Душа Пустыни

Зейн Халид Эхнатон:

Золото под ногами кипело, выбрасывая в воздух тяжелые, удушливые пары, но в следующий миг пространство центрального зала поплыло, искривляясь в безумном мареве. Жар базальтовых стен отступил, сменяясь прохладой, от которой у Зейна перехватило дыхание.

Вокруг него больше не было циклопической черной пирамиды. Он стоял на возвышении в главном зале Лунного дворца. Под ногами расстилались лазурные шелковые ковры, резные колонны уходили в высокое небо, а впереди… Впереди высился трон Эхнатонов, отлитый из белого золота и украшенный бирюзой. Навстречу юноше, склоняясь в глубоких, почтительных поклонах, шла бесконечная вереница подданных. Южный материк преклонял перед ним колени. Они признавали его. Они ждали своего эмира.

Вот он. Мой трон. Мое предназначение и законное право.

Сердце Зейна забилось в бешеном, ликующем ритме. Рука сама потянулась вперед, готовая коснуться прохладного золота подлокотника...
И в это мгновение дворец вспыхнул. Белое, безжалостное пламя Азэрри ворвалось в иллюзию, сжирая шелковые ковры, раскалывая колонны и превращая лица ликующих подданных в кричащие от боли песчаные призраки. Рядом с троном, скованные огненными цепями, проявились фигуры Антеи и Агнии. Пламя подбиралось к ним, лизало подол платья ведьмы, обугливало светлые одежды Святой.

Голос Огненной Птицы обрушился сверху, как треск ломающихся в огне костей, проникая в самое сознание:

«Потомок, откажись от притязаний на престол, и они выживут!»

Зейн застыл, разрываясь изнутри. Азэрри била без промаха. Трон горел. Если он отступится сейчас, то навсегда останется никем - принцем лужи, чье происхождение ставят под вопрос даже его соплеменники.

Не смей! Ты - Эхнатон! Пусть Антея отдаст силу, она ведьма, она справится! Для Юга важнее правитель, чем ее магия! Ты должен править!

Юноша посмотрел на Антею - ее лицо не скрывало страха перед потерей того, что делало ее свободной. А Агния безмолвно опустила голову, готовая принять мученичество и тихо страдать, принимая чужую жестокость. Внутри Зейна что-то сломалось. Править Югом?.. Да кто он такой, чтобы покупать свое право на корону их жизнями? Править может каждый, кто умен и хитер, для этого не нужно быть принцем крови. Новые династии и прежде сменяли старые, а Нэхид уже показала, что он никудышный правитель. Нет, он не может решать за этих женщин, ломать их суть ради своего триумфа. Хватит. Он не станет носить корону, омытую кровью и предательством.

Зейн шагнул вперед, поворачиваясь спиной к пылающему престолу Эхнатонов. Взгляд его темных глаз стал непреклонным.

- Мне не нужен трон, если из-за него прольется их кровь! - громко, на весь зал выкрикнул Зейн.

Не дожидаясь ответа Огненной Птицы, он рванулся вперед, прямо в ревущее белый огонь, закрывая собой готовую шагнуть в пламя Антею.

...

Антея Гея:

«Победа не всегда означает быть первым, победа — это когда ты стал лучше чем был.»
© Бонни Блэр

Пламя в колодце пульсирует, будто живое сердце — то разгоняется, то замирает, и каждый его удар отдаётся у меня в висках. Жар ползёт по коже, въедается в каждую клеточку, и я понимаю: это не просто испытание огнём. Это проверка моего эго. Той самой упрямой части меня, которая привыкла считать, что если не я — то никто. Что только я чувствую мир правильно, вижу его насквозь, знаю, как надо.
Сначала Азэрри бьёт по самому больному — по чувству вины. Передо мной вспыхивают картины, где я стою на краю выжженного леса и смотрю, как огонь пожирает деревья, а моя магия лишь на секунду замедляет катастрофу. И каждый раз в этих видениях я слышу собственный внутренний голос: «Этого мало. Ты могла бы сделать больше. Ты должна была успеть». Эти слова звучат не как голос Птицы, а как мой собственный, самый безжалостный судья.
Потом иллюзии меняются. Теперь я вижу не просто разрушения, а лица тех, кто шёл со мной. Лаура, Эрл, Агния, Остин, Теодор — они стоят на фоне чёрного неба, и в их взглядах нет упрёка, но от этого только хуже. Потому что они не обвиняют меня. Они просто принимают, что я не смогла. И от этого принятия внутри всё сжимается сильнее, чем от любого крика.
А потом появляется принц. Не как символ власти, не как абстрактный «трон», а как живой мальчишка — испуганный, неловкий, но в нём есть что-то настоящее, что-то, ради чего стоит попытаться удержать этот мир. И Азэрри шепчет прямо в сознание:
— Ты держишь равновесие не потому, что ты самая сильная. Ты держишь его потому, что боишься его отпустить. Боишься перестать быть незаменимой.
Эти слова бьют точно в цель. Потому что это правда. Моя сила — это не только способность чувствовать циклы мира, управлять потоками жизни. Это ещё и броня. Это доказательство, что я важна. Что без меня всё рухнет.
И вот в этом и есть главное испытание — не для моей магии, а для моего эго. Для той части меня, которая шепчет: «Если ты отдашь силу, ты станешь никем».
Я закрываю глаза, чтобы не видеть этих картин, и пытаюсь услышать себя настоящую — не ту, что кричит от страха потерять значимость, а ту, что просто хочет, чтобы мир выжил. И в этой тишине, посреди жара и пламени, приходит простое, горькое понимание: быть важной — не значит быть единственной. Держать равновесие — не значит делать это в одиночку.
Открываю глаза. Пламя теперь кажется не врагом, а зеркалом, в котором отражается вся моя гордыня, вся моя потребность быть той, без которой нельзя.
— Хорошо, — говорю я, и на этот раз голос звучит не твёрдо, а честно — с дрожью, с болью, без попытки спрятать слабость за бравадой. — Я отдаю силу. Не потому, что я ничего не стою без неё. А потому, что мир стоит больше, чем моё право быть незаменимой. Пусть принц взойдёт на трон. Пусть у него будет шанс удержать то, что ещё можно спасти.
В тот же миг огонь меняет цвет — из слепяще-белого становится глубоким, янтарным, почти тёплым, будто принимает не жертву, а признание. Я всё ещё вижу, всё ещё думаю, но теперь это не откровение, а работа — как если бы я училась читать карту вместо того, чтобы чувствовать дорогу кожей.
Когда всё заканчивается, я стою, слегка покачиваясь, и чувствую странную смесь пустоты и облегчения. Будто сбросила груз, который так долго считала частью себя, что даже не замечала, как он гнёт к земле.

...

Мина де Шеврёз:

– Мина, – сказал он хрипло, чувствуя, как слова даются ему с трудом, но как они важны. – Ты не представляешь, что ты сейчас сделала, - сказал ей тогда Терон и она всё думала, что зря не спросила, что кроме непреличного слишком эмоционального порыва она сделала, а так теперь , готовя ужин и ожидая, сможет ли семёрка справится с Огненной Птицей, периодически так и пыталась угадать, что имел ввиду Терон.
И пыталась не придумать , то чего не может с ней произойти, особенно теперь, когда опасность и даже смерть бродит рядом.
Нет, как же тпло он ей сказал:

И то, что не позволит, ведь они оба понимают, что это не на базаре в Ильвериме от карманника спасать. Тут встречные хорошо, если будут просто опасными людьми, а если смертельно- опасные нелюди, что им позволения снабженца и архивариуса.
И его эта усмешка, искренняя в своём лукавстве и доброте, не пропадает из воспоминаний:

Эх, Мина, Мина и кто тебя учился, говорить приятности чужим мужчинам. Мама, наверное, в гробу перевернулась, когда дочь, хоть смутившись, и всё-таки поблагодарив:
- Спасибо , - не удержалась и, улыбаясь добавила,
- Я же уже тебе говорила, что записала тебя самым умным и красивым снабженцем. - И добавив серьёзности: - А истории от тебя я обязательно хочу услышать, только пусть они будут со счастливым концом, трагедий нам в походе и так хватит.
И вот сейчас в лагере у пирамид в ожидании, которое с каждой минутой добавляла переживаний, Мина была рада, что Терон мог так легко вести разговор, подключая к нему всех. Вот только девушка уже точно знала, что это не отсутствие пустоты, а от доброты и ума.
Сам то он реальнее многих оценивал ситуацию.


