Ночь Шестой Звезды

Лаура Эдельхардт:

Если человек долго поднимался по чужой лестнице, то, прежде чем найти свою, ему нужно спуститься. (Лао-цзы)

Дорога в Ильверим была непривычно спокойной и тихой. Но для меня это было затишьем перед бурей. И интуиция не обманула. Система трещала по швам, расползалась и распадалась, цепную реакцию было уже не остановить, только отстрочить ценой очередной жертвы. Тогда, в эпицентре стихий я ощутила это более, чем отчетливо. Если мир потеряет грани, он станет чем-то средним между Рощей Сайрель и Перевалом - не будет начала, не будет конца, не будет ничего, кроме бесконечного роста, пока мир не пожрет сам себя. Теперь, как абсолют этого мира, который одновременно маг и вся энергия, что его питает, я понимаю - счет пошел на годы. Не столетия. Годы.

- Основы алхимии гласят... Для создания или получения чего-либо необходимо отдать взамен вещь или энергию той же ценности. Первый постулат принципа Равноценного обмена звучит так: чтобы получить что-либо, нужно потерять что-то равноценное. Второй принцип: душа не имеет цены. Поэтому я соглашусь с Антеей. Нельзя спасти всех. И чем ближе мир к концу, тем больше будет жертв. Один разлом - это не сотни, это тысячи, а когда мир потеряет границы, будут миллионы.
Вздыхаю и собираюсь с мыслью, пока говорит Эрл. Райошесс узнал не угрозу, он узнал причину. И это меняло многое. Нет. Это меняло все...

Нет, мой друг по походам по Архивам, брат в Шаолине. Это не Хаос. Хаос - это я. Ты всегда там стояла. Маги не могут долго существовать на астральных планах, в доменах демонических сущностей, среди ничего. А я - могу. Не зря меня выбрала Ориффэ - меч, что не существует в этом мире, но одновременно существует везде, кроме него.

Добровольно-принудительно, хмыкаю про себя. Слова Антеи были так невероятно точны. Тот, кто уже удерживал мир, кто прошел по лезвию граней, способен ли он отпустить его в свободное падение? Нет. Не после того, что прочитал Теодор. И Остин подтвердил мои собственные мысли. В том, что жертва уже была выбрана миром. Механизм снова поворачивался в новом цикле. Но этот... мог стать последним.

- В вашем мире, - я стараюсь говорить спокойно, и это получается, видимо, стихии пришли в равновесие, и меня больше не разрывало на части. - Есть понятие "иммунного ответа", - Агния, Антея и Остин кивают. - Так вот... На перевале я стала чем-то другим, не совсем человеком, не совсем магом. Я чувствую этот мир, не так, как Природа, но каждый Элемент в нем - я. Если организм болен, нельзя постоянно лечить его припарками. Это не спасет, это только отстрочит конец. Что мы и наблюдаем сейчас. Трещины растут. А звезда... Так вы называете?.. Звезда пока помнит, что она. Но это ненадолго.
Молчание стало тем самым ответом, который я ждала. И Мина, уверенная в своей неправильности - причиняла почти осязаемую боль. Странно для того, кто никогда не ощущал боли.
- Темный материк - это материк, покрытый кратерами потухших вулканов. Но магма двигается, глубоко внутри земной коры, и когда она окончательно потеряет форму, то вырвется на поверхность. И это будет, как с рощей - пока не исчерпает ресурс. А звезда...
- Станет либо белым карликом либо сверхновой. Или погаснет, или разрастется так, что поглотит вашу планету.
- Да... Поэтому счет идет на годы. Если мы принесем необходимую жертву, то выиграем несколько лет. И тогда мир будет ждать катастрофа, подобная вашей, когда вымерли...
- Динозавры.
- Спасибо, да, как когда вымерли динозавры. И между бесконтрольным распадом и контролируемой трансформацией, я выберу последнее.

...

Теодор Шайергер:

Утро в доме наступало медленно и как-то неуверенно. За окнами стоял влажный серый свет. Ночью, кажется, снова шёл дождь — узкие полосы воды всё ещё стекали по стеклу, а мокрые ветви старых деревьев лениво царапали стену возле библиотеки. Дом постепенно просыпался: где-то наверху скрипнули половицы, на кухне загремела посуда, в коридорах послышались торопливые шаги слуг. После нескольких дней почти непрерывного напряжения даже эти обычные звуки казались странно успокаивающими.

