх, Тьюринг приготовился, чтобы отразить атаку хоть как-то, но перед его лицом сверкнула сталь Райошесса рассекая стражника практически пополам. Тот осыпался песком и Гаэль облегченно выдохнул. А через пару секунд песок стал собираться вновь, постепнно приобретаю форму только что убитого стражника.  Они не умирают. Тьюринг в ужасе отступил, чуть не выронив свое единственное оружие. Стражников было гораздо больше, а еще и другие люди, которые тоже не были людьми. Нам конец... 
Еще один стражник с саблей подбирался к нему, и рядом уже не было Эрла, готового помочь. Его кинжал был ни на что негодным, надо было забрать саблю у того первого, пока он еще был кучкой песка. Он попробует просто отсечь руку, она же рассыпется песком?
 Тьюринг уже приготовился проверить свои мысли на практике, как стражник перед ним замер.
- Ваш долг исполнен. Служба окончена. Эрл, отпусти их. - услышал он голос Дессена, а потом все вокруг озарилось светом, в том числе и фигура его стражника и песчинки начали осыпаться к ногам Гаэля. 
Вот так просто? Или наоборот? - с еще большим изумлением Тьюринг смотрел, как свет Райошесса касается каждой фигуры в городе и превращает ее в песок. Но долго наслаждаться этим магическим шоу не пришлось. У них были потери и раненные. Поэтому радоваться победе безусловно не получилось. Песочные стражники не ушли ни с чем, они забрали с собой жизнь....
Не сказать, что в прошлых походах все всегда у Тьринга проходило гладко, но чаще всего он не принимал участия в  боях, для этого их сопровождали специально обученные люди, или же он путешествовал там, где опасность нападения от людей была минимальна, а вот атаки животных или ядовитая съеденная еда в его жизни случались. Но смерть сопровождала его не так часто, чтобы к ней привыкнуть...
 Лекаря похоронили рядом с городом, настроения не было ни у кого, поэтому поздний ужин прошел в молчании. А рано утром, они уже были в пути, и пирамида выросшая среди пустыни несколько часов спустя была под стать их угрюмому настроению. Черная и зловещая. Отпускать туда своих товарищей Тьюрингу категорически не хотелось. Но кто бы его спрашивал, а самое главное, кто бы их остановил...

...

Остин Дессен:

Перед базальтовыми вратами трещало белое пламя. Этот жар шёл откуда-то из глубины тектонических разломов, сухой, яростный, заставляющий воздух над головами плавиться и дрожать. Голос Огненной Птицы, прозвучавший из этой стены огня, заставил Остина поморщиться. Звук напоминал хруст раскалённых углей под тяжёлым сапогом.
– Каждый из вас войдет сюда без чего-то одного. Решайте сами, без чего.
Дессен зацепил большие пальцы за карманы штанов и окинул взглядом стену огня. Ну разумеется. Третий Хранитель – и снова вместо вменяемых технических условий им предлагают психологический стриптиз. А вообще, почему он должен тут за всё платить? Эту мысль можно было легко раздуть до отказа участвовать в этом балагане, но в понимании Дессена задача не тянула на драму. Если система требует скинуть балласт для оптимизации пропускной способности, нужно просто выбрать самый неэффективный, жрущий оперативную память процесс и нажать кнопку «delete».
Он запустил поиск.
Сон. Эта мысль возникла первой. Очевидно, что дополнительные часы бодрствования увеличили бы производительность, но он почти сразу отверг эту мысль. Сон был необходим для восстанавления сил. Во сне работала память, закреплялся опыт, отдыхала нервная система. Самая очевидная идея почти всегда оказывается самой плохой.
Боль. Нет. Отключать систему оповещения об авариях способен только идиот.
Страх. Он не задержался на этой мысли. Страх – не слабость. Это инструмент оценки риска. Только безумцы считают бесстрашие достоинством.
Надежда. Нет. Это уже не про эффективность.
Улыбка. Он усмехнулся собственным мыслям. Нельзя добровольно становиться менее человеком. Не тогда, когда уже и без того слишком часто напоминаешь себе машину.
Всё не то. Рассмотрев варианты «ностальгия» и «чувство времени», он вдруг понял без чего легко обойдётся.
Остин сделал шаг вперёд. Белые языки огня лизнули носки его походных ботинок. Он посмотрел прямо вглубь полыхающей стены и произнёс своим привычным, рабочим тоном:
– Я отказываюсь от способности жалеть себя.
Это было рациональное решение. Он никогда не видел практической пользы в саможалении. От того, что ты посидишь и порефлексируешь над тем, как несправедлив к тебе мир, у тебя не сойдутся отчёты, не построится гидросистема и не уменьшится количество бумажной работы. Это был чистый системный спам.
Он шагнул в белое пламя. Огонь обнял его, но боли не принёс – лишь на секунду обжёг лёгкие стерильным выдохом. А когда Остин сделал следующий шаг, уже по ту сторону ворот, внутри него что-то изменилось. Словно из черепной коробки аккуратно вытащили крошечный предохранитель. Пропал тихий, едва слышный фоновый шум – тот самый, который у нормального человека иногда скулит на периферии сознания, напоминая, что ты устал, что тебе холодно, что дома на Земле было лучше и что вся эта экспедиция – сплошной ад.
Они вошли в центральный зал чёрной базальтовой пирамиды. Здесь было темно, если не считать жуткого багрово-золотого свечения снизу. Прямо посреди зала пол обрывался в бездну, в которой бурлило, лопаясь огромными пузырями, кипящее золото. А над этим расплавленным океаном парило кованое, свитое из чёрных металлических прутьев «гнездо».
От яростного голоса Хранительницы под ногами завибрировал камень:
– Холодные искры... Вы прячетесь за своими богами, своими клинками и своим прошлым. Но огонь принимает только чистую волю. Чтобы пройти дальше, вы должны бросить в моё пламя то, что вам дорого. Сгорите или отступите!
Остин остановился у самого края бездны. Горячий воздух снизу ударил в лицо, высушивая кожу. Уголок его губ дрогнул в едва заметной холодной усмешке.
– Похоже, господа, местная администрация требует от нас уплаты пошлины в особо крупных размерах. Жаль, что нет возможности разобраться с её налоговой системой.
Он ещё не успел договорить, как пол под ногами провалился, и он – вместе с ним.

...

Мина де Шеврёз:

Это был даже не шёпот, скорее выдох, но он вселил надежду в девушку, позволяя губам растянуться в лёгкой улыбке.


- Чии, - шёпот в ответ, и громче и строже, забывая о статусе раненого, - Не двигайся.



