Lapulya:
Дастин и Кимберли
Дастин всё так же рвётся к своей Ким.
Но ни он, ни она не делают важные шаги в своих отношениях, пока однажды, ранним утром Дастин не возвращается из очередной своей командировки.
Он открывает дверь своим ключом, поднимается на второй этаж, и, обнаружив свою женщину спящей, он устраивается рядом с ней, обнимая и касаясь губами любимого затылка, он шепчет:
- Роди мне дочку, Ким, похожую на тебя.
Она слышала его, даже сквозь сон. Слышала скрип ступеней, шаги в прихожей, тихий звук откладываемых ключей. Слышала, как он поднимается по лестнице, и все ее существо, еще не проснувшись, уже потянулось к нему, как растение к солнцу. Он лег позади, и его тело, пахнущее холодным воздухом, дорожной пылью и чем-то неуловимо своим, острым и мужским, прижалось к ее спине. Его рука обвила ее талию. Ладонь легла на живот, и в этой простоте жеста было столько первобытного обладания, что у Кимберли перехватило дыхание. А потом его губы коснулись ее затылка, и шепот, грубоватый от усталости, проник в самое нутро.
«Роди мне дочку, Ким, похожую на тебя».
Слова повисли в предрассветной тишине, густые, как мед, и острые, как осколок. Она не шевельнулась, притворяясь спящей, давая этим странным, пугающим словам раствориться в полумраке. Но они не растворились. Они зацепились где-то под ребрами, горячим, тяжелым комом. Дочку. Похожую на нее. Это было не предложение. Не просьба. Это было признание, вырвавшееся помимо воли, обнажившее ту самую глубину, которую они оба так тщательно обходили. Инстинктивный протест поднялся из самого нутра: «Нет. Никогда. Я не смогу. Я не хочу». Ее тело, обычно послушное, вдруг предательски откликнулось на эти слова странной, глубокой внутренней пульсацией именно там, куда легла его широкая ладонь. Это физическое предательство ужаснуло ее еще больше.
Дастин заснул почти мгновенно, его дыхание стало ровным и глубоким, рука тяжелела на ней. А Кимберли лежала с открытыми глазами, глядя в сереющее окно.
Их отношения были странным, хрупким договором, существовавшим в пространстве между его отъездами и ее работой. Они брали друг у друга тепло, страсть, мгновенное забвение, но никогда - будущее. Никогда -обещания.
Осторожно, чтобы его не разбудить, она повернулась к нему лицом. В тусклом свете спальни его черты казались высеченными из камня. Резкий подбородок, шрам над бровью, темные ресницы, отбрасывающие тени на щеки. Спящий, он терял свою привычную закрытость, эту броню вежливого отчуждения. Он был просто уставшим мужчиной, вернувшимся домой. Домой. К ней.
На цыпочках Ким спустилась вниз, в предрассветную тишину своего дома, и, не включая свет, начала собираться на работу. Механические движения: душ, кофе с собой, строгий костюм. Каждое действие было попыткой возвести стену, вернуться в знакомую колею. Но стена давала трещины, а колея казалась невыносимо тесной без того грубоватого спокойствия, что он приносил в ее пространство.
За рулем ее черного джипа, мчавшегося по почти пустым улицам Биллингса, ее накрыло. Она представила это со всей беспощадностью своего аналитического ума. Воображаемая сцена в кабинете Грега Эштона возникла перед глазами с пугающей четкостью. Она, Кимберли Уайт, в своем идеальном костюме, с безупречным отчетом в руках. И вместо презентации о новых инвестиционных рисках она говорит: «Грег, мне потребуется декретный отпуск». Она видела, как его брови, всегда слегка приподнятые в ожидании цифр, взлетают к линии волос. Как его взгляд, обычно оценивающий, становится просто остекленевшим. «Декретный? Вы, Кимберли?» Он бы расхохотался, если бы не был так шокирован. Он считал ее одним из столпов банка, существом, созданным из графиков и холодного расчета, а не из плоти, способной вынашивать детей. Это подорвало бы ее репутацию на корню. Из перспективного финансиста она превратилась бы просто в «женщину детородного возраста». Ей стало физически душно, и она приоткрыла окно, впуская ледяной утренний воздух, но он не смыл с кожи память о прикосновениях Дастина.
Она не представляла себя матерью. Никогда. Мысль о маленьком, хрупком, полностью зависимом существе повергала ее в ужас. Это была абсолютная потеря контроля. Вечный долг. Удушающая ответственность. А Дастин… Он сам был стихией. Непредсказуемой, уходящей и возвращающейся со шрамами, видимыми и невидимыми. Связать с ним новую жизнь? Это было безумием. Безрассудством, которое ее рациональный ум отказывался даже рассматривать. И все же именно его непредсказуемость стала для нее самой прочной точкой опоры за последние годы. В его молчаливой уверенности было больше надежности, чем во всех ее контрактах.
Целый день в офисе прошел как в тумане. Цифры плясали перед глазами, не складываясь в смысл. На совещании она ловила на себе взгляды коллег и с ужасом думала: «А что, если они уже видят? Если это желание, этот страх написаны у меня на лице?» Она чувствовала себя обманщицей. Самозванкой в своем же кабинете.
К вечеру страх сменился ясностью, почти гневной. Он не имел права. Не имел права бросать ей такую просьбу, будто подкидывая гранату в ее выстроенную жизнь, и спокойно спать. Исчезать на недели, а потом возвращаться с такими словами. Но под этим гневом таилась щемящая тоска по тому, как он слушал ее тишину, не требуя слов, и как его присутствие делало пустой дом - наполненным. Нет. Они должны были поговорить. Открыто. И она скажет ему правду. Всю.
Она вернулась домой поздно, намеренно. В его окнах горел свет - теплый, живой маяк, на который ее взгляд ловил себя так часто. Он стал ориентиром в ее личной географии. Она переоделась в простые джинсы и свитер, долго пила воду на кухне, собираясь с духом, а потом твердыми шагами пересекла лужайку и постучала в его дверь. Сердце глухо стучало где-то в горле.
Он открыл почти сразу, будто ждал. На нем была старая футболка, в руке он держал тряпку, видимо, снова копошился со своим пикапом. Его взгляд мгновенно прочитал ее напряжение, и в его глазах она увидела не вызов, а ту самую готовность принять любой ее ответ, которая всегда обезоруживала ее сильнее любой страсти.
- Входи, - сказал он просто, отступая.
Она вошла, но не стала двигаться дальше прихожей. Ким боялась, что уют этого дома, запах металла, масла и его кожи, запах, от которого у нее перехватывало дыхание, ее размягчит, заставит сдаться без боя.
- Я не могла уснуть с тех пор, как ты это сказал, - начала она без предисловий, глядя ему прямо в глаза. Голос ее звучал ровно, по-деловому, но внутри все дрожало. - Ты попросил о невозможном, Дастин.
Он молчал, изучая ее лицо, давая ей говорить. Эта его манера, слушать всем существом, не перебивая, заставляла ее раскрываться, даже когда она этого не хотела.