И это было правдой. Жара от пирамиды отличался от уже ставшего привычным пустынного. Он растекается не просто в воздухе, а словно добавлялся от чего-то невыносимо огненного, плавящего под самой пирамидой.






Шутками была бы смешнее, если бы не было и такого варианта.
- С Хранителем не угадать, такое тоже может быть, - добавила Мина.



Воспоминание Забытых заставило девушку передернуться. Стража с саблей в замахе она до смерти не забудет. Дв и в словах Терона была правда.
Мина перевела взгляд на мужчину:
– Ты думаешь, они справятся?

Ей хотелось услышать что-то дарящее надежду, позволившее быть спокойнее.



Просто проверять на прочность!
Это один из моментов, что заставил саму Мину отправится в эту экспедицию и теперь она точно знала, что этот может быть смертельно.
Все молчали. Каждый видимо думал о себе. И вокруг стояла тишина, практически осязаемая.

- Как-то слишком тихо, - сказал Терон.

Тьюринг ему ответил:
– Тишина – она всегда так. Сначала кажется, что она давит. Но потом ты привыкаешь. И даже начинаешь слышать в ней что-то, что раньше не замечал.

– Например? – спросила Мина, скорее решив сравнить ответы со своими вариантами, чем из простого любопытства.

– Например, как ветер меняет свой голос, когда заходит за горы, – ответил Тьюринг, прислушиваясь. – Или как песок пересыпается под камнями. Все это – часть пустыни. Она не молчит. Она просто говорит на своем языке.

Такого варианта у Мины не было и ей стало интересно над этим поразмышлять.



– Приходится, – усмехнулся Тьюринг. – Карты кончаются. А ветер – нет.
Мина улыбнулась, но в ее улыбке чувствовалась усталость, но она не удержалась девушку от вопроса:
– А ты, Терон, что скажешь? Тишина – она для тебя что-то значит?

Терон помолчал, глядя на огонь, и пожал плечами:
– Тишина – это когда есть время подумать. Иногда я думаю о том, что мы делаем. Иногда – о том, что будет завтра. Иногда – о том, что я бы отдал все, чтобы оказаться сейчас в Ильвериме за кружкой вина.

Какими бы люди не были разными, как часто у них совпадают мысли и желания, - подумала Мина, помешивая кашу, в которую сегодня добавила не только вяленое мясо, но и сухую морковь.

А Миттар продолжал дразнить картографа, отвлекая от настоящего:

– Но раз уж я здесь, буду сидеть у костра и слушать твои рассуждения о голосе ветра. Так что давай, Тьюринг, не останавливайся. Расскажи нам, о чем еще говорит пустыня.

[quote="Терон Миттар"]
Тьюринг отложил книжку и улыбнулся:
– Пустыня говорит о том, что все проходит. И что остается только то, что мы сами решаем сохранить.
Мина была с этим согласна, как и Терон, который кивнул и ответил:
– Может, ты и прав. Может, это единственное, что у нас есть – сохранять то, что важно. Даже если мы не знаем, что именно.

Разговор все равно выходил не лёгким и они снова замолчали, глядя на огонь, думая каждый о своём , ожидая и молясь за тех, кто вошёл в пирамиду.

...

Лаура Эдельхардт:

❝Смерть — не противоположность жизни, а лишь один элемент из бесчисленного множества. Нельзя познать жизнь во всех красках, если смерть не будет маячить поблизости.❞
Великий из бродячих псов (Bungou Stray Dogs)


Знала, конечно, знала. Еще до черного базальта и алой лавы. Вот только рассчитывала говорить с Азэрри одна, для мага Огня шагнуть в Огонь это вернуться к Истоку, ничего более. Смерть это просто шаг, просто страница к новому пути, новым свершениям, новым знаниям, маги не цепляются за нее так, как люди. И Птица Огня это учла, поставив именно такой противовес. Извини, конечно, но я ничего тебе не отдам. Расплавленное золото дошло до сердца и я напоминала сейчас пирамиду Хранительницы Юга - ало-желтые трещины и языки пламени, которые словно жили своей жизнью. Воздух поглощал жар, стальная конструкция все ближе и ближе ползла к морю пламени. Но сомнений не было, только понимание. Птица Огня не приемлет полумер - она требует отдать все и сжечь себя дотла. Или не себя. Рациональнее отдать - я маг, а не человек.

- Но о какой рациональности речь, правда? Ты не тому предоставила подобный выбор, Азэрри, не тому.
- Маг говорит мне о человечности, - смеется пламя, платформа зависает над бурлящим золотом. И снова во взгляде звучит больше слов, чем если бы я орала всеми словами, которые знаю. Бесполезно, просто бесполезно. Нельзя встретить возрождение без смерти. И я была к этому готова. А ты знал, да, братец? Мои восхищения, Птица Огня, ты поставила на весы не тех, кто выберет жизнь, а тех, кто легко ее отдаст. Я - как маг, что всегда найдет и почувствует свою магию, в любой из жизней, тем более сейчас, в целостном мире с Седьмой Звездой. Сенсей, мне бы хотелось еще вернуться за своими розовыми мантиями, и даже по кусачим книгам я иногда скучаю... Маг, что живет посреди всего и ничего не заблудится, а свет... у него есть одно упрямое свойство - он отказывается гаснуть, Азэрри, hattaa wa'iin lam yakun hunak khiar akharri.
- Значит, вы оба сгорите, - сообщает наддтреснутый скрипучий, словно угли, голос, отражающийся эхом от стен.
- В этом есть свой стиль, - развожу руками, полностью объятыми пламенем, спасибо, что одежду не жжет. Бирюзу жалко.
- Значит, так и будет.
- Единогласно. Напомни в следующей жизни не шататься рядом с Разломами.
- Может, в ней их не будет?
- Все возможно, - янтарные реки текли вместо крови, вытесняя и выжигая все, чего касались.
Но, как я и сказала однажды в Храме, боевая сестра Шаолиня никогда не отступает. Тем более, сейчас, когда пламя словно скроило Исток заново. Возрождение и смерть - неизбежные части жизни. И... некому будет объявлять выговор. От этого становится почти смешно и грустно одновременно.

...

Остин Дессен:

Ладонь Остина зависла в миллиметре от пылающей руны. Жар жёг кожу. Стены колодца уже можно было коснуться разведёнными в стороны руками. Воздух становился густым и раскалённым, как в печи. Всё внутри требовало нажать. Завершить алгоритм, закрыть задачу. Сделать то, что он делал всю жизнь. Но в последний момент палец остановился. Остин вдруг понял, что именно происходит. Он не искал решение – он автоматически повторял процедуру, которая однажды уже сработала. Восемьдесят тысяч против пяти миллионов. Тогда выбора действительно не существовало. Сейчас – его существование навязывали. Он допустил фундаментальную ошибку: принял условия задачи за аксиому. А если исходные данные ложны? Тогда и решение будет ложным.
Сжав руку в кулак, Остин отвёл её от пульта.
– Нет, – сухо сказал он. Голос прозвучал удивительно отчётливо среди грохота сдвигающихся плит. – Я больше не принимаю такие решения.
Голос Азэрри прогремел сверху:
– Выбирай!
Остин поднял голову.
– Нет, – Он сделал шаг назад, чувствуя спиной раскалённый базальт. – Я не стану считать человека ошибкой в расчётах.
На мгновение в колодце стало тише. Рядом тяжело дышал Теодор, всё ещё сжимая голову руками. Его взгляд был расфокусирован, словно он видел не колодец, а что-то далеко за пределами пирамиды. Остин резко повернулся к нему.
– Шайергер.
Тот не отреагировал. Дессен схватил его за плечи и встряхнул.
– Шайергер, очнись.
Теодор моргнул.
– Слушай внимательно. Я упёрся в тупик. – Стены снова сдвинулись, обдав их волной жара. – Я – Воля, но ты – Истина. Ты видишь то, чего не вижу я.
Он подтолкнул Теодора к пульту.
– Если решение существует – ищи его.
Остин отпустил его и отступил на полшага.
Дышать становилось всё труднее, в лёгких жгло. До того, как стены сомкнуться, оставались считанные секунды. Но теперь он стоял абсолютно прямо, потому что отказался принять ложный выбор только потому, что кто-то назвал его единственно возможным.