Возможно из-за волнения Мина выбрала, насовсем то зелье, но кровь Зейна продолжала сочиться, но это не было проблемой, когда над тобой зависает нечеловек с занесенной саблей и на твоё отчаянное '' Помогите'' никто не может прийти. От ужаса Мина крепко закрыла глаза, закрывая собой , только что прошедшего в себя раненого парня, надеясь, что хоть его сможет спасти. И от мысли, проскочившей в голове в самый страшный момент жизни, что она умрёт, так ни разу и не поцеловавшись, (во всём точно был виноват тот девичник с алкоголем и разговорами,)
Мина даже не смогла прошептать молитву.
Но прошла секунда, затем ещё одна... ещё одна и ничего плохого с ней не происходило. Открыв сначала одиниглаз, затем второй, смогла девушка смогла расслабиться и громко выдохнуть. Она не знала, что случилось, но мужика с саблей над ней не было. Она могла бы посчитать, что всё это ей привиделось, если бы на своих руках не ощущала кровь. Немного липкую, пахнущую железом, красиво- красную , легко могущую по капле унести любую жизнь.
И если бы немного в стороне она не увидела словно сломанное тело лекаря.
Человек погиб, а возможно и не он один, - со страхом и злостью на саму себя, подумала девушка, - а ты решила поскорбеть о поцелуе. Жила без него и умерла бы спокойно без него, чего тут трагичного . Стоило переживать, что твои записи с черновиков никто бы нормально не прочитал, да и теперь, что ты напишешь- куда и как исчезли все эти нелюди, а архивариус! Нашла когда глаза закрывать!
Мысли рождались быстро, сменили друг друга и несмотря на то, какое настроение от них появлялось, где-то внутри от любой из них становилось спокойнее. Они помогали убедиться, что Мина жива.

Видно ещё не доконца придя в себя после страха, реакция Мины была заторможена. Уступив место Светоносцу, Мина встала и начала считать людей.
Слава Богам, все. Вернее, погиб только один...
Да примут душу лекаря Максута Актара в раю все Трое.
Поняла, что воин с раной управился лучше, чем она, и очень удивилась, услышав от господина :



За что спасибо? -Захотелось ей спросить, и поняла, что к удивлению добавлена обида. Разве они не команда? Да, она не волновалась семёрку, и слава за это Богам, каждому своё, но спасибо за спасение нескольких минут жизни одному из спасающих мир. Выпрямившись, вспомнила манеры, с детства привитые:
- - И я благодарю, вас, господин Тайринфер, за то что спасли. Спасибо, - присев в лёгком поклоне, отошла, в сторону, ища глазами свою Многоножку, но хорошо слыша, как воин говорит эмиру:


И подошедшая госпожа Эдельхардт, кажется без усилий, озаряя светом из под своих рук, лечит принца, вызывая у Мины восхищение и благоговение:


К девушке подошёл Терон. Мужчина не был ранены, заметила Мина, но выглядел потрепала.
Значит ему досталось, - с тревогой подумала девушка, но спросить...

Прежде чем ответить, девушка посмотрела в глаза мужчины. Она не была особо чувствительной, но сейчас ей казалось, что что-то случилось:

- Да, пока кончилось, слава Богам, - ответила Мина, намекая, что впереди их ещё может ждать многое. - И со мной всё хорошо, Терон, - сказала девушка и уже хотела добавить, чтобы мужчина не волновался, но поняла, что тогда она соврет себе. Ей хотелось чтобы за неё волновались.



Мина понимала, что не в силах Терона было спасти её, как и она сама ничего не смогла бы сделать для его спасения, и совсем она не молодец, а так распорядились Боги, но всё равно ей стало приятно от этих слов:
- Я не справилась, это чудо совершили Воины, - она не знала наверняка, но была уверена, что было именно так и легко это рризнавала, не чувствуя неполноценности, - но мне приятно, что ты так говоришь, хоть я уверена, ты сам всё понимаешь. И добавила: - И я рада, что ты цел и , - она хотела сказать невредим, но что-то не дало и она заметила на другое, - и на ногах и снова сможешь работать, Терон.

Только сейчас она обратила внимание, что слишком часто называет этого мужчину по имени. Возможно, потому что они много связаны по организации быта экспедиции, а возможно и нет.

Тут она обратила внимание на вопрос Комиссара
– Где Агния?

и оглянувшись на угол, в котором спряталась госпожа Агния, с горечью и болью поняла, что девушка сравниться и дрожа так там и сидит.
Мина указала рукой к крепостной стене:
- Госпожа там...

Комиссар сразу двинулся к Свету и Мина не собиралась подслушивать, но её Многоножка была рядом и пока она её забирала, кое-что из разговора до неё долетело:



И вот тогда Мина точно поняла , что случилось с госпожой.
Значит она не ошиблась тогда, когда успокаивая, сказала Агнии, что она спасла Мину, это был страх перед своей сущностью за то, что он может быть убийственным. И болтовня Мины могло бы сработать, но времени не хватило ведь она кинулась к эмиру и вести успокоительные разговоры уже было никак. А может только у Комиссара это и вышло бы. Ведь Свет не может поддаться на уговоры обычного человека. Это может быть только Воля.
Её мысленное общение с самой собой прервал голос Комиссара:


И это было отличной новостью. Ночевать в городе желания у Мины не было. А вот что точно было у Мины так это важное дело. И сегодня это была не готовка, сегодня все ужинали сухпайком.
А ей нужно проводить в последний путь в этом мире лекаря. Простой обычный участник их похода, который только и успел вырвать зуб Беккету, да перевязать порез на пальце Тьюринга.
Но имя, которого навсегда останется в истории.
Максут Актар - так его звали.
И так будет записано в архивных записях девушки.
Максут Актар умер героем.
Уже не имеет значение как он принял смерть. Убегая или обороняясь, моля или проклиная. Важно, что это было от рук Забытых, которых освободили Воины, как ей объяснил эмир, пока они готовились к ритуалу.


Тело лекаря навсегда останется в песках, за городскими стенами, место ровное, без камней,
Это были тихие похороны. Первые и Мина надеялась, что они будут последними похоронами в их экспедиции.
Говорить в их команде ей стало сложнее.

Выливая далеко от лагеря воду после омовения, Мина услышала, то что наверное, никто не должен был услышать;



И Мина не сдержалась и подойдя, взяла мужчину за руку, одобряюще её сжимая:
- Терон, нет разницы обычный ты человек или нет. Я видела смерть Светлейшей и поверь никто не мог бы сказать, что она простая. Смерть это смерть. Она придёт к любому. Будь ты бедным или богатым, одаренным или нет, даже маги умирают и ничего не могут с этим сделать. Главное умереть человеком, я так считаю. А что ты тут точно найдёшь, если не дай Боги, что-то с тобой произойдёт, твоё имя навсегда останется в истории не только этой экспедиции, а Истории нашего мира. Мира, куда прибыли для нашего спасения люди из другого мира, как Комиссар. И если у них всё получится, даже если мы это уже не увидим, нам будет чем гордиться. Пустыня состоит из песчинок и от отсутствия нескольких она не изменит свой вид, но на белом листе Истории несколько этих песчинок могут нарисовать картину,- с каждым словом Мина сама становилась ровнее, расправляя плечи, поднимая выше подбородок, убеждая не только мужчину, но и сама теряя крупицы той обиды, что сегодня поселились в её сердце и она продолжила, - и поверь, сейчас мы, наша команда, рисуем эту картину.
А потом явно совсем сойду с ума четверть губами к губам мужчины в лёгком поцелуе, а потом отпрянув, уже намного тише добавила:
- Ну вот, теперь не будет о чём переживать, если буду умирать. Спасибо, Терон.