- Я никогда не хотела детей. Я боюсь этого. Боюсь потерять себя. Боюсь этой… всепоглощающей зависимости. Я представляла сегодня, как прошу декрет у Эштона. Это выглядело как кадры из какого-то абсурдного фильма. Это не моя жизнь. Моя жизнь – это вот это. - Она махнула рукой в сторону своего дома, подразумевая тишину, порядок, контроль. - А твоя жизнь - это постоянные отъезды, риск, неопределенность. Как мы можем даже думать о таком? Это безответственно.
Он выслушал, не перебивая. Потом медленно вытер руки тряпкой, отложил ее.
- Ты права, - тихо сказал он. И ее от этого простого согласия на мгновение перехватило дыхание, потому что в нем не было поражения, а было понимание, которое она искала во всех и всегда, но находила только в нем. - Это страшно. И рискованно. И твой босс, уверен, обалдеет.
Он сделал шаг к ней, но не прикасался, давая ей пространство, которое она так ценила.
- Но я спросил не потому, что это легко или безопасно. Я спросил потому, что вижу в тебе не только финансиста, который боится потерять контроль. Я вижу женщину, которая способна на безумную храбрость. Которая не побоялась подойти ко мне тогда утром. Которая пускает меня в свой дом и в свою жизнь, зная, что я могу не вернуться. Ты уже живешь с риском, Ким. Ты уже выбрала не самую безопасную дорогу, когда выбрала меня.
Он говорил нежно, но каждое слово било точно в цель, потому что было правдой. Он был ее главным, самым пугающим и самым желанным риском.
- Я не прошу тебя перестать бояться. Я сам боюсь. Боюсь еще больше, потому что теперь есть ты. Но этот страх… он не отменяет желания. Желания иметь с тобой что-то настоящее, что останется, даже если… даже если меня не станет. Часть тебя. Часть нас. Девочку, которая будет похожа на самую смелую женщину, которую я знаю.
Кимберли сжала губы, чувствуя, как предательские слезы подступают к глазам. Его слова не рассеивали страх. Они помещали его в иной контекст. Не как препятствие, а как часть пути. Часть их общего, страшного и настоящего пути, на который она ступила, позволив ему стать необходимостью.
- Я не знаю, - выдохнула она, и в этот раз в ее голосе не было гнева, а только изнеможение и полная растерянность. - Я не знаю, смогу ли я… когда-нибудь…
- Я тоже не знаю, - повторил он, наконец протянув руку и касаясь ее щеки. Его пальцы были шершавыми, но прикосновение было невероятно мягким, таким, от которого по ее спине всегда пробегали мурашки. - Но давай просто… не будем говорить «никогда». Давай просто оставим эту мысль здесь. Между нами. Пусть побудет. Не как требование. А как… возможность. Самая страшная и самая прекрасная из всех возможностей.
Ее рациональный мир трещал по швам, не в силах справиться с этой чудовищной, завораживающей «возможностью». Страх никуда не делся. Но рядом с ним, в тепле его руки, в этой немой просьбе довериться ему еще на один шаг дальше, появилось что-то еще. Не решимость, нет. Скорее, отчаянное, дрожащее мужество не отвергать эту возможность сразу.
Кимберли посмотрела в окно, на свой аккуратный, пустой дом напротив, символ ее прежней, безупречно выверенной жизни. Потом посмотрела на его руки - сильные, со шрамами, руки, которые вытаскивали людей из-под завалов и так бережно касались ее. И поняла, что ее старый мир, мир абсолютного контроля, уже дал трещину в тот день, когда она впервые позволила этим рукам коснуться себя. Слова о дочери просто расширили эту трещину до размеров пропасти. И теперь ей предстояло выбрать: остаться на своем обжитом, безопасном берегу или сделать шаг в эту пропасть, навстречу ему, туда, где не было гарантий, но было возможно все. Даже то, чего она боялась больше всего. Даже то, о чем она никогда не думала.
- Хорошо, - прошептала она, почти неслышно. - Пусть побудет.
И в этой тишине, полной страха и дрожащей, новой возможности, зародилось что-то первое, хрупкое и пугающее - не желание ребенка, а желание рассмотреть эту возможность. Вместе с ним. И это уже было началом конца ее старой, непоколебимой уверенности.
Solnyshko:
С днём всех влюблённых, девочки! 
Маленький подарок одной рыжей девушке от мальчика-тормоза.
Москва
Тихое субботнее утро. То самое чудесное время, когда ты уже проснулся, но совершенно никуда не нужно вставать и собираться, и можно вволю поваляться в постели, расслабиться и понежиться. Особенно если рядом - любимая девушка, которую можно обнять и прижать к себе, сонную и такую милую, и полежать в полудрёме ещё немного.
Из коридора доносилось негромкое жужжание робота-пылесоса, выполнявшего свой программный обход квартиры. Звук стал ближе - робот въехал в спальню, покружил по комнате, подъехал к кровати и завис на месте, то и дело сдавая немного назад и вовращаясь к непреодолимому препятствию, словно большая муха, бьющаяся об стекло.
- Юр, у Хьюстона опять проблемы, - не открывая глаз, проинформировала рыжеволосая девушка, отворачиваясь от жужжания и утыкаясь в мужское плечо.
- Угу, - обозначил тот, что в курсе проблемы, приобнимая Руслану рукой. - Исчерпает цикл повторений и отъедет.
Минуты шли, "муха" билась, проблема не исчезала.
- Да что там у тебя? - не выдержала Руслана, перекатываясь на своей стороне кровати и свешиваясь с краю. - Юрка...
- Носок попал? - деланно-равнодушно уточнил Юра, пока она рассматривала пылесос и его "проблему".
Так и не вставая, чтобы помочь Хьюстону, Руслана села в постели и с сиящими глазами уставилась на своего парня.
- Юрка!
- Ммм? - он открыл смеющиеся глаза и улыбнулся, приглашающе раскрывая объятья и принимая в них своё любимое сокровище. - С днём всех влюблённых, любимая.
...Где-то там внизу, ещё немного пожужжав, затих робот, на его крышке стояла корзинка с шоколадными конфетами, из коротой торчал короткий стебель алой розы, а кладовке ждала своего часа припрятанная с вечера полноразмерная версия букета.
Танюшка:
Я очень рада, что тебе нравится
Катя, поздравляю с праздником! И Найджелу (уже доктору) от Летти с любовью!
med-ve-dik:
Солнышко, очень приятный милый подарок. Руся любит конфеты и робот-пылесос это тоже наше всё) Но больше всего она любит Юру Краснова из Красноярска, который не тормоз, а мужчина нашей мечты!) Спасибо большое!
Solnyshko:
И маленький бонус для трудоголика-фотошопера.
США, Паттерсон
День Святого Валентина - в принципе в США популярный праздник, но именно в школах, как была убеждена Мелинда Миллер, концентрация этого праздника достигала максимума с толикой безумия. Валентинки, конфеты, наклейки, карандаши и прочие подарки дарились всеми и всем. Шутка ли - тридцать человек в только одном классе дарят каждому из своих одноклассников по как минимум валентинке. А ещё - учителям, друзьям, водителям школьных автобусов, другим сотрудникам школы. Всюду мелькают сердечки, ими украшены все классы и все помещения, от коридоров до спортивного зала. В одежде преобладает красный и розовый цвет, сама Мелинда тоже сегодня надела красную юбку, хоть она и не в школе работает. В школьном холле установлены специальные урны, куда тоже можно сбросить послание-валентинку и специально назначенные дежурные-валентины с красными повязками на руках их весь день разносят адресатам. Сумашествие, но приятное.