...

Агния Кастос:

Иллюзия всё ещё не рассыпалась - она текла, как воздух над перегретым стеклом, и сквозь него Агния видела, как в соседних чертогах рушатся чужие судьбы. Стерильный покой её светового плато сменился удушливым багровым маревом. Стены между колодцами истончились, являя ей страшную, обнажённую правду чужих испытаний.
Она видела Антею. Ведьма, всегда такая независимая, гордая и сильная, сейчас стояла, покачиваясь, перед лицом всепожирающего пламени. Её голос, обычно полный лукавства или скрытой угрозы, прозвучал тихо и надломленно. Она отдавала свою силу. Свою броню, суть и право быть незаменимой ради того, чтобы принц мог взойти на престол своих предков. А затем Агния увидела Зейна. Он, чьё эго и гордость так долго испытывали пустыня и время, стоял спиной к пылающему трону своих предков. Тот, кто так жаждал признания, только что выкрикнул в лицо Огненной Птице свой отказ. И не просто отказался, а бросился в огонь, закрывая собой Антею.
Они добровольно бросали то, ради чего жили, к чему стремились, на жертвенный алтарь Азэрри.
В Агнии росла ярость. Вся её прошлая жизнь, весь жизненный опыт, когда она безропотно принимала удары судьбы, тихо плача по тому, что не может изменить сейчас показалась ей трусостью. Кротость, которую называли её главным достоинством, вдруг обнажила свою истинную сторону. Это была не святость. Это было бессилие. Внутри неё, под самым сердцем, заворочалась иная сила. Не мягкое, убаюкивающее тепло, а ослепительный гнев. Гнев за то, что живых людей заставляют ломать свою суть ради забавы древнего божества.
- Нет... - выдохнула она, и этот шёпот заставил белое пламя колодца на секунду замереть.
Агния сделала шаг вперёд - не к своему алтарю, а прочь от него, наперерез ревущему пламени Азэрри.

- Отойдите! – её голос, обычно мягкий и тихий, сорвался на приказ, от которого зазвенел сам воздух.
Впервые в жизни Агния не просила, не уговаривала и не сострадала. Она приказывала.
Она вскинула руки, и из её ладоней хлынул Свет. Но это был не тот ласковый огонёк, которым она залечивала раны, и не безжалостная пустота, обратившая стражника в пыль – это была ослепительная стена Чистой Истины, которая отказывалась принимать жертвы. Свет хлынул вперёд, как таран, сминая иллюзии, разрывая огненные цепи и неодолимой волной отталкивая Зейна и Антею назад, в безопасную зону.
Агния стояла между своими спутниками и яростью Огненной Птицы, тяжело дыша, и в её глазах, отражавших багровые сполохи, не было ни капли прежнего страха. Она использовала свою силу как оружие защиты, и эта сила подчинилась её воле.
В момент, когда триединый круг замкнулся - колодец иллюзий не выдержал. Пространство вокруг них пошло трещинами и со звоном разлетелось на тысячи осколков, возвращая их в реальность черной базальтовой пирамиды.

...

Эрл Тайринфер:

На фоне скрежета цепей и гула бездны их разговор звучал почти буднично. Так разговаривают люди, которые давно перестали бояться смерти.
Платформа остановилась всего в нескольких ладонях над кипящим золотом. Жар уже прожигал ткань одежды, спаивая ее с кожей. Легкие горели, словно он уже хлебнул огня. Воздух дрожал. Но Эрл не смотрел вниз, он смотрел на Лауру. Ее руки были объяты пламенем, но он не отодвинулся. Напротив - протянул руку и, игнорируя то, что пальцы сестры теперь состояли из чистого, плавящего плоть первородного огня, взял её за руку. Жар вогнал клыки под кожу, пахнуло паленой плотью, но он не разжал пальцы.
- Свет отказывается гаснуть? - Он едва заметно улыбнулся. - Сейчас проверим.
Он посмотрел в огненную бездну - как смотрят в глаза равному.
- Идем.
И сделал шаг вниз, не отпуская руки Лауры.
Единогласно.

Пламя Азэрри не поглотило их - оно стало их горнилом. Бездна вспыхнула ослепительным белым светом, и за спиной Лауры распахнулись огромные крылья, сотканные из чистого, яростного пламени. Не иллюзия - продолжение ее самой. Огонь признал ее.
Эрл почувствовал перерождение иначе. Райошесс тяжело загудел в его руке, словно просыпаясь после тысячелетнего сна. Белое пламя омыло святой клинок, проникая в самую сердцевину металла. Сталь не раскалялась - она менялась. По серебристому лезвию одна за другой проступили тонкие багровые жилы, будто внутри меча начала течь раскаленная кровь.
В следующее мгновение их выбросило обратно на черный базальтовый пол центрального зала. Из исполинского кованого гнезда с оглушительным ревом взмыла Огненная Птица.
Теперь ее взгляд не испытывал - он признавал. Гранатовые глаза вспыхнули живым пламенем.
- Вы не согнулись! Вы пустили пламя в свои сердца и переродились! Вы - живой Огонь Юга!
Горячий ветер ударил в лица. Птица зависла прямо перед ними. В ее груди, в ослепительно-белом пламени, билось живое сердце из чистого рубина.
Эрл шагнул вперед, не колеблясь, и запустил поврежденную руку в пылающую грудь Хранительницы. Мир исчез. Осталась только боль. Такая, словно плавились кости. Он нащупал граненый кристалл, сжал пальцы и одним движением вырвал его наружу.
Азэрри издала высокий, торжествующий клекот - не крик боли, а последний гимн собственного испытания. Ее тело рассыпалось бесчисленными искрами, которые вихрем поднялись под своды пирамиды и растворились в сиянии.
На раскрытой ладони Эрла лежало Огненное Сердце.
Рубин пульсировал ровно и спокойно. На обожженном предплечье медленно проступил знак Хранительницы - два распростертых огненных крыла, светящихся изнутри мягким жаром. Эрл равнодушно посмотрел на камень и протянул его Лауре.
- Забирай свой рубин.
Его взгляд невольно скользнул ей за спину, на огромные огненные крылья, мерцающие в раскаленном воздухе.
В уголке его губ мелькнула улыбка.
- Кажется, меня ждет выговор.

...

Лаура Эдельхардт:

❝— Ну, что дальше будем делать? Что-нибудь хорошее? Что-нибудь плохое? Или — как пойдет?
— Тебе решать, звездный лорд.
— Или как пойдет!❞
Стражи галактики (Guardians of the Galaxy)


Вот сейчас стильно звучала бы земная песня "Highway to Hell", под треск огня, жар, что дошел до костей, и расплавил остатки когтей Росомахи. И перед рекой раскаленного золота мне хочется смеяться - обычное обсуждение посреди сдвигающихся стен и почти утонувшей медной конструкции. Сенсей говорит в таких случаях, что нужно посмотреть на что-то блестящее, и станет легче. Чего-чего, а сверрркающих огней тут более, чем достаточно.
- Как всегда, кто-то лезет в эпицентр, а мне потом круг на две тысячи связок делай.
- Угрожать параличом интереснее?
- Конечно, - жаль, втянуть весь жар в свою ладонь не получится, даже мне без ощущения боли это весьма... не очень.
- Не существует смерти без жизни, и жизни без смерти, - платформа качнулась и замерла, не стояла бы у стенки, без когтей понесло бы в сторону. Золото внизу и алые ленты свивались в силуэт Огненной Птицы, огромные крылья с объятыми рубиновыми искрами перьями, подгоняли потоки вверх. Кровь все так же горела огнем, но постепенно Исток словно кратер вулкана остывал, кожу не прорезали кроваво-красные расколы, платформа поднималась вверх, как птица в свой полет. А еще я ощущаю странную тяжесть за спиной, и она кажется такой... естественной. Теперь можно летать наперегонки с плащом Стррэнджа и когда дойдем до побережья - над великолепным бескрайним океаном.
- Вы не согнулись! Вы пустили пламя в свои сердца и переродились! Вы - живой Огонь Юга!
Вал огня пронесся по залу, поглощая сплетенное будто из пламенных веток гнездо, он не жег, он словно очищал и перековывал, настолько сильно, что мне пришлось удерживать ману, когда под ногами снова оказались темные базальтовые плиты. Иначе она бы сожгла все, до чего не дотянулась Азэрри.
- О, стильная подсветка, - по лезвию Райошесса пробегали алые реки, впитываясь в слепяще-белый. - Хитро...хвостая ты птица, Азэрри.
Чтобы возродиться, нужно выдержать закалку и не испугаться, не бежать и не сдаваться. Азэрри как Хранительница Огня требует полной самоотдачи. Все или ничего. Пирамида больше не была куском вулканических стен, в ней горел первозданный живой Огонь. Силуэт Огненной Птицы рос, рубиновые глаза смотрели все так же испытывающе, но с толикой то ли гордости, то ли любопытства.