Их караван продолжил свой путь на юг. Несколько часов и их встретила третья Пирамида. Иссиня-черная, словно кусок лавы.
И Мину радовало, что не ей идти во внутрь.
Просто варить кашу- это просто и приятно, - проговорила она, когда лагерь был разбит, а в костре потрескивали ветки.

...

Агния Кастос:

Термальный колодец встретил её не темнотой, а невыносимым, белым, выжигающим изнутри сиянием. Падение прекратилось внезапно: Агния обнаружила, что ступает по гладкому, как зеркало, световому плато. Вокруг неё, уходя в бесконечную высь, поднимались колоны из чистого, первозданного Света. Это место дышало абсолютным, чистым покоем. Здесь не было боли, не было крови погибшего лекаря, не было страха. Прямо перед ней из сияющих струй соткался величественный алтарь, и Агния с трепетом узнала в нём то, к чему её так упорно вели пророчества этого мира. Её высшее предназначение. Небесный Свет требовал от неё абсолютного мученичества - взойти на этот постамент, раствориться в нём без остатка, став бездушной, но идеальной иконой для всего Эрриштара. Шагнуть туда означало прекратить бороться. Сдаться. Снова поплыть по течению, приняв судьбу безропотной жертвы, которая привыкла молча страдать. Но благословение Азэрри уже лишило её слёз, и Агния смотрела на этот сияющий склеп сухими, трезвыми глазами. Вдруг стены колодца содрогнулись. По колоннам побежали огненные трещины - яростное пламя Огненной Птицы начало пожирать её световой приют. Сквозь треск пожара прямо в её разуме загрохотал обвиняющий, требующий подчинения голос Азэрри:

- Святая. Ты прячешься за своей покорностью и своей чистотой. Но огонь требует чистой воли! Твои спутники умирают в соседних чертогах. Оскверни свою святость грехом, сойди с алтаря и признай себя эгоисткой, чтобы спасти их. Или смотри, как они сгорят!

...

Антея Гея:

Мы остаёмся на ночлег за воротами старого города — словно сами не решаемся снова ступить туда, где воздух всё ещё звенит от отголосков чужих жизней. Костёр разводим не для тепла — тут и так душно, будто сама земля не остыла после того, что здесь случилось, — а чтобы было за чем прятать глаза. Пламя дрожит, отбрасывает неровные тени на наши лица, и в этих тенях все мы выглядим чуть старше, чем были ещё вчера.
Я сижу, подтянув колени к груди, и смотрю, как искры поднимаются в тёмное небо и исчезают, будто их и не было. Мысли крутятся в голове беспрерывно, наматываются друг на друга, как нитки с разорванного клубка. Наша экспедиция становится всё меньше похожа на увеселительный тур или беззаботный поход по древним руинам. Это уже не приключение — это дорога, которая берёт с нас плату. И сегодня мы заплатили впервые по-настоящему.
Похороны лекаря прошли скромно: без громких речей, без пышных венков, просто несколько слов, сказанных тихо, чтобы не тревожить тишину, и земля, принявшая его без лишних церемоний. Он был тем, кто всегда знал, что делать с порезом, ушибом, лихорадкой — и вот теперь его нет, и от этой пустоты в строю становится как-то особенно холодно, даже когда сидишь вплотную к огню. Это первая наша серьёзная потеря, и она ложится на плечи не камнем, а чем-то более тяжёлым — осознанием, что дальше может быть хуже.
Маленький принц, к счастью, уже вполне нормально себя чувствует — благодаря оперативной помощи Лауры и Эрла. Видела, как он пытался держаться прямо, как будто стеснялся своей слабости.

Но впереди нас ждёт очередная пирамида. На этот раз — огня. И от одной мысли об этом в груди шевелится не то чтобы страх, а какое-то глухое, усталое предчувствие. Из всей команды я чувствую воодушевление только от Лауры — ну ещё бы: огонь — её родная стихия. Она с ним на «ты», будто они старые друзья, которые давно договорились, кто тут главный. Даже руны свои она любит больше всего выжигать, а не рисовать или вырезать: ей нравится, как металл шипит, как дерево темнеет, как свет вырывается из темноты. В этом для неё есть какая-то честность, которой нет в других способах колдовать.
Спустя ещё день перед глазами вырастает базальтовая пирамида Азэрри. Она не пытается казаться красивой или загадочной — она просто есть, тяжёлая, чёрная, будто вырезанная из самой ночи. Базальт отражает свет так, что кажется, будто по его граням бегут тонкие прожилки расплавленного золота. От пирамиды веет жаром, даже на расстоянии, и этот жар не просто греет — он будто проверяет, из чего ты сделан, выдержит ли твоя кожа, твои нервы, твоё сердце.
Говорят, что птица Огня жестока. Азэрри олицетворяет Лето, Юг, начало и конец, смерть и возрождение. Она требует от своих гостей проявления чистой, первородной страсти, воли и готовности «сгореть», чтобы переродиться. Она испытывает их способность идти до конца, когда цена решения максимальна. И сейчас, глядя на эту пирамиду, я понимаю: она не спрашивает, готовы ли мы. Она просто ставит перед фактом — и ждёт, как мы с этим справимся.
Перед базальтовыми вратами вспыхивает стена белого пламени — не дикого, не рвущегося в стороны, а ровного, спокойного, будто это не огонь, а граница между двумя мирами. Голос Огненной Птицы трещит, как угли в костре, и звучит одновременно отовсюду и ниоткуда:
— Каждый из вас войдёт сюда без чего-то одного. Решайте сами, без чего.
Слова повисают в воздухе, тяжёлые, как капли перед грозой. И каждый из нас замирает, будто боится первым пошевелиться, первым выдать, что у него есть что терять.
Что я могу отдать такого, без чего смогу идти дальше? Вопрос на миллион долларов. Можно пожертвовать внешностью, как Теодор — он, помню, тогда только усмехнулся и сказал: «Лицо мне не нужно, чтобы сражаться». Но если я стану лысой или кривой, будет ли со мной Аарон? Мысль приходит внезапно, острая и неловкая, и я тут же пытаюсь её оттолкнуть, назвать эгоистичной. А потом понимаю: да, эгоистичная. Но разве мы не все такие? Разве не хотим, чтобы нас любили не только за силу, за храбрость, за умение держать удар, но и просто… за то, какие мы есть?
Тогда что же? Способность чувствовать? Для меня это сродни отдаче души. Звучит красиво, почти героически, но на деле — страшно до дрожи. Неплохо, но на это я бы согласилась ещё недели две назад, до того, как в сердце моём загорелся огонёк чувств, тихий, но упрямый, который не хотел гаснуть даже в самых тёмных местах.
Предел показал, что всегда есть выбор — и что не всегда он бывает приятным. Что ж, пусть Азэрри забирает то, что делает меня самой собой. Не самое сильное, не самое полезное, но самое настоящее.
— Я отдаю тебе эмпатию, — произношу я вслух, и голос звучит странно ровно, будто не мой.
Делаю глубокий вдох и шагаю через стену белого пламени. Огонь обнимает меня, словно ласкает тело, заворачивает в тёплый кокон. Он согревает, но не обжигает, будто знает: моя жертва уже сделана, и теперь ему не нужно ничего доказывать.
Ступив в тёмное помещение, после пламени я словно скинула с плеч груз. Эдакий тяжёлый рюкзак, который всегда тянул меня к земле, всегда заставлял оглядываться на других, переживать и принимать чужую боль как свою собственную. Сейчас ничего этого я не чувствую. Внутри — тишина. Не пустая, не мёртвая, а какая-то… освобождённая. И от этого становится одновременно и легче, и страшнее: я всё ещё я, но без той части, которая всегда связывала меня с остальными.
Они входят в чёрную базальтовую пирамиду. Стыки стен сочатся жаром, будто камень дышит, и каждый вдох здесь отдаётся в груди сухим, горячим воздухом. В центральном зале, над бездной кипящего золота, парит кованое «гнездо» — огромное, угловатое, словно слепленное из обугленных рёбер и чёрных перьев. Металл в нём кажется живым, пульсирующим, как сердце, которое бьётся вопреки всему.
Голос Огненной Птицы зазвучит прямо в их головах, как треск лесного пожара, громкий и безжалостный:
— Холодные искры… Вы прячетесь за своими богами, своими клинками и своим прошлым. Но огонь принимает только чистую волю. Чтобы пройти дальше, вы должны бросить в моё пламя то, что вам дорого. Сгорите или отступите!
И в тот же миг пространство распадается на вспышки света и жара, и мир на секунду перестаёт быть единым — он рассыпается на отдельные, обжигающие мгновения, в которых нет ничего, кроме воли и выбора.