Возможно, прямо в этот момент в кабинет истории входит дежурный с пачкой отсортированных посланий, предназначенных для занимающегося в нём класса, раздаёт открытки и конверты ученикам, потом поворачивается к учителю...
- Учитель Миллер, для вас тоже есть! - в руки Саймону Миллеру передаётся стопочка сердечных посланий. Учителя истории школьники любят, особенно быстро взрослеющие девочки. Некоторые даже считают его похожим на Брэда Питта, что льстит Мелинде Миллер, уже семь лет как жене Саймона, потому что втайне она с этими мнениями согласна. И вот Саймон привычно перебирает букет своих валентинок, читает послания и подписи, улыбается и кивает тем отправителям, которые сейчас как раз находятся в его классе. Со спокойным интересом вскрывает очередной конверт с нарисованным на нём сердцем, вынимает открытку, читает... И улыбается, он наверняка улыбается, но глаз не поднимает, потому что среди школьниц он автора этих немного провокационных строк не увидит. И обязательно приедет домой в указанное время - именно днём, пока их младшего поколения нет дома.
До назначенного часа уже немного осталось. Телефон звякнул коротким сообщением: "Еду!". Мелинда улыбнулась с видом довольной кошки, доставая из комода припрятанный там новенький комплект красного кружевного белья. Что ж, свечи по комнате уже расставлены, их осталось только зажечь, окна зашторены, кот надёжно закрыт на кухне, игривое настроение у мужа создано, осталось упаковать подарок в праздничную упаковку.
С днём Святого Валентина, мастер Миллер.
Восемь лет - и навсегда - твоя Мелинда.
Фройляйн:
– В тысяча восемьсот шестьдесят, кажется, третьем году мексиканская армия одержала победу над французами в битве при Пуэбло. Это случилось пятого мая, – объяснял Эрнесто своему сыну и Элизабет. – Это не главный государственный праздник Мексики, но он символизирует единство и патриотизм и празднуется со всеми атрибутами вроде парада, музыки и танцев. Удивительно, что именно этот праздник стал популярен здесь. – Эрнесто привычно потёр бровь, не поясняя и так ясное, что имеет в виду Америку. – С другой стороны, Синко де Майо давно перестал быть тем, чем должен был быть с исторической точки зрения.
– Я не думала, что этот праздник как-то связан с войной, – призналась Элизабет.
Эрнесто кивнул:
– В это трудно поверить, потому что здесь он превратился в праздник мексиканской культуры и наследия, но это только к лучшему. – Он улыбнулся, потягиваясь. – Так веселее. Родители любят в этот день собирать всех соседей, друзей и родственников. Застолье, танцы, музыка – этот праздник ждут все, кто хоть раз побывал на нём в их доме.
Хотя дома они праздновали всего несколько раз. С каждым годом количество гостей росло, и небольшой дом его родителей уже не мог вместить всех, тогда празднование выплеснулось на улицу. Под чутким руководством Марии-Антонии Браво к нему готовились все соседи, будь они мексиканцы, американцы или африканцы. А позже, когда праздник был признан Конгрессом США (справка: в 2005 г.), и его повсеместно стали праздновать с размахом, они влились в общее празднование в Риверфронт Парке.
– Посмотрю, налезет ли на меня мой чарро!
Рауль сорвался с места. Эрнесто посмотрел в сторону лестницы и крикнул ему вдогонку:
– А потом спать! Поздно уже.
Эрнесто встал из-за стола и, прихватив кружки, пошёл к раковине. Легко коснувшись его плеча, занятая своими, судя по улыбке, приятными мыслями, Элизабет прошла в ванную комнату и закрыла за собой дверь.
Немного больше пяти месяцев назад
Наступил новый день, и нужно было жить дальше. Разбитые сердца излечиваются, даже если на них остаются трещины, хуже – шрамы. С ними можно вставать по утрам, работать, смеяться, быть. Со временем трещины затягиваются, шрамы рассасываются, люди снова влюбляются. Конечно, не сразу. Не на следующий день.
Он боялся, что нанес шрамы Элизабет, такой открытой, юной, ранимой. Боялся, что она не сможет излечиться, потому что им придется видеться каждый день. В этом опасность офисных романов. После расставания приходится ежедневно смотреть в лицо тому, кто причинил боль.
В тот момент Эрнесто не был уверен в своих чувствах к Лиз, но знал, что обидел. Сильно, глубоко. Непростительно. И он был готов умолять, только бы Лиз простила его, потому что с ней ему было так хорошо, как, наверное, никогда прежде.
Она должна была его простить, ведь она... Лиз, а он не знал человека более доброго и великодушного, чем она. Почему он не замечал этого раньше? Почему увидел это только там, во время аукциона, когда она предложила свой лот? Ведь её доброта была очевидна и раньше. Не в этом ли одна из причин, почему он хочет добиться ее прощения и расположения? Да, он был идиотом, но она его обязательно простит, потому что не может иначе.
Но Лиз уволилась. Ушла. Не пытаясь ещё раз поговорить, не дав ему шанс вымолить прощение. Он снова проиграл. Она оставила его один на один с его виной и чертовой тягой к игровым автоматам. Чего было больше? Кто знает. В некоторые дни от дьявольского сплава вины и зависимости хотелось сдохнуть. Тогда он воскрешал воспоминания о том, что она поцеловала его первой, а после плакала. И лучше было оставить все как есть – он знал, что только испортит жизнь этой ранимой девочке, но целовал так, чтоб не забыла. Морфий. Несколько доз. Только вряд ли он поможет забыть, как Лиз просила провести с ней ночь, и он не отказался, хотя должен был. И всё-таки сломал в ней что-то настолько светлое, что больно было обоим, но плакала только она.
Нет, морфий – это слишком милосердно, поэтому он пьет черный, горький кофе, чтобы вернуться в свой персональный ад, травить себя воспоминаниями и пониманием, что все разрушил сам.
Случайная встреча и Элизабет подарили ему второй шанс.
Интересно, жалела ли она когда-нибудь об этом? Будучи мнительным и ревнивым, Эрнесто не исключал такой возможности. Говорят, рыжие обладают взрывным темпераментом. Не в их случае. Даром, что Эрнесто на девять лет старше, отец двоих детей и занимает солидный пост, на его фоне Элизабет – кроткий ангел. Только ради нее он усмиряет свой взрывной нрав, просит прощения и счастлив каждым днем, что дарит им судьба.
Пятое мая
Сборы были шумными и хаотичными. В последнюю минуту дети притащили и затолкали в машину с десяток вещей, без которых, как им казалось, просто невозможно обойтись и которые им, наверняка, не понадобятся. Затем они начали спорить о том, кто где будет сидеть. Хотя о чем там спорить, если впереди, рядом с Эрнесто, сядет Лиз?
Он не призывал детей к порядку, любуясь своей женщиной.