Ну куда, куда руки в огонь, *******?! Оставалось только вздохнуть, как учитель, когда я впервые разломала южное крыло. Я жила в южном крыле... Учила язык Юга... Хмм...
- Ты только что добавил мне еще полтысячи связок, неблагодарный брат.
А выговор ждет и меня тоже. Ведь весь этот поход начинался с Плотвы. Звал ли Юг меня еще тогда? Почему? Как элемент равновесия мира? Я - Энергия, и мир должен обрести целостность, а Южный материк спал. Анализ структуры. Моим Истоком все так же оставался Хаос, но теперь он жег, как раскаленное золото Горнила Азэрри.

...

Теодор Шайергер:

— Шайергер!
Теодор вздрогнул. Голос прозвучал неожиданно близко. Ещё один толчок. Перед глазами всё плыло. Раскалённый базальт то исчезал, уступая место чужим мирам, то вновь проступал сквозь них зыбкими очертаниями. Лишь спустя несколько мучительно долгих мгновений расплывающийся силуэт наконец сложился в знакомое лицо. Теодор медленно поднял голову. Голоса миллионов людей всё ещё звучали у него в ушах, однако среди этого невыносимого шума слова Остина неожиданно стали единственным, что он сумел различить.
— Шайергер, очнись.
Теодор тяжело моргнул, будто заново учился смотреть на мир человеческими глазами.



Слова с трудом доходили до сознания.
Теодор перевёл взгляд на пылающий интерфейс. Затем снова посмотрел на Остина. В голове по-прежнему бушевал бесконечный поток чужих судеб, однако теперь среди этого хаоса всё настойчивее проступала одна единственная мысль.
Все эти люди... Все эти жизни... Все эти катастрофы... Никто из них не был случайным. Он увидел слишком многое, чтобы теперь поверить, будто существует человек, исчезновение которого ничего не изменит, не затронет ни одной нити бесконечной паутины причин и следствий.

Рядом с пылающими рунами словно сами собой возникали знакомые лица. Эрл. Агния. Лаура. Антея. Зейн. Остин. На одно короткое, страшное мгновение он всё-таки заставил себя сделать именно то, чего требовала Азэрри.
Выбрать.
Он попытался представить экспедицию без Эрла, мысленно вычеркнуть Агнию... Антею — и цепочка причин и следствий тут же уходила в совершенно иное русло. Даже маленький эмир, которого холодный расчёт мог назвать наименее значимой фигурой, исчезая из этой сложнейшей паутины событий, рвал такое количество незаметных нитей, что дальнейшее будущее мгновенно переставало существовать в прежнем виде.
Любое решение меняло мир. Любой выбор становился новой причиной. Любая смерть рождала последствия, которые невозможно было ни предвидеть, ни просчитать до конца.
Именно тогда Теодор окончательно понял, что ищет не того человека. Он ищет оправдание.

Ни одна человеческая жизнь не оказывалась лишней. Ни одна. Он медленно поднял голову.
— Нет...
Голос прозвучал едва слышно. Не потому, что ему не хватало сил. Потому что теперь он боялся ошибиться даже в одном слове. Теодор сделал несколько нетвёрдых шагов к пылающему пульту. Жар обжигал лицо, стены продолжали неумолимо сдвигаться, однако сейчас это казалось почти неважным.
— Нет... — повторил он, тяжело переводя дыхание. — Мы оба ошиблись.
Он опёрся ладонью о раскалённый камень.
— Ты искал того, кем можно пожертвовать. А я пытался понять, почему именно им. Но ведь это одна и та же ошибка.
Он устало покачал головой.
— Никакой истины здесь нет.
Несколько секунд он молча смотрел на раскалённые руны, будто видел перед собой вовсе не магический механизм, а ту самую бесконечную паутину судеб, через которую только что прошёл.

— Я могу решить пожертвовать собственной жизнью. Это мой выбор, и это только моё право. Но никто не давал мне права решать, чья жизнь стоит меньше моей собственной.
Он глубоко вдохнул раскалённый воздух.
— Мы не можем знать, какой винт однажды удержит весь механизм. И не имеем права объявлять его ненужным только потому, что сегодня не понимаем его назначения.

На несколько мгновений Теодор замолчал. В голове всё ещё звучали миллионы голосов, но теперь они уже не разрывали сознание на части. Они словно отступили, оставив после себя одну-единственную мысль, простую настолько, что он сам удивился, почему не понял её раньше.
— Истина не делает человека богом, Остин.
Он впервые за всё время посмотрел прямо на Огненную Птицу.
— Она лишь напоминает ему, что быть человеком он перестать не может.

Пальцы Теодора медленно отпустили край раскалённого пульта. Он сделал шаг назад.
— Если для того, чтобы решить эту задачу, мне сначала нужно перестать быть человеком... значит, сама задача ложна.

...

Зейн Халид Эхнатон:

Иллюзорный Лунный дворец со звоном разлетелся на тысячи осколков, когда Агния своей ослепительной стеной Чистой Истины буквально вытолкнула его и Антею из ревущего пламени. Зейн тяжело рухнул спиной на жесткий пол центрального зала базальтовой пирамиды, судорожно хватая ртом воздух. Реальность вернулась мгновенно, оглушая жаром и запахом кипящего золота. Над их головами, расправив исполинские крылья, взмыла Огненная Птица. Слова Хранительницы Азэрри, прозвучавшие как победный гимн, отозвались в груди юноши странным, незнакомым доселе трепетом. Они не согнулись. Они выстояли.

Опираясь на подрагивающие руки, Зейн завороженно смотрел, как Эрл шагает к парящей Птице и запускает руку прямо в ее пылающую грудь. Высокий, торжествующий клекот Азэрри заставил базальтовые своды содрогнуться, и в следующее мгновение она рассыпалась миллиардами искр. А на обоженной ладони Избранного остался пульсирующий рубин, который он так спокойно отдал Лауре, будто это была галька. Принц медленно поднялся, чувствуя, как внутри него воцарилась непривычная, звенящая пустота. Горнило Азэрри действительно выжгло все лишнее. Он посмотрел на свои ладони, затем перевел взгляд на Антею и, наконец, на Агнию - Святую, впервые проявившую истинный, праведный гнев.

- Мы сделали это, - негромко, самому себе сказал Зейн.

Он подошел ближе к женщинам, бережно коснулся плеча Антеи, а затем склонил голову перед Агнией в знак искреннего почтения.

- Спасибо, вам. Корона, которую я так отчаянно желал, не стоит и сотой доли вашей верности и силы.

Обратный путь до лагеря дался ему нелегко, но Зейн шел сам. Излеченное Лаурой бедро еще поднывало, но он упрямо переставлял ноги, отказываясь от поддержки. Когда они наконец добрались до разбитых шатров, Зейн обессиленно опустился на землю у затухающего костра. Серебряные браслеты на его запястьях тихо звякнули, остывая под наползающей ночной прохладой Юга. Он смотрел на колышущееся пламя, чувствуя, как пустыня вокруг них понемногу меняется. Три Хранителя были пробуждены, а впереди их ждал долгий путь.

...

Остин Дессен:

Базальтовая плита за спиной жгла кожу сквозь ткань футболки, дыхание перехватывало от недостатка кислорода, а давление становилось невыносимым. Любой нормальный человек на его месте уже поддался бы панике, но Остин, лишившись способности жалеть себя, воспринимал эти последние секунды жизни с ледяным спокойствием. Он смотрел на Теодора. В его голосе, едва различимом из-за грохота сдвигающегося камня, не было неуверенности. Шайергер смотрел на пульсирующий интерфейс как судья, а не как жертва.