...

Терон Миттар:

Терон сидел на камне, глядя в одну точку, и не сразу заметил, как Мина опустилась рядом. Он услышал ее шаги, но не поднял головы – только продолжал смотреть на песок, который медленно оседал на месте, где они похоронили лекаря. Она долго не говорила, просто сидела рядом, и ее присутствие было теплее, чем угасающий свет дня.

– Терон, – наконец сказала она, и в голосе ее звучала та самая мягкая твердость, которую он уже начал узнавать. – Нет разницы, обычный ты человек или нет. Я видела смерть Светлейшей, и поверь, никто не мог бы сказать, что она была простой.

Он поднял голову и внимательно посмотрел на нее. Она говорила тихо, но в каждом слове чувствовалась сила, которая пробивалась сквозь его усталость и боль.

– Смерть – это смерть, – продолжила Мина, глядя ему прямо в глаза. – Она придет к любому. Будь ты бедным или богатым, одаренным или нет. Даже маги умирают и ничего не могут с этим сделать. Главное – умереть человеком. Я так считаю.

Миттар смотрел на нее, чувствуя, как ее слова ложатся на его душу, как они пробиваются сквозь пустоту. Она сжала его руку, и он не отвел взгляда – впервые за долгое время он позволил себе просто смотреть и слушать.

– А что ты тут точно найдешь, если не дай боги что-то с тобой произойдет, – продолжала она, и голос ее стал мягче, – твое имя навсегда останется в истории не только этой экспедиции, а Истории нашего мира. Мира, куда прибыли для нашего спасения люди из другого мира, как Комиссар.

Она смотрела на него с такой теплотой, что у него перехватило дыхание.

– Пустыня состоит из песчинок, и от отсутствия нескольких она не изменит свой вид, – сказала она, чуть склонив голову, – но на белом листе Истории несколько этих песчинок могут нарисовать картину. И поверь, сейчас мы, наша команда, рисуем эту картину.

Она замолчала, и Терон почувствовал, как ее пальцы сжали его руку сильнее – не с болью, а с той тихой, уверенной поддержкой, которой ему так не хватало. Он хотел ответить, но слова не шли. Вместо этого он смотрел на нее, чувствуя, как в груди разливается что-то теплое.

А потом Мина наклонилась. Терон видел, как ее лицо приближается, как ее глаза закрываются, и он не отвел взгляда. Когда ее губы коснулись его, время остановилось. Он почувствовал, как ее дыхание смешивается с его, как ее пальцы сжимают его руку, будто она боится, что он исчезнет. Терон не думал. Он просто чувствовал – ее тепло, ее близость, ее доверие. В этом поцелуе, легком и невесомом, было больше жизни, чем в последних нескольких днях.

Когда она отстранилась, он все еще смотрел на нее, чувствуя, как губы хранят тепло ее поцелуя. Она улыбнулась – смущенно, но тепло.

– Ну вот, – тихо сказала она, – теперь не будет, о чем переживать, если буду умирать. Спасибо, Терон.

Она хотела встать, но Терон перехватил ее руку, не давая уйти.

– Мина, – сказал он хрипло, чувствуя, как слова даются ему с трудом, но как они важны. – Ты не представляешь, что ты сейчас сделала…

Но потом смысл сказанных ею слов дошел до него. Они повисли в воздухе, легкие, почти невесомые, но почему-то задели что-то глубоко внутри. Он не сразу нашел, что ответить, и просто смотрел на нее, чувствуя, как ее пальцы все еще касаются его руки.

– Не говори так, – сказал он наконец тихо, почти хрипло. – Ты не будешь умирать. Я не позволю.

Он усмехнулся – не колко, а скорее устало и тепло, и добавил:
– Я не знаю, что там, в следующий пирамиде, но, если ты решишь умереть, я пойду за тобой. Потому что кто тогда будет записывать мои подвиги в свои книги? Ты же должна засвидетельствовать, что я был храбрым и сражался на лев.

Он сказал это с той легкой усмешкой, которую она уже научилась узнавать, но в его голосе звучала искренность, которой он не мог скрыть.

– Так что не умирай, Мина. Хорошо? Потому что, если ты умрешь, мне некому будет рассказывать свои истории. А я, между прочим, умею их рассказывать.