Подпоясанная красной лентой, широкая красная юбка на белоснежной нижней, белая же блузка с вышивкой и зелёным воланом оставляла открытым одно плечо. Элизабет с одной стороны заколола волосы и украсила их белой розой. Это был ее первый Синко де Майо, и она немного нервничала, зная, что на празднике будут родственники Эрнесто.
– Тебе очень идет, – кивнул Эрнесто, испытывая безотчетную гордость от того, что Лиз надела мексиканский наряд.
Элизабет покружилась, улыбаясь, и прижалась к Эрнесто. Пробежав пальцами по серебряной вышивке на короткой куртке, она коснулась украшенного ремня и одобрительно скользнула глазами вниз по узким черным брюкам.
Эрнесто редко надевал национальный костюм. Как все праздничные наряды, тот практически не покидал недра шкафа. И только раз в году, когда улицы и парки украшались цветами мексиканского флага, а сомбреро можно было увидеть на выходцах из Европы, приходило время надеть чарро, испытывая гордость за свои корни.
Он приник к губам Лиз в неторопливом поцелуе.
– Папа!
Голос Изабеллы вернул их на землю.
Благодаря предусмотрительности Эрнесто и опыту предыдущих лет, они прибыли в парк достаточно рано и успели занять хорошее место. Они расстелили одеяла, расставили корзины и сумки-холодильники. Рауль тут же убежал играть с друзьями в футбол, а Изабелла крутилась рядом, по-прежнему ревнуя отца к Лиз.
Проблема, решить которую пока не получалось. Лиз прилагала немало усилий, чтобы наладить отношения с дочерью Эрнесто, но Белла не собиралась ей в этом помогать. Напротив, когда только могла, она перетягивала внимание отца на себя, а попытки Лиз принимала в штыки. Плохие оценки, черная одежда, непослушание и попытки хамить – наверное, это еще не предел. Эрнесто опасался, что не предел, и очень старался быть понятливым отцом, но через пару месяцев его терпение начало иссякать. На выручку пришли мама и психолог, на последнем настаивала Лиз, но особых подвижек пока не наблюдалось.
Сегодняшний день был слишком чудесным, чтобы нагружать его проблемами, и Эрнесто попытался абстрагироваться. Солнце, природа, испанская речь, преобладающая над английской, и никуда не надо спешить. Он почти забыл, какими приятными могут быть такие вылазки.
Эрнесто лежал на одеяле и наблюдал за тем, как прибывают люди, приветствуют друг друга, дурачатся; как пожилые женщины сбиваются в стайки, чтобы обсудить последние новости, как то же самое делают мужчины. Рядом с ним, притулившись спиной к его бедру, сидела Изабелла и, насмешничая, комментировала игру мальчишек в футбол. Закончив облагораживать их лежбище и распаковав провиант, Лиз села подальше от Изабеллы, к голове Эрнесто, и он тут же воспользовался возможностью положить голову на ее колени.
Через какое-то время Изабелла заерзала, и отец без труда понял причину. Приехала ее лучшая подруга с семьей. Он ничего не сказал, зная, что если предложит дочери пойти к подружке, та решит, что он хочет ее отослать, чтобы побыть с Лиз. И она была бы не так уж не права.
– Лиз, давай прогуляемся? Я что-то до сих пор не вижу родителей.
Против поиска los abuelos Изабелла возразить не могла и с легким сердцем упорхнула к подружке еще до того, как отец встал с одеяла.
– Хитрый, – улыбнулась Лиз, вкладывая ладонь в руку Эрнесто.
Через четверть часа она поняла, что у Эрнесто слишком много родственников, а еще что у них есть общие знакомые. Прогулка по парку превратилась в череду встреч, сопровождаемых нескрываемым любопытством со стороны тех, кто впервые видел их вместе. Лиз казалось, что она буквально слышит, как о них слагают сплетни.
– Почему бы им не спросить прямо?
– О чем? – не понял Эрнесто.
– О нас. Что нас связывает? Спим ли мы вместе? Когда это началось? Мне не нравится, когда люди домысливают.
– Людям нравится совать нос в чужие дела, особенно если пахнет сексом или скандалом.
– Я чувствую, как они шепчутся и приподнимают брови за нашими спинами, – Лиз повела плечом, словно стряхивая неприятное ощущение.
– Красотка, это потому, что ты связалась со старым, зависимым мексиканцем, у которого еще и дети в придачу, – покосившись на Лиз, самокритично хмыкнул Эрнесто.
– Перестань! – Она шутливо толкнула его локтем в бок. – Тебя правда не волнует, что о нас говорят?
– Нисколько, но давай дадим им настоящий повод.
Эрнесто развернул Лиз к себе и крепко поцеловал. Он забыл о дочери и знакомых, как только Элизабет прильнула к нему всем телом и раскрыла губы навстречу его губам. С ней всегда так: не успеешь попросить, а она отдает тебе все без остатка. Эгоистичный поганец, он ни разу не дал себе труда защитить ее от нее самой, от себя. Он даже ни разу не сказал ей, что любит. В отличие от доверчивой Лиз, он знал, как опасно вкладывать оружие в руки того, кто может причинить наибольшую боль.
Нежность и нетерпение – в этом вся Лиз: во всем, везде, всегда. Сомнения и недоверие – он. И только оказываясь в прибое ее безусловной любви, Эрнесто понимает, что сам себя обкрадывает.
– Люблю тебя, – говорит впервые, закрыв глаза, и прислоняется лбом к ее лбу. Оказывается, это не так уж трудно.
И снова целует самозабвенно, сжимая руку на ее талии, а другой обхватив затылок. Лиз никогда не остается в долгу. Они растягивают поцелуй, не желая отпускать мгновение. Отстранившись, он гладит взглядом ее лицо, любуется всполохами пламени в волосах, медленно проводит пальцем по ее припухшим от поцелуев губам, улыбается:
– Теперь вопросов ни у кого не осталось.
Она тихо смеется, а он видит на лужайке за ее плечом свою улыбающуюся маму.
– Пойдем, посмотрим, сколько халапеньо я осилю в этом году.
Вечером, когда разноцветные зонты фейерверка раскрылись в потемневшем небе, Эрнесто сел между Лиз и дочерью, обнял и притянул обеих к себе так, чтобы они могли положить головы на его плечи.
Он наслаждался покоем, прекрасным зрелищем и думал о том, что одержанная им победа стоила всех поражений.
Любовь может вытянуть все жилы, пока не научишься с ней жить. А когда научишься, не понимаешь, как жил без нее.
________
День Cинко де Майо популярен в Мексике, однако масштабнее его празднуют в Соединенных Штатах. Праздник именуют мексиканским аналогом Дня Святого Патрика, отмечаемого намного ярче в Америке, чем на родине в Ирландии. Современные традиции празднования сконцентрированы в Соединенных Штатах.
В День Cинко де Майо уделяется особое внимание американцам мексиканского происхождения, национальной мексиканской кухне, фольклорным танцам и музыке. В числе самых популярных цветов праздничной недели – цвета мексиканского флага – красный, белый и зеленый.
Традиционно в США проводят грандиозные фестивали и карнавалы, а празднование проходит на протяжении всей недели. Местные жители и гости торжества разгуливают в сомбреро, едят национальные мексиканские блюда, а также активно принимают участие в конкурсах по поеданию халапeньо (острый перец). В праздничные дни на дереве подвешивают кукол Пиньяты, начиненных конфетами, а участники торжества их разбивают.