Пальцы Теодора отпустили пульт. Он сделал шаг назад, прямо навстречу надвигающейся стене. Крах алгоритма. Тупик. С точки зрения инструкций Дессена, Теодор только что провалил миссию и обрёк их обоих на ликвидацию. Но Остин не пошевелился, не бросился к пульту, чтобы исправить «ошибку». Теодор был прав в том, что существует черта, за которой математика эффективности перестаёт быть порядком и становится просто оправданием насилия. Если это конец экспедиции – что ж, по крайней мере, они дошли до него, не предав собственные принципы.
Дессен был готов подчиниться вердикту. Он просто закрыл глаза, приготовившись к неизбежному физическому сжатию. До его слуха сквозь толщу раскалённого камня донёсся женский голос. Незнакомо властный. И в этот момент колодец вздохнул. Потоки воздуха ринулись вверх, а потом резко хлынули вниз, и их вынесло наверх, в центральный зал.
Остин сидел на полу в зале чёрной базальтовой пирамиды, горло нестерпимо жгло от кашля, лёгкие жадно хватали воздух. Пыль ещё кружилась в воздухе. Помогая себе ладонью, он встал на колено и осмотрелся. Рядом тяжело дышал и придерживал голову Теодор – целый, пусть и оглушённый. Все остальные уже были в зале. Эрл держал на обгоревшей ладони рубин. Агния излучала белый свет, а Лаура походила на огненную саламандру... с крыльями.
Остин поднялся на ноги, отряхивая штаны от базальтовой крошки. Системный сбой ликвидирован, пусть и нетривиальным способом. Налоговая система Азэрри только что столкнулась с налоговым бунтом. Он подошёл к Теодору, протянул ему руку, помогая подняться, и коротко, уважительно кивнул.
Затем он ещё раз обвёл всех глазами и негромко, с привычной сухой усмешкой произнёс:
– Ну что ж, я вижу, все нашли убедительные аргументы в спорах с местной администрацией. Отличная работа. – Он кивнул, глядя, как Лаура прячет рубин. – Все на месте? Возвращаемся в лагерь, пока у местной администрации не возникло желания подать апелляцию.

Дорога обратно прошла почти в полном молчании. Разговоры сейчас были лишними. Каждый ещё переваривал собственную встречу с Азэрри.
Когда они вошли в лагерь, Мина уже заканчивала хлопотать у костра. По стоянке тянулся густой, сытный запах каши, вяленого мяса и пряностей. Уставшая, потрёпанная экспедиция без лишних слов начала рассаживаться вокруг огня.
Опустившись на своё место, Остин машинально обвёл людей взглядом. Агния выглядела... другой. В зале пирамиды её окутывал остаточный белый свет – тот самый, которого ещё вчера она сама боялась. Спрашивать он ничего не стал. В его системе координат гораздо важнее было то, что человек сумел сделать, чем то, каким образом ему это удалось. Затем взгляд скользнул к Эрлу. Воин выглядел слегка потрёпанным, но, как всегда, невозмутимым. Лаура. Она уже привычно устроилась чуть поодаль от остальных, почти не нуждаясь в человеческой пище. Сейчас она снова выглядела как прежде – обманчиво хрупкой.
Вообще-то следовало провести разбор произошедшего, собрать отчёты и зафиксировать всё, что произошло в пирамиде Азэрри. Так поступил бы любой руководитель экспедиции.
Остин устало потёр переносицу и, не поднимая головы, спросил:
– У кого-нибудь ещё остался виски?

...

Антея Гея:

Держу себя в руках.
Но чувствую, что вырвусь...

Кажется, голос Азэрри звучит теперь в моей голове. И не как приговор, а почти как признание — тёплое, редкое, будто сама стихия огня вдруг решила меня похвалить:
— Ты сломала своё эго, но не сломалась сама.
Термальный колодец медленно гаснет. Белый пар, клубившийся над ним, словно густой туман над болотом, постепенно рассеивается, оседая на базальтовых стенах мельчайшей росой, которая тут же испаряется от остаточного жара. Перед глазами проясняется картина зала пирамиды — тёмного, тяжёлого, будто вырубленного из самой ночи, но теперь уже не враждебного. Камень больше не источал угрозы — он будто выдохнул, сбросив с себя тяжесть испытания.
Мои спутники выходят из своих испытаний, каждый со своим грузом, со своим выбором, отпечатавшимся на лицах. У кого-то взгляд стал тяжелее, у кого-то — напротив, светлее, будто с души свалился камень. Мы все прошли сквозь огонь, но вернулись не теми, кем входили.
Самое трудное испытание для меня не в огне. Оно в том, чтобы признать: я могу отпустить — и мир не рухнет.
С удивлением, сквозь пелену боли и принятия, пробиваются воспоминания, которые мозг не зафиксировал изначально, словно они прятались где-то на задворках сознания, дожидаясь своего часа. Вспоминаю, как Зейн, отказывался от своего желанного трона, не желая жертвовать людьми. Как он, рискуя собой, оттаскивал меня от белого пламени колодца иллюзий, будто знал: если я сгорю в этих видениях, обратно уже не вернусь.
Но куда более удивительная перемена происходит с Агнией. Всегда тихая и милая блондинка, она внезапно становится впереди нас, расправив плечи, и даже прикрикивает, чтобы мы не мешали ей сосредоточиться. Я удивлённо хлопаю глазами: не иначе влияние Остина сказалось на ней. Что ж, иногда и это вполне полезно — показать зубы, чтобы больше ценили доброту и ласку, а не считали их чем-то само собой разумеющимся. Странно, но в этот момент я даже горжусь Агнией. Свет показал, что он не только светит, но и слепит — обнажает то, что мы прятали даже от самих себя.
— Спасибо вам. Корона, которую я так отчаянно желал, не стоит и сотой доли вашей верности и силы, — голос Зейна звучит тихо, но твёрдо, без прежней юношеской надменности. Маленький принц действительно изменился: исчезло пустое тщеславие, высокомерие и юношеский максимализм. Ему тоже этот урок дался непросто, и то, что он выбрал людей, а не свой эгоизм, грело мою душу. Значит, и мой выбор был бы правильным, если бы его действительно пришлось сделать, а не участвовать в играх разума этой «кукушки».
— Ты станешь хорошим правителем, Зейн, — я сжимаю на мгновение его пальцы и отступаю в сторону, давая ему пространство, в котором он теперь так нуждается. — Я горжусь, что знакома с тобой, маленький принц.
Мне кажется, или его щёки покрывает лёгкий румянец? Хотя может, это свет заходящего солнца придаёт всему больше оранжевых и красных оттенков, окрашивая даже тени в тёплые тона. В этом закатном свете даже усталость выглядит благородной, почти красивой.
Рядом появляется Лаура. Сейчас я чувствую невидимые с первого взгляда изменения в девушке — будто внутри неё что-то щёлкнуло, встало на место. В руке она сжимает рубин — тот самый дар Азэрри. Камень тускло поблескивает, храня в себе отголоски пламени, и кажется, что он всё ещё чуть тёплый, будто не успел остыть после испытания.
— Ты в порядке? — спрашивает она. Эмпатия эмпатией, но за столько времени вместе даже самый чёрствый человек может научиться распознавать того, кого перекрутило в мясорубке испытания.
— Надо выпить, — тихо говорит рыжая, и в этом простом желании столько усталости, столько потребности сбросить напряжение, что мне даже спорить не хочется. — И что-то покрепче чая.
— С прошлого раза осталось немного. Если очень хочется, давай.
— Очень-очень.
— Встретимся возле Идефикса через полчаса. Надо хотя бы немного привести себя в порядок
Она кивает и шагает к своей палатке, и в её походке чувствуется не усталость, а скорее упрямое желание вернуть себе хоть каплю контроля над чем-то простым: налить глоток, сделать вдох, почувствовать, что ты всё ещё здесь.
Прохладная вода помогает лишь немного снять напряжение — оно всё ещё вибрирует внутри, как камертон, который никак не может замолчать. Может, и правда алкоголь поможет немного ослабить эту звенящую натянутость нервов. Но хотя бы кожа начинает дышать под прохладой, когда я смываю с себя пыль, пот, песок и, кажется, даже сам запах огня, въевшийся в волосы и одежду.
Переодеваюсь в чистый льняной костюм белого цвета. Странный выбор для меня — обычно я предпочитаю что-то более яркое. Но тут с красками туго: шёлк встречается только в ярких оттенках, а лён — вот он, простой, натуральный, приятно ложится к телу. Да и мне для разнообразия можно и в белом погулять. Ткань мягко облегает, не стесняя движений, и в этом ощущении есть что-то почти целительное.
Я нахожу Лауру сидящей на коврике прямо за палаткой. Она мастерит очередной рунический став — движения точные, уверенные, будто в этом ритуале она находит ту самую опору, которой ей сейчас не хватает. Рядом Идефикс флегматично жуёт очередную колючку, будто ничего и не было: ни пирамид, ни испытаний, ни голосов в голове. Для него мир остался прежним — простым и понятным.
— Ну что, очередной треш мы пережили, — шучу я, но как-то не смешно нам обеим. Шутка повисает в воздухе, слишком лёгкая для той тяжести, что всё ещё лежит на плечах. Лаура лишь хмыкает, не поднимая глаз, но потом всё же смотрит на меня — и в этом взгляде столько общего, пережитого вместе, что слова становятся почти лишними.
— Будем теперь летать наперегонки, — она поднимает руки, словно крылья птицы, и на секунду в её глазах вспыхивает озорство, будто она хочет стряхнуть с себя остатки мрака.
— Не-а, это уже другая лига. Мы ж только с плащиком, а ты тут сама по себе. — Лаура улыбается, а я опускаюсь рядом на коврик, доставая из тюка две фляги, одну из которых протягиваю ей. —Знаешь, как у нас на земле помимо алкоголя снимают напряжение?
— Как?
— Караоке! Жаль, нет с собой портативной колонки, но ничего — мы и так настучим. Может, слышала песню Smells Like Teen Spirit от Nirvana?
— Ну-ка, напой. Может, и знаю.