***
Караван продолжил путь на юг. Через несколько часов впереди показалась третья пирамида. Пирамида Азэрри поднималась из пустыни, как гигантский кусок застывшей магмы, выброшенный из недр земли. Она не была похожа на те две, что они видели раньше. Белая, ледяная обитель Райшшана, зеленая, сотканная из ветра Нэхид – эти хотя бы казались созданными для жизни. Эта же была чужой. Враждебной.

Черный камень, из которого она была сложена, не отражал свет, а поглощал его, и от этого казалось, что пирамида пьет солнечный свет, превращая его в глухой, давящий жар. Даже на расстоянии нескольких сотен шагов Терон чувствовал, как воздух вокруг нее становится плотнее, тяжелее, словно сама пустыня сжималась вокруг этого монолита, боясь прикоснуться к нему. Стыки между плитами не были видны – они словно сплавились друг с другом, создавая гладкую, почти живую поверхность, от которой веяло древней, ничем не сдерживаемой яростью.

Терон долго смотрел на нее, стоя у верблюда, и в груди у него разрасталось тоскливое чувство. Смерть лекаря еще стояла перед глазами, и он не мог отделаться от мысли, что пирамида Азэрри – это место, где теряют, а не находят. Где горит не только огонь, но и последняя надежда.
– Ну и местечко, – сказал он, ни к кому не обращаясь. – Я думал, что Райшшан был холодным, Нэхид – ветреной, а эта, похоже, решила нас просто зажарить заживо.

Он отвел взгляд и принялся за лагерь. Работа всегда была его спасением. Пока он считал припасы, проверял тюки и разбирал упряжь, он мог не думать о том, что таится в этой черной, пульсирующей жаром пирамиде. Он мог не думать о том, сколько из тех, кто сейчас входит туда, выйдут обратно. Он просто делал свое дело, потому что это было единственное, что он умел делать, когда мир вокруг рушился.

Миттар проверил воду – бурдюки были наполовину полны, хватит еще на несколько дней. Осмотрел еду. Сухари, вяленое мясо, крупа. Все на месте. Он пересчитал тюки и, дойдя до лекарских припасов, вытащил книжку. Открыл страницу, провел пальцем по строкам и написал: «Лекарь. Минус один рот».
Он перераспределил запасы. Убрал лишний бурдюк, отложил порцию сухарей. Терон не знал, сколько еще таких минусов появится в его книжке, но сейчас он просто делал свою работу. Закрыл книжку, сунул ее за пояс и оглядел лагерь.
Глядя на черный монолит, он тихо сказал себе:
– Хочешь жить – умей считать. Хочешь выжить – умей ждать.

Он ждал. И надеялся, что те, кто ушел, вернутся. Но где-то глубоко внутри он знал: это место не прощает легкомыслия. И оно не прощает тех, кто приходит без огня в душе.

Где-то за палатками уже горел костер. Мина хлопотала у огня, кто-то распутывал веревки. Жизнь продолжалась. Терон подошел к костру, сел на корточки и протянул руки к пламени. Внутри него все еще сидела глухая усталость,

Когда семеро ушли в пирамиду, лагерь погрузился в непривычную тишину. Терон сидел у костра, глядя на огонь, и чувствовал, как пустота разливается внутри него. Рядом, недалеко от него, устроился Тьюринг с книжкой, которую пытался читать при свете пламени. Беккет, сидел тихо, устремив взгляд на пирамиду. Мина, уже успевшая разложить свои пожитки, подошла к костру и опустилась на землю рядом с ними.

– Если эта пирамида так и дышит жаром, – сказал Тьюринг тихо, – как вы думаете, что внутри?

– Вероятно, то, что заставит нас всех пожалеть, что мы не остались в Ильвериме, – ответил Терон, помешивая угли, чтобы раздуть огонь. – Может, там живет Хранитель, который любит жареное мясо. И мы как раз подходим.

Тьюринг усмехнулся, но промолчал.

– Я не шучу, – продолжил Терон, поднимая глаза на пирамиду. – Это место не просто теплое. Оно злое. Я никогда не чувствовал ничего подобного. Даже в городе Забытых было спокойнее.

Мина перевела взгляд на него:

– Ты думаешь, они справятся?

Терон помолчал, глядя на огонь:

– Если кто и способен справиться с этим жаром и этой злостью – то они. Они уже прошли через ледяного тигра и ветреную змею. Огненная птица, наверное, просто будет проверять их на прочность.

Тишина была тяжелой, почти осязаемой.

- Как-то слишком тихо, - сказал Терон.

Тьюринг поднял взгляд от книжки и усмехнулся:

– Тишина – она всегда так. Сначала кажется, что она давит. Но потом ты привыкаешь. И даже начинаешь слышать в ней что-то, что раньше не замечал.

– Например? – спросила Мина.

– Например, как ветер меняет свой голос, когда заходит за горы, – ответил Тьюринг, прислушиваясь. – Или как песок пересыпается под камнями. Все это – часть пустыни. Она не молчит. Она просто говорит на своем языке.

Терон, до этого молчавший, поднял голову и усмехнулся, но без привычной колкости:

– Ты, гляжу, уже стал поэтом, Тьюринг. Раньше ты только карты чертил. А теперь говоришь о голосе ветра.

– Приходится, – усмехнулся Тьюринг. – Карты кончаются. А ветер – нет.

Мина улыбнулась, но в ее улыбке чувствовалась усталость.

– А ты, Терон, что скажешь? Тишина – она для тебя что-то значит?

Терон помолчал, глядя на огонь, и пожал плечами:

– Тишина – это когда есть время подумать. Иногда я думаю о том, что мы делаем. Иногда – о том, что будет завтра. Иногда – о том, что я бы отдал все, чтобы оказаться сейчас в Ильвериме за кружкой вина.

Он усмехнулся, но в его голосе звучала усталая ирония:

– Но раз уж я здесь, буду сидеть у костра и слушать твои рассуждения о голосе ветра. Так что давай, Тьюринг, не останавливайся. Расскажи нам, о чем еще говорит пустыня.

Тьюринг отложил книжку и улыбнулся:

– Пустыня говорит о том, что все проходит. И что остается только то, что мы сами решаем сохранить.

Терон кивнул, чувствуя, как эти слова находят в нем отклик:

– Может, ты и прав. Может, это единственное, что у нас есть – сохранять то, что важно. Даже если мы не знаем, что именно.

Они замолчали, глядя на огонь. Тишина между ними была не тяжелой, а теплой. И Терон понял, что в этой тишине есть что-то, что ему сейчас нужно. Что-то, что помогало ему дышать, пока они ждали возвращения остальных.

** Диалог с Тьюрингом согласован.
Мина, если что, подправлю.

...