В настоящее время День Синко де Майо приобрел статус межнационального праздника.
Ириша, дорогая, с праздником!
Если что-то не так, готова править/удалить.
За графику спасибо Кате!
Танюшка:
День Святого Валентина - в принципе в США популярный праздник, но именно в школах, как была убеждена Мелинда Миллер, концентрация этого праздника достигала максимума с толикой безумия.
Спасибо, Солныш)) Вот уж неожиданный сюрприз
Значит уже восемь лет как миссис Миллер, это только разминочка. А вы дама с фантазией)))
Lapulya:
Девчата, с праздником!
Таня, спасибо за графику, за прекрасную Летти, и в свое время, за спасение "рядового" Найджела )
Lapulya:
Александр и Александра
Воздух в то утро был плотным, как расплавленный сахар. Он дрожал и струился над асфальтом, превращая Сидней в мираж. Даже в машине, даже под спасительным дыханием кондиционера Саша чувствовала, как ноябрьское солнце Австралии давит на крышу, высасывая последнюю влагу из земли за стеклом.
Саша смотрела на Алекса. Он откинулся на сиденье, но не с той опустошенной усталостью артиста после концерта. Это было другое – глубокое, спокойное насыщение. Энергия вчерашней толпы, казалось, никуда не ушла, а тихо переплавилась внутри него во что-то светлое и готовое к новому дню. К их дню.
- Ну что, – ее голос был тихим и чуть хриплым от долгого молчания. – Готов к обычной жизни? Хотя бы на сутки?
В его глазах мелькнул тот самый огонь, который она любила больше всего на свете. Огонь, зажигавшийся только тогда, когда он задумывал что-то совершенно безбашенное.
– Обычная жизнь – это скучно.
– Клаус тебя убьет, – она улыбнулась, откидываясь на сиденье и чувствуя, как предвкушение уже щекочет где-то под сердцем. – И меня заодно. Скажет, что я на тебя плохо влияю.
Их взгляды встретились. И в этом коротком, мгновенном перегляде вспыхнуло все: понимание, азарт, и то бесконечное доверие, когда слова уже не нужны. Марш-бросок. Австрия – Россия – Чехия.
– Не в первый раз, – усмехнулся он уголком губ, поворачивая ключ зажигания.
– Тогда поехали.
Они вырвались из каменных объятий небоскребов на свободу. Через час Алекс уже уверенно вел машину по прибрежной трассе, и окна были распахнуты настежь. Горячий ветер врывался в салон, трепал его волосы, и он щурился от чистого, почти детского удовольствия. Одной рукой он ловко вращал руль, другой нашел ее ладонь и переплел пальцы. В нем не было ни капли той сценической выверенности, той дистанции, которую он держал между собой и миром. Это был просто ее парень, который вез ее к мечте. Он скинул футболку, бросил на заднее сиденье, и Саша скользнула взглядом по знакомым линиям его плеч, по ровной спине. Никакой усталости – только легкий загар и след от ремня гитары, маленькое красное пятнышко на ключице. Знак вчерашнего триумфа, который он теперь увозил от всех в их личное, никому не доступное пространство.
На песчаной парковке у входа в национальный парк их ждали два квадроцикла. Инструктор, загорелый парень в шортах, окинул Сашу скептическим взглядом, которым местные обычно встречают хрупких туристок.
– Ты уверена? Там не асфальт, там нужна хватка и чувство газа.
Она уже открыла рот, чтобы ответить, но Алекс, легко спрыгнув с подножки, оказался рядом быстрее.
– Не переживай за нее, – его голос звучал расслабленно и уверенно. – Я ее научу.
Последние слова он произнес уже для нее, и в его взгляде было столько неподдельной азартной радости, что у нее перехватило дыхание. Он показал все быстро и понятно: его пальцы, спокойные и точные, касались рычагов, объясняя, где газ, где тормоз, как входить в поворот.
– Главное – не бояться и доверять машине. Как мне, – сказал он, и его улыбка была такой обезоруживающе счастливой, что она забыла обо всем.
И они рванули. Алекс первым – взметнув за собой веер песка. Саша, с сердцем, ускакавшим куда-то в горло, выдохнула и плавно нажала на газ. И поехала. Сначала неуверенно, цепляясь за руль, а потом все смелее, чувствуя, как дикая свобода вливается в кровь быстрее адреналина. Алекс обгонял ее, кружил вокруг, окатывал песком, и его смех взлетал выше рева двигателя. Она видела, как напрягаются мышцы на его спине в крутых виражах, как он ловко переносит вес тела. В нем чувствовалась абсолютная, первобытная радость жизни, и от того, что он делится этим с ней. И она заражалась, кричала ему что-то невнятное сквозь ветер и грохот, догоняла, заставляя оглядываться на нее с восторгом.
Они остановились там, где рыжие пески дюн обрывались в бирюзу океана. Алекс заглушил двигатель, подошел, помог слезть. Его ладони легли на ее талию твердо и надежно.
– Ну как? – спросил он, стягивая шлем. Волосы прилипли ко лбу, лицо раскраснелось, а глаза… В них сияло такое чистое, детское счастье, что у нее защемило внутри. –Чувствовала мощь?
– Свободу, – выдохнула она, и это было честно. Она стряхнула песок с рук и посмотрела на воду. Та манила, обещая прохладу после жара и бешеной тряски. – И жару. Надо остыть.
В его взгляде снова блеснуло.
– Кто последний – тот целует! – выкрикнула Саша и, схватив его за руку, потащила к воде, не давая опомниться.
Через мгновение они уже были на берегу. Ноябрьский океан здесь был не ледяным, а живым и свежим, настоянным на южном солнце. Алекс скинул кроссовки и майку, Саша, смеясь, последовала его примеру.
Они с разбегу влетели в набегающую волну. Вода обожгла кожу прохладой, смывая пыль, песок и остатки бешеной энергии. Она была соленой на губах и такой чистой, что хотелось пить ее. Алекс нырнул и вынырнул уже далеко от берега. Саша поплыла к нему, и когда она приблизилась, он легко подхватил ее, не давая течению отнести назад.
В порыве бездумного, инстинктивного счастья она обвила его бедра ногами, ища опору. Алекс крепко прижал ее к себе, его руки надежно легли ей на спину. Они покачивались на легкой волне, почти невесомые. Саша смотрела на него: капли стекали с его ресниц, а в уголках губ уже играла та самая, обещанная улыбка.
Шум океана заглушал все, кроме их дыхания и стука сердец, которые, казалось, бились в унисон. В этом соленом объятии не было ничего, кроме полного, абсолютного доверия – к воде, к нему, к этому бесконечному моменту.
– Кажется, я проиграла, – прошептала она, и ее губы коснулись его влажной кожи у виска – легким, соленым прикосновением, больше похожим на вздох.
Саша чуть отстранилась, чтобы встретить его взгляд. Она медленно провела ладонью по его щеке, стирая соленые капли, и сама потянулась к нему.