И я начинаю петь, сперва нестройно, сбиваясь, будто голос ещё не привык звучать после всех этих криков, шёпотов и тишины. Но с каждым словом он набирает силу, прорываясь сквозь усталость. И вот уже Лаура, сверкая глазами, подхватывает:
— Хаааллоооу, хааааллооооууу, хаааа-аллоооооуууу…
— Уиз зэ лайтс аут, итс лес дэйнджерос! Хиэ уи а нау, энтертейн ас… — подпеваю я уже в полные лёгкие, словно в этом нестройном, не совсем по нотам пении мы обе снимаем напряжение, выпускаем наружу то, что копилось внутри. Виски помогает — немного, но достаточно, чтобы голос звучал свободнее, а плечи чуть опустились. — Ай фил стýпид энд контéйджиэс! Хиэ уи а нау, энтэртéйн ас… — запинаюсь, заметив, что к нам подошёл Дессен.
Он стоит чуть в стороне, в отбрасываемой палаткой тени, и смотрит на нас так, будто пытается понять, не сошли ли мы с ума от усталости — или, наоборот, наконец-то пришли в себя.
— Господин комиссар, — Лаура поднимает флягу, словно это самый естественный жест в мире. — Ты поёшь Нирвану?
— Смотря сколько мне нальют, — мне кажется, или в этот момент уголки его губ дёргаются в улыбке, которую он пытается сдержать, пряча за привычной серьёзностью.
— На одну песню точно хватит, — усмехаюсь я.
Высоко в небе уже висит луна, окрашивая небо в глубокие фиолетовые и синие тона, и в этом свете мы все выглядим чуть моложе, чуть свободнее — как люди, которые только что прошли сквозь ад, но всё ещё могут смеяться, петь и делить друг с другом глоток виски под звёздами, которые, кажется, стали чуть ближе.

...

Остин Дессен:

– Смотря сколько мне нальют.
Остин перешагнул через поваленный шест от тента и остановился на границе света от костра, у самой палатки. Его появление прервало концерт на самом интересном месте – Антея запнулась на строчке про «contagious», а Лаура так и застыла с поднятой флягой. Дессен окинул их взглядом, на секунду задержавшись на флегматично жующем верблюде. Посмотрел на девушек. Кажется, беспорядком здесь и не пахло – обычный побочный эффект от пережитого овердрайва в пирамиде. Режим экстренной разгрузки психики.
– Можно? – Остин указал подбородком на свободный край коврика.
Получив безмолвное, но дружелюбное согласие, он без лишних церемоний опустился на землю, вытягивая гудящие от усталости ноги. Антея тут же протянула ему флягу. Остин принял её, коротко кивнул и сделал глубокий, основательный глоток. Обжигающий, терпкий алкоголь привычно ударил по рецепторам, а затем приятным теплом растёкся по пищеводу. Настоящий земной скотч. Местная дубровка не шла с ним ни в какое сравнение.
– Хороший виски, – Остин вернул бы флягу, но пальцы пока отказывались с ней расставаться. Он повернулся к Антее. – Очень хороший.
Он опёрся на руку позади себя, расслабляясь.
– Расскажи что-нибудь, чтобы отключить мозг, – попросил он Антею и на секунду прикрыл глаза.
Пока Антея отвечала, Остин краем глаза наблюдал за Лаурой. Девушка снова уткнулась в свой рунический став, и её пальцы с филигранной точностью выводили светящиеся линии. Догадаться было нетрудно: Эрл получил ожоги в колодце Азэрри, а Лаура... Лаура всегда пеклась о нём, сохраняя при этом самый независимый вид. Плетение ставов явно предназначалось для лечебного ритуала.
– Лаура, – Остин перевёл на неё прямой, проницательный взгляд. – Как ты себя чувствуешь? Без доклада, просто.
В ней что-то неуловимо изменилось после этой проклятой птицы. Словно внутренний стержень, который и раньше был не из соломы, окончательно превратился в вибраниум.
Не дожидаясь развёрнутого ответа, Дессен обернулся через плечо, почувствовав чьё-то присутствие. К ним направлялся Зейн. Следом – Гаэль.
– Решили перестать рефлексировать? Правильно. У нас тут вечер земной классической музыки.
Он сделал ещё один глоток из фляги, окончательно смывая привкус базальтовой пыли с губ, вытер горлышко, и с лёгким сожалением вернул её Антее.

Этот вечер определённо пошёл экспедиции на пользу. Пустыня, дрожавшая днём от зноя Хоррашада, теперь оглашалась совершенно дикими для Южного материка звуками. Зейн и Миттар с круглыми глазами слушали, как три пришельца из другого мира, периодически сбиваясь и фальшивя, в три голоса орут под звёздами хиты Nirvana и Metallica. Теодор, правда, пытался вникнуть в глубокий философский смысл текста «Nothing Else Matters», что заставило Остина впервые за этот день рассмеяться. В какой-то момент у палатки Лауры собрался почти весь состав экспедиции. Оказалось, что даже после визита в ад можно сидеть у костра, пить виски и чувствовать себя просто живыми людьми.
Впрочем, Остин не был бы Дессеном, если бы забыл про инструкции. Ближе к полуночи, когда фляги опустели, а голоса сели, он поднялся первым. Рок-н-ролл рок-н-роллом, а безопасность объекта – по расписанию.
– Так, концерт окончен, музыкантам пора спать, – скомандовал он, восстанавливая привычную дисциплину.
– Миттар и Зейн, сегодня ваша смена в первом дозоре. – Он не стал оборачиваться на Лауру, зная, что она и так присмотрит. – Тьюринг и я сменим вас через три часа. Эрл, ты сегодня отдыхаешь. Это приказ.
Он встал.
– Всем спать. Подъём до рассвета.

...

Теодор Шайергер:

Когда они вернулись в лагерь, солнце уже почти коснулось горизонта. Костёр весело потрескивал между палатками, над котлом ещё поднимался ароматный пар, а рядом уже были аккуратно разложены миски с горячим ужином.

Теодор с искренней благодарностью принял свою порцию, молча ел, почти не участвуя в разговорах, и лишь однажды машинально коснулся рукой куфии, всё ещё не успев привыкнуть к тому, что скрывалось под ней.
Только теперь он почувствовал, насколько сильно устал. Не мышцы. Не спина после долгой дороги. Усталость сидела где-то гораздо глубже, словно сегодняшний день сумел добраться до самой души и оставить там невидимый, но очень тяжёлый след.