Остин Дессен:

Колодец Азэрри встретил их удушливым, замкнутым мраком, который мгновенно начал сжиматься. Остин отметил это чисто логически: геометрия помещения менялась. Плиты стен медленно, со скрежетом двигались навстречу друг другу. Расстояние между ними сокращалось с каждым выдохом. Кислород выгорал, оставляя в лёгких лишь раскалённый пепел. На периферии зрения, залитый багровыми отсветами, Теодор опустился на колени, обхватив голову руками, но Остину некогда было ему сочувствовать. Функция жалости была отключена ещё на входе.
Прямо перед Дессеном из пола поднялся монолит. Магический интерфейс пирамиды. Сложный пульт управления, а попросту – чертёж кризиса. Консоль ручного ввода для принятия окончательных решений.
Голос Огненной Птицы ударил по барабанным перепонкам, сухой и яростный, как лесной пожар:
– Лидер, рассчитай алгоритм. Пожертвуешь одним – спасёшь всех. Твоя воля сильна, реши, кто из вас не важен для миссии.
Остин обхватил пальцами края пульта, нависая над ним. Задача ясна. Вводные данные получены. Условия экстремальные, время на ликвидацию аварии – три минуты, после чего плиты сомкнутся.
Для Остина этот выбор не был в новинку. Его мозг, привыкший к масштабным кризисам, запустил привычный рабочий алгоритм спасения системы за счёт отсечения повреждённых секторов. Он уже делал это, не так ли? Восемьдесят тысяч жизней против пяти с лишним миллионов – математика катастроф всегда была уродливой, но эффективной. Если нужно пожертвовать элементом, чтобы сохранить конструкцию – элемент должен быть устранён. Взгляд Остина замер на рунах интерфейса, и он начал холодный, системный перебор вариантов.
Вариант первый: Самопожертвование.
Лидер уходит на дно, группа идёт дальше. Остин отмёл этот пункт через секунду. Неэффективно. Без него миссия обречена на стопроцентный провал. Проекту нужен руководитель.
Вариант второй: Аспекты.
Лаура, Агния, Эрл, Антея и Теодор. Исключено. Они - ключевые узлы механизма. Ресурс невосполним, замене не подлежит.
Вариант третий...
Остин перевёл взгляд на интерфейс, где одна из огненных нитей тускло подсвечивала профиль самого слабого звена их цепочки. Маленький эмир. Зейн.
Объективно, его ценность для запуска жизнеобеспечения материка стремилась к нулю. Он выполнил свою задачу как проводник. Дальнейшая реализация проекта не зависела от его участия. Его смерть не ломала общую архитектуру проекта. Это была идеальная, чистая математическая усушка. Балласт, который сбрасывают, чтобы дотянуть до базы.
Стены комнаты сдвинулись ещё на сантиметров двадцать. Жар от базальта уже опалял волосы на висках Остина. Теодор рядом глухо застонал. На пульте управления вспыхнула финальная руна, требуя подтверждения ввода. Чтобы спасти своих, нужно просто нажать на эту светящуюся точку и стереть имя Зейна из уравнения.
Остин занёс руку над узлом интерфейса.

...

Лаура Эдельхардт:

❝ — И это ты называешь «утрясли»?! Пойдем грабить тех, кто нас чуть не укокошил!
— Вот, кстати, насчет укокошивания. Не скажешь, кто нас только что чуть не взорвал?
— Это был запасной вариант, если бы вас не отпустили!
— Да нас просто не успели бы отпустить, ты сразу начал считать!❞
Стражи галактики (Guardians of the Galaxy)

Город Забытых, обретших покой, оставался позади. Обряд погребения провел Зейн, помочь вызвалась Мина. Не сомневаюсь, такое не забывается. Раскаленный воздух и движение магмы под землей говорило о близости пирамиды Азэрри еще до того, как она появилась на горизонте. Словно застывший во времени вулкан, спаянный из базальтовых плит и прожилок жидкой лавы, окруженный расчерченными алыми линиями камнями. Птица Огня встречала жаром, испытание началось с первых шагов и горячего воздуха, в котором вспыхивали искры янтаря. Лук я отозвала, как и клинки. Райшшан и Нэхид показали, что на магию лучше не рассчитывать. Но пока стоял лагерь, я смогла отточить когти Росомахи до... приемлемого уровня. Сложнее всего было подобрать ширину, чтобы не резать пальцы и усилить кости. Пока мана со мной, перестраховаться не помешает. К небу взметнулись языки пламени - жаркие, плавящие камни под ногами, для меня - привычно-обжигающие. Огонь стремился к Огню.
- Каждый из вас войдёт сюда без чего-то одного. Решайте сами, без чего.
Звучит голос Азэрри, будто треск костра. Хммм... Одного... Задумчиво рассматриваю правую руку с когтями Росомахи из Металла. Вот оно...
- Я преподношу тебе свои сомнения, Сердце пламени.
Стена белого огня взмывает в воздух, разделяя пространство, отрезая от мира, приветствуя в обители огня, лавы и жара. Базальт и трещины с рубиновыми ручьями, громадная колыбель под потолком и пол, что словно ходил ходуном. Там внизу было огненное море, над ним отлитое из стальных прутьев гнездо. Пустота и лава. Звенящий раскаленный воздух, черный монолит базальта. Порывами лесного пожара, огненного шторма, извержением потоков магмы эхом отражается голос Хранительницы палящего Лета.
- Холодные искры... Вы прячетесь за своими богами, своими клинками и своим прошлым. Но огонь принимает только чистую волю. Чтобы пройти дальше, вы должны бросить в моё пламя то, что вам дорого. Сгорите или отступите.
Отступить... Это вряд ли. Шаг вперед по кромке алых прожилок, и земля уходит из-под ног. Отлично, Азэрри, ты как птица решила, что мне пора летать. Зато когти Росомахи пригодились, пусть они не полноценная опора и второй раз призвать их не получится, течение маны снова замедляется в алых сполохах, но так я хотя бы удержу вертикальное положение. Черные стены котла и Металл встретились со скрежетом, опорная нога - правая, на нее основная нагрузка, распределю усиление иначе, тут уже все равно недалеко лететь, да и когти Росомахи почти сточились. Чем ближе низ, тем больше обжигающей становится магическая энергия, она не пропала полностью, как в других пирамидах, но была совершенно иной.
- Пожары рождают новую жизнь, тебе ли не знать? – алые угли и потоки лавы задают свой вопрос треском костра. – Отринь то, что должно умереть и стань Огнем.
Горнило Юга выжигало все, что мешало перерождению в иную форму, Азэрри есть начало и конец, и если бы я чувствовала боль, испытала бы второй болевой шок после Перевала. Озеро кипящего золота словно проникало под кожу, переплеталось с нитями маны и горело, для человека это как прижечь раскаленным железом. Это... довольно отвлекает, и руку я успеваю убрать и поднять вверх в последний момент, чтобы не задеть когтями. Кто бы сомневался, ай да Азэрри, ай да хитро...хвостая.
- Отпускай. Я нормально стою.
- Точно?
- Да… - расплавленное золото заполняло и выжигало, плавило и перестраивало, словно ковало заново в огромной кузнице.
Так вот как люди ощущают боль… Точнее, ее отголоски, но это… доставляет неудобства. Не настолько, чтобы сдаться, но сосредоточиться на Огне и жаре пламени определенно мешает. Чаша качнулась, и огненные змеи поползли быстрее.
- Эта чаша отлита для одного. Тот, кто хочет увидеть небо, должен решить, кого оставить внизу. Столкни лишнее в пламя или сгори вместе с ним!
- Не-взду-май… - обхожу так, чтобы языки пламени не перекинулись дальше, это мне вполне приемлемо, пусть и неприятно. – Для мага конец – это начало, тем более для мага Огня.
- С рукой что?
- Когти Росомахи. Это мутант из земного комикса. Потом расскажу. И что бы не случилось… - стань Огнем… - не разноси пирамиду. Это в Храме пронесло, а тут так не получится.
Порой молчание говорит больше самых громких слов. И я это знаю – за время, что мы прошли от Разлома в Храме до песков Южного материка. Как и ношу, что даже Избранному порой не так просто нести, но боевая сестра Шаолиня и… наверное, просто сестра?.. Для мага древнего Рода испытывать родственные чувства вообще странно, но жизнь порой та еще шутка Нэхид. Как сестра понимаю, что бесполезно, хоть сто раз скажи и прирасти обратно пальцы (кусачие книги, до вас я еще доберусь). Чаша накренилась, золотые раскаленные нити дошли почти до сердца и потянулись к Ядру. Азэрри это Начало и Конец, и для того, чтобы родилось что-то новое, старое должно умереть. Да будет так. Если ты так того желаешь, то пусть решит Огонь, Пламенная Птица.
- Если она потребует, отдай. Огонь всегда стремится к Огню. Я это знала еще до пирамид и Плотвы. А «Райдо» укажет путь.
Накидку жаль, но да ладно. Воздух раскалялся, и я насколько могу перенаправляю потоки так, чтобы они двигались вверх, проступали золотыми трещинами и вспыхивали. Со стороны я выгляжу… своеобразно, но сомнений больше нет – воплощенный Огонь поднимался к потолку, окутывал гнездо и вытягивал кроваво-черные нити, они стекались вниз, в бушующее море золота. Пусть умрет старое и родится новое – как летом Хоррашад уступает Мэхаттэб, ливни иссушающей жаре. Стать Огнем может только тот, что сам готов сгореть. Огонь к Огню, да, Азэрри?