Их поцелуй начался не со встречи губ, а с общего вдоха, с ощущения того, как вода мягко держит их на весу. Он был соленым, медленным и глубоким, как сам океан. В нем не было жадности – только бесконечное узнавание, будто они впервые касались друг друга. Сашины руки скользнули ему на шею, его ладони – ниже, плотнее прижимая ее к себе. Она пила его дыхание, теряя границу между собой, водой и небом. Они целовались, пока ровный гул прибоя не стал биением одного на двоих сердца, а мир не исчез, растворившись в соленом вкусе их губ.
Алекс оторвался первым, чтобы перевести дыхание, и они замерли, соприкасаясь лбами, в объятиях воды и друг друга.
– Теперь точно идеально, – выдохнула она, и слова растаяли в воздухе между ними.
Потом они лежали на прогретом песке, позволяя солнцу и ветру сушить кожу. Дышалось легко и глубоко, будто внутри открылось второе дыхание.
– Danke dir, – сказала Саша, глядя в бесконечное, выцветшее от жары небо.
– Immer gerne, – улыбнулся он, и они просто лежали, плечом к плечу, вдыхая свободу полной грудью.
Вечер застал их на пляже Бонди. Они сидели на песке, который за день накопил столько тепла, что грел даже сквозь полотенце. Ели мясные пироги из картонных коробок, и Саша украдкой наблюдала, как Алекс – простой, настоящий, без масок – жмурится от удовольствия, откусывая кусок. Ноябрьская сиднейская ночь обнимала их бархатным теплом. В ней не было ничего лишнего, только они, море и эта уютная, честная простота.
– Знаешь, – тихо заговорила Саша, глядя, как черная вода медленно проглатывает последние рыжие лучи заката. – Когда-то я просто мечтала увидеть океан. Один раз. Мне казалось, это уже за гранью возможного для такой, как я.
Алекс замер, перестав жевать, и внимательно слушал. Его взгляд стал мягким – таким, каким он смотрел только на нее.
– И вот он, – она кивнула в сторону темноты, откуда доносился ровный, убаюкивающий гул прибоя. – Алекс... Ты привел меня не просто к воде. Ты взял все мои «невозможные» мечты и просто… исполнил их. Стал их частью. Осталась, кажется, всего одна.
- Какая? – спросил он так же тихо, откладывая коробку с едой.
Саша посмотрела на него, в его глаза, где еще жило сегодняшнее счастье, потом подняла взгляд к небу.
– Только не смейся. Я хочу увидеть северное сияние. В Исландии. Не на картинке. А по-настоящему. Стоять в этой ледяной, хрустальной тишине, где слышно, как падают звезды. И смотреть, как оживает небо. И чтобы ты был там. Рядом.
Алекс ничего не ответил. Он просто развернулся, притянул ее к себе и крепко обнял. Саша уткнулась носом в его грудь, в знакомый рисунок татуировок, в тепло его кожи. И почувствовала, как его губы коснулись ее макушки. Это была улыбка. Та самая - тихая, сдержанная, но такая уверенная, что все обязательно сбудется. И этого было больше, чем любые слова и обещания.
Позже они шли босиком по самой кромке воды, и пальцы их рук были сплетены так крепко, будто они боялись потерять друг друга в этой южной ночи.
– Значит, Исландия? – переспросил он, и в его голосе она услышала не вопрос, а начало нового маршрута, новой главы, нового приключения.
– Да, – прошептала она, чувствуя, как прохладная вода ласкает ступни. – Исландия.
И в этот момент, под огромным чужим небом, под шум океана, который когда-то был для нее лишь картинкой в учебнике, все вдруг стало возможным. Даже северное сияние где-то за полярным кругом. Потому что их история была не о том, чтобы исполнять мечты. Она была о том, чтобы превращать их в новую, общую реальность – полную ветра, скорости, соленых поцелуев и этой невероятной, всепоглощающей свободы быть вместе. Где угодно. Хоть на краю света в Сиднее. Хоть на краю ночи под сияющими небесами Исландии.
Фройляйн:
Хотела отдельно, но нет пусть будет сразу под твоим текстом. Спасибо за них огромное, Катя!❤️
Всем доброго!
Так быстро я давно не работала.)))) Наконец, можно сесть, читать и любоваться!))
Она и он, ведь это я и ты.
Да.
Надюша, ты удивительно пишешь, как в рифму так и без.
Мне тебя очень не хватало. Не пропадай!
Таки да! Скромность нам ни к чему.)) За это большое спасибо Наде, а то Джад так и остался бы техом.
Алан и Лесли, Хуго с Пэм, Найдж с Летти - невероятно хороши, но Дом ласточкой на новёхоньком монументе - вот где шик!
Спасибо за него, Таня, и за Д+Д! 
Наташа, твой юмор - это что-то!)))) Очень понравилась зарисовка!
В этом вся Ким. Катя, ты настолько точно воспроизвела образ - вау! Как-будто не прошло десять лет.
Солныш, я тебя не люблю. Нельзя, нельзя быть такой.
На что у меня уходят дни, ты пишешь за полчаса. Но Тане и Наташе моё ворчание, наверняка, пофиг да и я прочла с удовольствием.)) Спасибо!
Проигравших нет!
Мне очень-очень понравилось, спасибо, Катя! И мы, конечно, поедем в Исландию!))
Танюшка:
Спасибо за то, что нравятся работы)) Но божечки, как же я ржала, пока делала Кругляша! И почти физическая мука от невозможности показать и похвастаться - патамушта сурприз)))
Ну а я иду дальше)) Вы же не думали, что это всё? )) Если думали, то передумывайте обратно.
Никуля, светлячок! С праздником тебя, Ангел!
Lapulya:
Массимо и Лилиана
Ему повезло с супругой, без сомнений.
Зима в Кастелло де Фенис дышала сквозь щели в стенах ледяным дыханием, но покои синьоры Лилианы были окутаны непривычным теплом - не только от пылающего в камине орехового дерева, но и от тихой, новой жизни, что пульсировала у нее под сердцем. Возвращение из замка графа ди Витто стало для нее не просто возвращением домой, а пересечением незримого порога. Она больше не Лилиана-притворщица, дрожащая от страха разоблачения. Она - синьора Танкреди, признанная, хоть и с неохотой, дочь графа, и, что важнее всего, законная жена Массимо.
Но душа, привыкшая к тени, не сразу осваивается на солнце. Первые дни после их возвращения Лилиана ловила себя на том, что движется по замку на цыпочках, будто боясь разбудить чей-то гнев. Она вздрагивала от громких шагов в коридоре, и взгляд ее невольно искал в чертах мужа ту самую «хмурую складку», знак грядущей бури. Однако бури не приходили. Массимо был погружен в дела - укрепление стен, расчеты с поставщиками, тренировки людей. Но вечерами, когда он входил в их покои, холодный металл доспехов уступал место теплу его рук. И сердце ее, освободившись от оков страха, обратилось к своему господину и мужу со всей силой благодарной и нежной страсти, которую она более не могла и не желала скрывать.