Покончив с ужином, Теодор ещё некоторое время сидел у костра, лениво наблюдая, как языки пламени облизывают сухие ветки. Несколько раз рука по старой привычке сама тянулась поправить волосы, и всякий раз вместо мягких кудрей пальцы натыкались на аккуратно повязанную куфию. Он всякий раз едва заметно усмехался собственной рассеянности.
— Привычка — удивительно упрямая вещь, — негромко пробормотал себе под нос.

В какой-то момент разговор у костра сменился пением. Во всяком случае, сами исполнители были совершенно уверены, что именно этим они сейчас и занимаются. Со стороны же всё звучало как нечто среднее между боевым кличем и попыткой объясниться с пустынным верблюдом на понятном тому языке. Тем не менее Теодор прислушивался, пытаясь уловить хотя бы общий смысл. Несколько раз ему показалось, что вот теперь-то он почти понял, о чём поют, однако следующая строка окончательно разрушала все его догадки.
— Должно быть, это какая-то очень глубокая философская баллада, — наконец заключил он.

Когда музыкальный вечер закончился, Теодор ещё некоторое время посидел у костра. Оказывается, тишина тоже бывает счастьем.
Пожелав оставшимся у костра доброй ночи, Теодор отошёл к своему месту и привычно расстелил походное одеяло. Засыпая, он ещё успел подумать, что сегодняшний день наконец закончился, а значит, хотя бы до утра не придётся решать никаких вопросов.

Любезная моя Талеона,

Сегодня выяснилось, что парикмахеры здешних пустынь весьма своеобразно понимают выражение «немного подравнять кончики». Если встретишь дома совершенно лысого человека, не спеши выставлять его за дверь. Сначала всё-таки попроси назвать имя нашей кухарки. На всякий случай. Вполне возможно, это всё ещё твой муж.

Зато неожиданно выяснилось, что куфия мне вполне к лицу. Особенно если выбрать расцветку повеселее.

Крепко обнимаю тебя, моя дорогая.
Спокойной ночи.

...

Антея Гея:

Say my name
Say my name
Let me angel
Like a rain
Burning up
In love again

©XOLIDAYBOY

Остин опускается рядом на коврик, и я протягиваю ему флягу с «Чивасом». Ну какой землянин не оценит по достоинству виски самого умницы Архимага? Правильно — нет таких.

Немного теряюсь, потому что в голове пусто: я немного пьяна, немного не в себе. Но тут замечаю верблюда, который снова куда‑то гордо отправляется, и выдаю свои наблюдения за недавними событиями:
— Идефикс два дня назад устраивал переговоры с кактусом. Серьёзно. Сел напротив, уставился, будто сканирует его на скрытые мотивы, потом фыркнул — так выразительно, будто кактус выдал ему какую‑то особо обидную колкость, — и ушел, гордо подняв хвост, словно демонстрируя: «Я не опускаюсь до споров с колючками».
Я в этот момент стою рядом, прислонившись к палатке, и смотрю на эту сцену, пытаясь сохранить серьёзное лицо. Солнце как раз клонилось к закату, отбрасывая длинные тени, и в этом золотистом свете вся эта «драма» выглядит особенно эпично. В голове сама собой складывается картинка: вот он, великий дипломат степей, ведёт сложнейшие межвидовые переговоры, не тратя слов попусту, потому что знает — слова только всё портят.
А потом кактус слегка шевельнулся от порыва ветра, и Идефикс на полпути обернулся, будто заподозрил провокацию. Ещё один короткий, презрительный фырк — и дальше, не оглядываясь, будто отрезал все пути к примирению.
Я не выдержала и рассмеялась. А он даже не посмотрел на меня — держал лицо. То есть морду. В общем, достоинство было соблюдено на все сто.
Мы смеёмся, а после продолжаем петь, и вот уже Агния помогает, вспоминая песни группы Metallica. Представляю, какой резонанс мы вызываем в этой пустыне. Но так забавно наблюдать за местными, которые вполне могут подумать, что мы сошли с ума.


Ночь накрывает наш лагерь тёмным покрывалом из звёзд, и воздух, ещё недавно раскалённый дневным зноем, наконец остывает, становясь прозрачным и звенящим. В нём уже нет той удушающей тяжести, что давит на плечи в пирамиде, — только прохлада, которая будто смывает с кожи остатки жара. А мне не терпится поговорить с тем, кто видит не только силу, но и трещины, по которым эта сила едва не рассыпается. Особенно теперь, когда мы проорались песнями, кажется, распугав всех монстров в округе, выпили почти целую бутылку виски и под конец смогли посмеяться даже над Идефиксом, который хотел своровать у Лауры виски, но не успел — его слишком быстро отвлекла очередная колючка.
Но мыслями я далеко — и даже не на Тёмном материке, а у себя в Афинах. Испытание снова выворачивает меня наизнанку, заставляя заглянуть в собственную тень, достать её и осветить, будто я сама становлюсь факелом, сжигающим собственные страхи. Интересно, сколько ещё во мне остаётся демонов?
На этот раз я располагаюсь в своей палатке — не хочу, чтобы меня видели. Да, весело в компании, и это помогает, но сегодня мне нужен тот кто меня понимает и принимает. И стоит мне повернуть изумруд в кольце, как полог палатки отодвигается и внутрь заглядывает рыжая.
— Антея, как насчёт того, чтобы теперь полет… О‑о‑о… — добавляет она, почувствовав, что портал открывается. — Далеко собралась?
— На свидание, — уголки губ приподнимаются, но до глаз улыбка не доходит. Слишком уж я напряжена, будто внутри всё ещё дрожит отголосок того пламени, которое требует от меня невозможного.
— Ну, передавай «привет» сенсею, — хмыкает она. — И захвати у него ещё бутылку алкоголя: все свои запасы мы сегодня допили.
— Могу и не одну, — улыбаюсь, и, когда открывается портал, я уже более весело улыбаюсь. — Прикрой меня перед Остином. Вернусь до рассвета.
Шаг, мгновение — и вот я уже во дворце. Факелы потушены, погрузив весь дом в темноту чернильной ночи. Лишь полная луна светит в витражное окно (и когда только успел сделать?), рассыпая по полу причудливые цветные пятна, похожие на осколки чьих‑то снов. Но мне и этого достаточно: я знаю, куда идти. Мои босые ноги ступают абсолютно беззвучно по холодному камню пола. После удушающей жары юга тут я наконец‑то могу вздохнуть с облегчением, и этот вдох кажется почти священным — будто я возвращаюсь к себе настоящей.
Я нахожу Аарона там же, где и в прошлый раз.
— Снова ты не спишь, — на этот раз я не останавливаюсь: мне хочется коснуться его, хочется почувствовать его тепло, как будто оно — единственное, что может удержать меня от того, чтобы снова не рассыпаться на искры. Искать опору не в камнях и не в заклинаниях, а в живом, тёплом человеке, который видит тебя насквозь и всё равно остаётся рядом.
— И ты, — Архимаг отрывается от своих свитков. — У тебя всё в порядке?
Качаю головой, чувствуя, что ком встаёт в горле. Мужчина хмурится и поднимается из‑за стола.
— Антея…? — он внимательно всматривается в моё лицо, а я прикусываю губу, сдерживая внутри себя всхлип, как маленькая. Но вместо того чтобы рассказать ему всё, что успела пережить за эти дни с последней нашей встречи, я делаю всего один шаг вперёд. Один шаг, чтобы почувствовать внутри силу. Один шаг, чтобы почувствовать себя женщиной, а не частью механизма, который должен всё держать, всё спасать, ни на секунду не позволяя себе слабость.
Губы встречаются в жадном слиянии. Я ещё крепче цепляюсь в его розовую мантию пальцами, словно он мой кислород, без которого умру здесь и сейчас. Тащу шёлковую накидку вниз.
— Я не могу и не хочу ждать ещё хотя бы минуту, — шепчу между поцелуями. — Ты нужен мне, Аарон, немедленно.
— Секунду, милая, — он придерживает за плечи, всматриваясь в глаза. — Может быть, сначала поедим, и ты расскажешь…
— Потом.
Я не хочу говорить, я хочу этого мужчину. Хочу снова почувствовать себя нужной, важной, ощутить, что во мне нуждаются. Это желание сродни физической боли, острой и настоящей, такой, какую ведьма умеет чувствовать особенно остро. Снова тянусь к его губам, и спустя мгновение, равное удару сердца, но которое мне кажется бесконечным, Аарон перестаёт бороться. Его руки теперь крепче сжимают в объятиях, касаясь горячей, загорелой на южном материке кожи, поднимаются выше, проскальзывают под лёгкую белую льняную майку, так что у меня дыхание перехватывает.
Выгибаюсь в его руках, касаясь животом его паха. Он тоже не равнодушен, и это немного согревает моё разлетевшееся сегодня вдребезги эго. В этом есть своя магия — не та, что требует рун и ритуалов, а та, что живёт в прикосновении, в биении двух сердец рядом, в том, как один человек может собрать другого из осколков.
Это как продолжение того, что мы прервали в последнюю нашу встречу. Мужчина, не отрывая своих губ от моих, подхватывает под ягодицы, усаживает на стол и подвигает так, что теперь я через тонкий лён юбки чувствую его эрекцию там, где больше всего хотела. Желание горит в крови, как огонь Азэрри. Это не разрушительное пламя, которое сжигает, а то, что согревает. И вот уже сильные пальцы комкают ткань, поднимая её выше… Мгновение — и судорожный вздох, когда мы становимся единым целым. Наконец‑то.