...

Антея Гея:

В средневековье самой крутой считалась та ведьма, которая не спалилась.

Перед глазами появляется термальный колодец — круглый, глубокий, будто вырезанный в самой сердцевине пирамиды. Его края выложены чёрным базальтом, отполированным до зеркального блеска, и в этом отражении мелькают не наши усталые лица, а обрывки чужих снов. Внутри колодца — не то вода, не то белый пар, который поднимается вверх, завивается в спирали и тут же растворяется, не успев коснуться потолка. Он не просто испаряется — он будто съедается жаром, втягивается в камень, как дыхание, которого не хватило.
Внутри становится только жарче. Воздух тяжелеет, становится плотным, почти осязаемым, и каждый вдох отдаётся в груди сухим, колючим теплом. По базальтовым стенам, словно мелкими разрядами тока, пробегает огонь — тонкие, дрожащие линии, которые рисуют в камне причудливые прожилки, будто сама пирамида пытается что-то сказать на древнем, забытом языке. От этого жара испарина выступает на лбу и шее, стекает тонкими струйками за воротник, и даже кожа будто становится тоньше, чувствительнее, словно пытается уловить каждый оттенок этого огня.

Колодец иллюзий.
И вот они приходят — не как воспоминания, не как сны, а как абсолютная, неоспоримая правда, которая на мгновение становится единственной реальностью. Передо мной вспыхивает смысл моего существования: спасать, помогать, оберегать природу, животных, растения, мир в целом от экологической катастрофы. Я вижу себя в этих образах — не героиней, не спасительницей, а той, кто просто не может пройти мимо, кто чувствует, как каждый сломанный стебель отзывается внутри, как каждый порыв ветра шепчет о грядущей беде. Это не долг, не обязанность — это часть меня, такая же естественная, как дыхание.
Картинка дрожит, мерцает и сменяется другой: семья. Не та, что осталась где-то в далёком прошлом, а та, которую я могла бы построить — тёплая, живая, наполненная смехом и тихими вечерами, когда не нужно ничего доказывать, не нужно быть сильной, не нужно спасать мир. Просто быть.
А потом появляется он — мужчина в моей новой жизни. Он смотрит на меня так, будто видит не маску, не роль, не обязанности, а меня настоящую. С ним я могу не притворяться, с ним я всегда была сама собой — той, которая способна управлять процессами жизни, той, что поняла цикличность мира, его бесконечное движение от рождения к увяданию и снова к рождению. Он называет меня ведьмой, и мне это нравится. В этом слове нет осуждения, нет страха — только признание силы, уважение к тому, что я умею видеть то, что скрыто. И это вселяет веру в себя, в то, что я что-то могу делать сама, а не полагаться на других, не ждать, пока кто-то придёт и всё исправит.
Давление Азэрри нарастает, будто сама пирамида сжимает пространство вокруг меня. Пламя начинает пожирать эти иллюзии — они вспыхивают и сгорают, как сухие листья, оставляя после себя только пепел и жар. Птица говорит прямо в голове, и её голос звучит не как шёпот, не как крик, а как неизбежность, от которой не спрятаться:
— Антея, отдай свою силу, и принц взойдёт на трон.
Я замираю, и на секунду мир сужается до этой фразы, до её тяжести, до того, как она ложится на плечи, тяжелее любого доспеха. Зачем мне спасать принца? Я его почти не знаю, и ради этого мальчишки я должна пожертвовать своей силой? Не хочу. Я и так отдала слишком большую жертву на входе сюда — свою эмпатию, ту часть себя, которая всегда связывала меня с другими, заставляла чувствовать их боль как свою. Теперь мне придётся учиться жить без этого, учиться не оглядываться, не замирать от чужого страдания. А теперь ты хочешь ещё и лишить меня силы? Нет и нет. Тем более ради маленького принца.
От его восшествия на трон для картины мира ничего не поменяется, а вот Аспект без силы — это уже существенный недостаток. Это как вырвать из механизма одну шестерёнку и надеяться, что он продолжит работать.
Я перевожу взгляд на своих спутников. Их тоже ставят перед выбором — вижу, как Агния шепчет что-то, возможно, молитву, возможно, просто слова, чтобы не сойти с ума от этого давления. Всегда выбор. Я усмехаюсь своим мыслям — так тихо, что даже сама едва слышу этот смешок. Предупреждал ведь, что будет ещё впереди. Тогда я думала, что речь про Конвергенцию, про спасение Ильверима. Сейчас же мне кажется, что речь была про спасение мира в глобальном плане. Ещё одна пирамида. Ещё один материк. Жизнь моя или принца. Позволить ему править, отдав свою силу?
«Она потребует, — вспомнились его слова сейчас. — И ты уже знаешь это».
Но, как оказалось, я не знала тогда. Зато стала понимать теперь. Перестать быть ведьмой или сохранить свой дар. Выбор ведь очевиден. Ещё ради кого-то из Аспектов я бы подумала, но и то не факт. Ведьма без сопереживания может быть ведьмой — она всё ещё чувствует мир, всё ещё видит его скрытые течения, всё ещё может влиять на него. Но ведьма без своей силы будет никем. Просто тенью, которая бродит по миру, не в силах ничего изменить.
Ради правления мальчишки… Какой же тут может быть выбор?