Лилиана не умела слагать сонеты, как придворные дамы. Ее любовь говорила на языке тихих, верных дел. Она изучала его привычки, как когда-то изучала сложные узоры для вышивки. Узнала, что Массимо, проведя долгие часы на зимнем ветру, ценит не просто горячее вино, а глинтвейн, томленный с особыми травами - яблочной мятой и гвоздикой, которые она теперь закупала лично у странствующих торговцев. Каждый вечер, заслышав его тяжелые шаги в коридоре, она не просто приказывала служанке подать ужин - она сама наливала напиток в тот самый серебряный кубок, что он предпочитал, и ее пальцы на мгновение задерживались на его руке, передавая тепло, прежде чем отойти.
Она заметила шрам на его правой ладони - старый, грубый. И втайне от всех, даже от старшей ключницы, освоила искусство приготовления целебной мази на основе лавандового масла и пчелиного воска. Однажды ночью, когда он сидел, углубившись в подсчеты расходов, она молча подошла, взяла его руку и начала втирать в огрубевшую кожу мягкий, душистый бальзам. Массимо вздрогнул от неожиданности, но не отнял руку. Он смотрел, как ее тонкие, уверенные пальцы совершают свою целительную работу, и суровость в его глазах растаяла, уступив место глубокому, безмолвному изумлению.
- Откуда вы знаете, что она ноет именно в такую погоду? - спросил он хрипловато.
-Я смотрю на вас, Массимо, - просто ответила она, не поднимая глаз. - И вижу больше, чем вы думаете.
Ее любовь была заботой о его мире. Она распорядилась переоборудовать холодную и мрачную комнату рядом с залом совета в его личный кабинет - приказала повесить тяжелые темно-зеленые гобелены, заглушающие сквозняки, поставить массивный дубовый стол и кожаное кресло, всегда разжигала там камин за час до его прихода. Это было его убежище, и она создала его для него.
Апофеозом ее тихой, деятельной любви стала история с доспехами. Она заметила, как он морщится, надевая стальной нагрудник, - не от тяжести, а от того, что дублет под доспехами, поношенный и грубый, натирал ему плечи. Воспользовавшись его отъездом на два дня по делам в соседнее поселение, Лилиана затворилась в своей комнате. Достав дорогую, мягкую как воск, кожу, и тончайшую льняную ткань, она принялась за работу. Два дня и две ночи при свете масляных ламп ее руки кроили, сшивали, набивали шелковой ватой тончайшие прокладки. Она вшила в область сердца кусочек вышитой ей же ткани с их сплетенными инициалами - L и M. Это была не просто часть амуниции. Это был талисман, щит, сотканный из ее любви и веры.
Когда Массимо вернулся и стал собираться на утренний осмотр укреплений, она молча подала ему новый дублет. Он взял его, ощутил невесомость и мягкость, и его взгляд, удивленный и вопрошающий, встретился с ее взглядом.
- Пусть бережет вас лучше стали, - тихо сказала она.
Он примерил его. Сел, поднял руки, повернул плечи. Ни намека на стеснение, на грубое давление. Только облегающая, теплая защита.
- Это… совершенство, Лилиана, - произнес он, и в его голосе прозвучало нечто новое - глубокая, бездонная нежность.
- Так и должно быть, - улыбнулась она, поправляя складку на его плече. - Ибо сделано с совершенной любовью.
Однажды после ужина, когда Мануэль, уже устроенный в покоях рядом с библиотекой, засыпал над латинским упражнением, Массимо не ушел в свой кабинет. Он подошел к окну, где Лилиана сидела с шитьем, и долго молча смотрел на заснеженные зубцы стен, окрашенные багрянцем заката.
- Ты все еще боишься, Лилиана? - спросил он вдруг, не глядя на нее. Голос его был тихим, без привычной командирской прямоты.
Игла в ее пальцах замерла.
- Не вас, Массимо. Никогда больше вас. Я боюсь… что эта милость судьбы - сон. Что я проснусь в своей старой комнате у графа, и все окажется лишь плодом воображения отчаявшейся служанки.
Он обернулся, и в его глазах, тех самых, цвета зимнего неба перед снегопадом, она прочла не гнев, а усталое понимание.
- Мы оба - люди, взявшие свое силой и хитростью. Я - этот замок. Ты - мое имя и мой союз. Но есть вещи, которые нельзя отвоевать шпагой или выиграть обманом. Это доверие. И ребенок.
Он положил ладонь на ее еще плоский живот. Жест был неожиданно нежным.
- Это - наше. Настоящее. Пусть все остальное было построено на песке, это - камень. И я буду охранять этот камень, Лилиана.
В ту ночь она не писала писем Мануэлю. Мальчик был здесь, под одной с ней кровлей, румяный от здорового уставания и сытного ужина. Вместо этого она достала свою папку с рисунками. Незаконченный портрет Массимо, начатый в дни лжи, смотрел на нее с упреком. Она взяла новый лист и начала набрасывать другой - не воина в доспехах, а человека у окна, с лицом, смягченным вечерним светом и тихой думой. Она решила, что это будет ее молитвой - запечатлевать кусочки их новой, хрупкой и такой желанной реальности.
Жизнь в замке текла, подчиняясь суровому ритму зимы. Лилиана постепенно вживалась в роль хозяйки. Она распоряжалась запасами, чтобы хватило до весны, разбирала старые сундуки от покойной синьоры делла Фенис, перешивая добротные, но немодные ткани на одежду для бедняков из деревни у подножия холма. Она учила Мануэля не только буквам, но и тому, как держать осанку, как вести беседу - не как слуга, а как молодой дворянин, каковым он теперь формально являлся. В его глазах, столь похожих на ее собственные, она видела смятение, но и благодарность. Он не говорил о прошлом, но по ночам, проходя мимо его комнаты, она иногда слышала подавленные всхлипы. Однажды она вошла без стука и просто обняла его, как в детстве, не говоря ни слова. Он схватился за ее рукав и прошептал:
- Прости, что из-за меня…
- Ничего, - ответила она, целуя его в макушку. - Теперь мы в безопасности. Оба.
Отношения с Массимо были подобной тонкой миниатюре, которую она однажды видела у Илэрии, - сложной, с множеством оттенков. Он был скуп на ласковые слова, но его забота проявлялась иначе: тяжелая волчья шкура, подброшенная к ее ногам после того, как он заметил, как она зябнет; внезапное распоряжение перенести ее покои в более теплую южную башню; молчаливое присутствие на вечерней мессе в замковой капелле, когда он стоял позади нее, огромный и неподвижный, как сама стена.
Развязка наступила в день, когда из города приехал гонец от графа ди Витто с первым траншем ее приданого. Среди сундуков с тканями и деньгами был небольшой ларец из лимонного дерева. В нем Лилиана нашла миниатюрный портрет своей матери, Адоры, - работу странствующего художника, сделанную в ее юности. И короткую, сухую записку отца: «Пусть твой ребенок знает свою кровь». Это было не прощение. Это было признание факта, холодное и расчетливое, как сам граф. Лилиана долго смотрела на нежные черты матери, которых почти не помнила, и сердце ее сжалось от боли и странного облегчения.
Вечером она показала портрет Массимо. Он взял миниатюру в свои большие, иссеченные шрамами руки, бережно, как хрупкую реликвию.
- Она была красивой, - констатировал он.
- И несчастной, - добавила Лилиана.