— Я не знаю, смогу ли вернуть себе свою способность сопереживать… — кутаюсь в его объятия, пока Аарон мягкой мочалкой водит по моей груди и плечам. — И ещё я поняла, что слишком много на себе тащила всё это время. Экология, нерпы, бабуля, девочка Лира, сгоревшая в пожаре, Ильверим.
Спустя время я наконец попала в эту святая святых Архимага. И после пустыни или быстрого купания в ледяной воде горной реки здесь я словно в раю. Горячая вода, горячий мужчина, который не столько моет, сколько ласкает, расслабляя меня, снимая напряжение, которое копилось неделями.
— Нельзя потерять то, что в твоей крови всегда было.
— Я ужасна, — чувствуя, как его ноготь будто бы случайно цепляет вершину груди, я улыбаюсь. — Но не уверена, что хочу возвращать это. Видение остаётся, но нет этого почти слепого желания спасти мир.
— Ты прекрасна, — губы проходятся по шее. — Да и мне не важно, будешь ты эмпатом или нет.
— А что же важно для великого Архимага?
— Ну… есть вещи куда более земные…
— О, да, я чувствую одну из них прямо сейчас, — впервые с момента, когда я покинула пирамиду, мой смех искренний, лёгкий, почти звонкий, как будто вместе с напряжением уходит и какая‑то тяжесть, которую я носила годами.
— Ты голодна? — он смывает пену и снова ласкает ладонью мокрую кожу.
— Вопрос с двойным смыслом, Аарон.
— Хулиганка, но я про еду.
— Мы уже больше недели слоняемся по пустыне, Ваэрон, — приподнимаюсь и поворачиваюсь к нему, упираясь ладонями в бортики мраморной ванны размером с автомобиль. — Конечно, я голодна. К тому же ты задолжал мне ужин, помнишь?
— Я помню всё, — кажется, он совершенно не может держать свои руки при себе, и вот ладони уже поглаживают мои бёдра и талию, заставляя едва не мурлыкать от этих прикосновений. — Идём, Природа, накормим тебя.
— А ты, значит, уже не голоден? — вскидываю бровь, накидывая на себя розовый халат. — Откуда у тебя ещё одно розовое неглиже?
— Лаура.
— Как‑то маловато блёсток для неё. Кстати, она передаёт тебе привет, — вспоминаю, что Хаос как раз застала мой уход на Тёмный материк. — Говорит, что очень скучает по сенсею.
— Не могла она так сказать, — его губы касаются моих волос, когда Аарон притягивает к себе в объятия.
— Ну, может, не дословно, но мне так показалось…
Он лишь усмехается и качает головой.
Стол накрыт на двоих, словно он и правда ждёт меня здесь.
— Это для меня, или я, наоборот, не вовремя, и ты в шкафу прячешь любовницу от меня, как от ревнивой жены?
— А ты ревнивая? — он улыбается и, открыв бутылку вина, наливает в бокал.
— Очень, — улыбаюсь, но в этом я не лукавлю. — Если уж моё, то моё, и пусть никто не смеет посягать. Так что смотри мне…
— Учту, — киваю, принимая это замечание, а Аарон смеётся, а после наклоняется и нежно касается моих губ своими.
Пока едим, я рассказываю ему обо всём, что произошло за это время: и про водопад, и про песни Queen, которые мы орём с Лаурой в пирамиде Нэхид, и про город песчаных людей, и про испытания, и даже про то, кто из нас с Лаурой угоняет виски из его библиотеки и даже про сегодняшний концерт на всю округу, спровоцированный вискарем. Аарон хмурится, но я вижу, что это больше напускное. Виски хоть и дорого Архимагу, но не настолько, чтобы эта пропажа сильно его разозлила.
Мне хорошо и спокойно с ним, или, может, здесь. Но сейчас я чувствую себя Золушкой, которой в полночь (до рассвета) надо покинуть бал.
— Боги, как же я не хочу уходить, но нам нужна ещё одна пирамида, — мы стоим посреди гостиной, где он обнимает меня, а я прижимаюсь, уткнувшись носом в его шею.
— Зато у тебя есть отличный стимул вернуться.
— О‑о‑о, у меня теперь есть не один стимул, — улыбаюсь, пусть и игриво, но я действительно буду скучать. — Мы ещё сходим к тому подземному озеру вдвоём. А сейчас мне ещё кое‑что нужно от тебя, — рисую пальцем на его груди линии.
— Для тебя, дорогая, всё что угодно.
— Есть водка?
— Ч‑что? — хорошо, что мы уже не пьём, иначе бы мне пришлось делать искусственное дыхание.
— Водка, Аарон? Есть?
— Я понял, но зачем?
— Форель буду мариновать, — фыркаю. — Зачем людям нужна водка?
— Но тебе зачем? Лучше приходи сюда, у меня есть вино…
— А‑А‑А‑А! — хочется топнуть ногой. — Ты вот живёшь долго, столько всего видел, а спрашиваешь такие глупости. Я ведь рассказала, что у нас одного убили, другого ранили. А обработать раны стало нечем. Мало ли что ещё случится?
Умышленно молчу, что и нам бы не помешало после таких вот выворачивающих душу испытаний по пятьдесят‑сто грамм выпить.
— Так есть? Или аналог какой‑то? — добавляю, понимая, что, может быть, Ваэрон и не задумывается именно об этом алкоголе. — А, и да, если тебе не жалко, я бы прихватила ещё бутылочку земного односолодового.
— Да это же уже грабёж!
— Ну, Аарон! Ну, пожа‑а‑а‑луйста! Ради меня!
— Ты действительно ведьма, Антея, — он отпускает из объятий и идёт к стеклянной стене, которая оказывается вовсе не стеной, а баром. — И вьёшь из меня верёвки.
— Я же любя, мой дорогой, — обнимая его за талию двумя руками, я целую в шею, но после вздыхаю и отступаю, ловко прихватив за горлышки две бутылки. — Ты самый лучший, умница Архимаг.
Быстро прижимаюсь к его губам своими, поворачивая изумруд в кольце, и, пока жду портал, не выпускаю Аарона из объятий.
— Любя, я… отдаю тебе почти лучшее во мне… эти бутылки… — он улыбается, пытаясь шутить, но в глазах плещется тревога и нежелание отпускать. — И, пожалуйста, будь осторожна! Обещай! — он сжимает, но уже совсем невесомо. Я слышу только шёпот: — Приходи в любое время, милая. Ты самая чувственная… Кажется, у тебя забрали совсем не то… Или не ко мне! — усмехается, расплываясь в мягкой улыбке. — Приходи, я всегда жду!
— Опасно приглашаешь, душечка.

Возвращаюсь в свою палатку как раз, когда горизонт на востоке окрашивается в розовый цвет. Почти как мантия Архимага.
«Как вы высыпаетесь? Куда высыпаюсь?» — это как раз про меня сегодня, но теперь в теле гудит самая женская приятная усталость, и то, что я не смыкала глаз за всю ночь, — такая мелочь. Ну и две бутылки виски, убранные в тюк, тоже отлично поддерживают настроение.
К концу нашего путешествия мы окончательно сопьёмся.

Экспедиция покидает лагерь, едва солнце всходит над барханами.

...