...

Теодор Шайергер:

В первое мгновение Теодор решил, что просто потерял сознание. Потом исчезло само понятие времени.
Перед ним больше не было ни раскалённой бездны, ни чёрных стен пирамиды, ни спутников, с которыми он ещё секунду назад стоял плечом к плечу. Мир разлетелся на бесчисленное множество образов, обрушившихся на него одновременно с такой сокрушительной силой, что человеческое сознание просто не успевало определить, где заканчивается одно видение и начинается следующее.
Он видел, как рушатся горные хребты, словно сложенные из детских кубиков. Видел, как океанские волны одним движением стирают с лица земли целые города, а потом уже совершенно другое солнце выбрасывает в пространство чудовищные огненные языки, испепеляя мир, который никогда прежде не существовал в его памяти. Где-то раскалывались материки. Где-то небо само сворачивалось в огненную воронку. Где-то последние люди отчаянно пытались удержаться на краю мира, который уже невозможно было удержать.

И с каждым видением приходило понимание. Не догадка или предположение, а полная, безжалостная, окончательная истина.
Он видел не только гибель города. Он видел ребёнка, который однажды случайно не поднял с дороги камень, на котором упал гонец. Видел торговца, опоздавшего на рынок всего на несколько минут. Видел юного писца, ошибившегося в одной-единственной цифре старой летописи. Каждое, самое ничтожное решение неожиданно оказывалось началом новой цепи событий. Незаметная ошибка превращалась в государственный переворот. Несказанное вовремя слово — в многолетнюю войну. Один спасённый человек спустя десятилетия становился причиной гибели тысяч других. А чужая случайная доброта, о которой никто уже не помнил, однажды удерживала целое королевство от распада.
Ни одна человеческая жизнь не существовала сама по себе. Мир оказался соткан из бесконечного множества нитей, и стоило дрогнуть одной — начинали вибрировать все остальные.
Причина рождала следствие. Следствие становилось причиной нового следствия. Этой паутине не было видно ни начала, ни конца. Она существовала всегда.

Теодор всегда считал, что истина освобождает. Всю жизнь собирал её по крупицам, терпеливо отделяя вымысел от фактов, случайность от закономерности. Ему казалось, что чем больше человек знает, тем яснее становится мир.
Теперь он с ужасающей отчётливостью понимал, насколько ошибался. Истина не упрощала. Она росла и множилась, и каждый ответ рождал сотни новых вопросов. Истина приходила сразу целиком. Она не спрашивала, готов ли человек принять её. Она просто становилась частью его сознания. Мир не становился понятнее. Он бесконечно разрастался, пока человеческий разум окончательно не терял способность охватить хотя бы крошечную его часть.

Теодор отчаянно пытался сосредоточиться хотя бы на одной судьбе. Хотя бы на одной человеческой жизни. На одной мысли. Но едва он успевал осознать её, сверху уже обрушивались тысячи новых. Они не вытесняли друг друга, а существовали одновременно. И именно это ломало его сильнее всего.
Человеческий разум умеет пережить боль. Умеет пережить страх. Даже отчаяние со временем, переболев, становится выносимым.
Но он не создан для того, чтобы одновременно чувствовать боль миллионов людей, понимать причины каждого их поступка и заранее знать, к чему приведёт любое, даже самое доброе намерение.

Ему показалось, что внутри что-то медленно начинает рваться. Не память, и не рассудок. Что-то гораздо глубже. Та самая внутренняя опора, благодаря которой человек по утрам способен открыть глаза и поверить, что сегодняшний день вообще имеет смысл прожить.
В какой-то момент Теодор перестал понимать, где заканчиваются чужие страдания и начинаются его собственные. Он больше не различал, кому принадлежат эти крики. Не знал, чьи слёзы текут по его щекам. Не понимал, кого именно сейчас оплакивает.

И впервые за всю свою жизнь ему захотелось не узнать истину... а перестать её видеть хотя бы на одно короткое мгновение.

...

Эрл Тайринфер:

Эрл убрал руки только когда убедился, что это действительно так.
Медная чаша качнулась, цепи натянулись. Огненная жижа под ними стала еще ближе. Жар становился сильнее. Голос Азэрри больше не звучал - он жил в самом воздухе, в раскаленном металле под ногами, в медленно опускающейся платформе.
- Столкни лишнее в пламя...
Эрла не интересовала плескавшаяся под ногами смерть, он смотрел на Лауру. Она менялась прямо на глазах, проходя через чуждое его восприятию перевоплощение. Сквозь ткань ее одежд и бледную кожу проступали пульсирующие золотом и багрянцем трещины. Первородный огонь Азэрри вливался в ее вены, выжигал человеческое. Лаура превращалась в само пламя - жуткое и величественное.

Эрл поднял руку и коснулся груди, где под туникой, у сердца, лежала подаренная ей руна пути.
- Нет.
Лаура подняла на него взгляд.
- Эрл. Я это знала еще до...
- Не смей решать за меня, - он ответил спокойно, как говорят о том, что уже решено.
Чаша опустилась еще ниже. Цепи протяжно застонали. Из озера золота вырывались языки пламени. Воздух стал почти невыносимым.
Голос Азэрри прозвучал так близко, будто она склонилась к ним:
- Тогда вы оба сгорите.
Эрл посмотрел в огненную бездну, потом на пылающий, полубожественный силуэт сестры.
- Значит, так и будет.
Его губы дрогнули в подобии улыбки. Азэрри, при всей своей древней мудрости, совершила ошибку, которую часто совершают боги. Она решила, что если поставить его перед выбором между двумя жизнями - он выберет свою. Но такого выбора для него не существовало. Некоторые вещи нельзя сделать потому, что после этого перестанешь быть собой.
Он расставил ноги шире, намертво врастая сапогами в раскаленную медь тонущей платформы.

...