- Ты - не она, - твердо сказал Массимо, возвращая портрет. - И наш сын или дочь не будут знать того страха, что знали мы. Я даю тебе слово воина и дворянина.
И впервые за многие недели Лилиана поверила этому полностью. Не как смиренная служанка, благодарная за крохи, а как равная - пусть и стоящая в тени его силы.
В ту ночь метель за окном бушевала с особым ожесточением, завывая в бойницах. Но в их покоях было тихо и тепло. Лилиана лежала, прислушиваясь к ровному дыханию Массимо и едва уловимому, новому ритму внутри себя. Она думала не о прошлом и не о призрачных угрозах будущего. Она думала о завтрашнем дне: о том, чтобы проверить, как Мануэль справился с уроками, распорядиться насчет починки мельничного колеса в деревне, закончить тот самый рисунок у окна. О простых, земных заботах своей новой жизни.
И впервые за долгие годы, Лилиана не молилась о защите. Она молилась о благодарности.
***
Прошло пять лет. Зима в Кастелло де Фенис по-прежнему была долгой и суровой, но внутри его толстых стен теперь жила не просто крепость, а семья. В каменных залах звенел смех маленькой Беатриче, чьи кудри цвета спелой пшеницы были точь-в-точь как у матери, а глаза - ясные и решительные - как у отца. На смену осторожному Мануэлю, превратившемуся в стройного юношу, по коридорам бегал двухлетний Лионелло, неутомимо пытавшийся «оседлать» каждого пса из псарни.
Вечер выдался тихим, дети убаюканы сказками и молитвами. Забравшись с ногами в большое кресло у камина в своих покоях, Лилиана пыталась сосредоточиться на книге, но пальцы сами тянулись к альбому. Она открыла его не на последнем, свежем рисунке Беатриче, а на одной из ранних зарисовок - Массимо у окна в их старых покоях. Тот самый, с хмурой складкой. Теперь она знала каждую причину тех морщин у его глаз, каждую историю за шрамом на его руке. И это знание было драгоценнее любого признания.
Массимо не было в кабинете. Легкое беспокойство, тень старого рефлекса, появилось в душе, но тут же растворилось. Он не пропадал. Он просто был где-то, где ему нужно было побыть одному. Слуга, встреченный в коридоре, указал на южный крытый переход. Лилиана накинула плащ не для тепла, а как доспех - не против холода, а для путешествия в ту часть его мира, куда он редко звал кого-либо добровольно.
Она нашла его в арке, где камень переходил в спящий под снегом сад. Он стоял, отринув плащ, смотрел на лунный иней на ветвях, и спина его, обычно несгибаемая опора всего ее мира, казалась внезапно невыносимо одинокой. Лилиана замерла на пороге, дав себе мгновение просто видеть его: не синьора, не воина, а человека, несущего груз, которого она не могла пока разглядеть.
- Массимо? - ее голос был тише шелеста ее платья.
Он обернулся. И в его глазах, в тех самых, в которых она когда-то искала небо и находила приговор, а потом - спасение, она прочла не гнев и не усталость. Она увидела размышление. Глубокую, непривычную рефлексию, которая делала его уязвимым, а значит - ближе, чем когда-либо.
-Я помешал тебе? - спросил он, и в этой фразе не было ничего, кроме искреннего вопроса.
- Ты - единственный, кто никогда мне не мешает, - ответила она правду, которая жила в ней с того самого дня, когда он не оттолкнул ее в зале у графа.
Она подошла, и его жест - укутать ее своим плащом, притянуть к груди - был не просто жестом. Это был ритуал. Он делился с ней теплом, которого, как ей казалось, в нем в эту минуту было мало.
Он говорил о письме, о смерти, о смене эпох. Его слова падали, тяжелые и холодные, как обломки той гигантской статуи, что рухнула где-то далеко.
- Мир меняется, Лилиана. Та Италия, в которой я был солдатом, наемником, капитаном… она уходит. Такие, как я, рожденные мечом… нам становится тесно в этом новом мире интриг, политики и денег. Я смотрю на эти стены, на наш дом, на спящих детей… и чувствую себя доспехом, вынесенным из арсенала – прочным, но… неуместным. Громоздкой реликвией в мире, где ценятся уже не вес метала, а легкость интриги.
И сердце Лилианы сжалось не от страха за него, а от острой, режущей жалости и любви. Он, ее скала, ее непоколебимая крепость, вдруг усомнился в своей нужности в этом новом мире.
Лилиана вышла из-под плаща и сделала несколько шагов вперед, на хрустящий снег сада. Потом обернулась к нему. Лунный свет падал на ее лицо, делая его бледным и прекрасным.
-Ты видишь этот сад, Массимо? - спросила она, и ее голос прозвучал ясно, как удар колокола в тишине.
Он молча кивнул.
- Он спит. Кажется, что все мертво. Но под этим снегом, - она наклонилась и провела рукой по сугробу, - спят корни. Спят семена, которые мы с тобой сажали прошлой весной. Помнишь? Беатриче помогала, а Лионелло все пытался съесть землю.
Уголок его губ дрогнул в подобии улыбки.
- Мир меняется, да. Но корни остаются. Ты не «доспех», Массимо. Ты - этот замок. Ты - дуб, чьи корни вросли так глубоко в эту землю, что никакие бури нового века не вырвут его. Ты построил не просто крепость. Ты построил тишину для Беатриче. Ты построил будущее для Мануэля. Ты дал Лионелло твердую землю под ногами. Разве это не больше, чем любая война? Разве честь, с которой ты хранишь наш очаг, уступает чести, с которой ты держал линию в сражении?
Она подошла к нему вплотную, взяла его сильные, холодные руки в свои теплые ладони.
- Ты говоришь, твоя эпоха ушла. Возможно. Но посмотри, какая эпоха наступила для тебя. Ты больше не наемник. Ты - отец. Ты - муж. Ты - синьор. И твой меч, - она коснулась рукояти его палаша, висевшего на поясе, - он теперь защищает не чужие амбиции, а колыбель твоей дочери. Разве это не величайшая из побед воина?
Массимо привлек ее к себе и прижал так крепко, как будто хотел вобрать в себя все ее тепло, всю ее мудрость, всю ее невероятную, спасительную любовь. Его губы нашли ее губы в темноте, и этот поцелуй был не страстным порывом, а клятвой, благодарностью, причастием. Это было признание в том, что ее любовь стала самой прочной стеной его жизни.
Они стояли так, сплетенные воедино, двое против целого мира и надвигающейся зимы нового века. Холодный ветер не мог до них добраться. Они согревали друг друга.
Solnyshko:
Я после последней игры ходила обновлять свой бложик игровой, и заодно как раз почитала внеигровые истории, в том числе и с фестивалей. Эту средневековую парочку тоже прочитала с удовольствием, прям исторический любовный мини-роман получился.
И ещё это твоё продолжение. Кайф!
Спасибо!
Я столько не могу!!! Я вот ещё хочу про парочку пар хотя бы коротышики написать, но мозгов и выдумки уже не хватает. 
Хотя очень хочется порадовать!!!
Правильно, и вообще, он не тормозил, а придерживал ход, чтобы подождать спутницу жизни и синхронизироваться с ней)))