Теодор снова уснул за столом. Под утро он обнаружил себя всё в той же библиотеке — среди раскрытых книг, свечного воска и разбросанных листов с пометками, сделанными уже почти неразборчивым от усталости почерком. Шея затекла так, будто её стянули железным обручем, а в висках тупо пульсировала боль от нескольких часов сна в кресле. Свиток Песни Печатей всё ещё лежал перед ним.
Теодор некоторое время просто смотрел на него неподвижно, пытаясь понять, не привиделись ли ему вчерашние строки от переутомления. И шёпот Предела в голове...
Но нет. Даже теперь, при холодном утреннем свете, слова будто продолжали проступать сквозь стёртые волокна пергамента.
«Где Шесть запечатывают — Седьмой открывает».

Он медленно закрыл глаза и провёл ладонью по лицу. Нужно было рассказать остальным. Сразу. Особенно Воле. Потому что если они всё это время ошибались в толковании Песни Печатей, если Седьмой оказался вовсе не тем спасителем, каким они его сочли…

Мысль он оборвал прежде, чем успел договорить её самому себе. Вместо этого Теодор наконец поднялся из-за стола и направился в спальню. Талеона ещё спала. В комнате было тепло, тяжёлые шторы пропускали только мягкий сероватый свет раннего утра, и после холодной библиотеки это ощущалось почти блаженством. Теодор осторожно снял жилет, стараясь не шуметь, и лёг рядом. Он не хотел, чтобы она проснулась одна. Просто не хотел. Особенно теперь.

Талеона во сне едва заметно подвинулась ближе, словно почувствовав его даже сквозь сон, и Теодор осторожно обнял её, уткнувшись лбом в её волосы. Впервые за всю ночь напряжение внутри немного отпустило. Хотя бы на этот час.

Когда дом окончательно проснулся и в коридорах началась утренняя суета, они всё же встали. Слуги уже носили воду, где-то внизу хлопали двери, с кухни тянуло запахом свежего хлеба и горячего вина с пряностями. Теодор спустился вниз одним из последних. В гостиной он почти сразу нашёл Остина и Эрла. Те сидели возле низкого стола, заваленного бумагами и записями из Архива Запретных Имён. Судя по всему, оба уже давно были на ногах. Остин, развалившись в кресле, хмуро перечитывал какие-то заметки, а Эрл с таким видом изучал древние символы, будто надеялся силой взгляда заставить их сложиться в менее пугающий смысл.
— Доброе утро, — бросил Остин, не поднимая головы. — Хотя, учитывая происходящее, слово «доброе» начинает звучать как издевательство.
— Это потому что ты не выспался, — заметил Эрл.
— Нет, это потому что конец света назначен буквально на завтра.

Теодор уже собирался ответить, когда дверь из коридора распахнулась так резко, что все трое одновременно обернулись.
В гостиную буквально ввалилась взъерошенная кухарка, за которой тяжело плёлся лакей с двумя корзинами провизии. Судя по выражению лица бедняги, корзины весили примерно как его жизненные ошибки. Женщина остановилась посреди комнаты, прижимая к груди связку зелени, и возмущённо всплеснула руками:
— Мы с утра весь рынок обегали! ВЕСЬ! И где я вам посреди конца света лося возьму?!
На несколько секунд в комнате повисла тишина. Эрл медленно поднял голову. Остин закрыл глаза рукой, уже начиная подозревать худшее.
Теодор же выглядел совершенно серьёзным.
— Эрл, — спокойно произнёс он, — ты говорил, что умеешь охотиться.
Эрл уставился на него с искренним возмущением.
— Я умею не умереть в лесу. Это разные навыки.
— То есть лося ты не добудешь?

Несмотря ни на что, уголок рта Теодора едва заметно дрогнул. И именно в этот момент Остин вдруг прищурился, внимательно посмотрев на него.
— Так. Подожди. Это у тебя сейчас было хорошее настроение?
— Нет.
— Тогда почему ты выглядишь как человек, который либо наконец поспал, либо нашёл что-то настолько ужасное, что уже перешёл грань нормального человеческого страха?
Улыбка исчезла так же быстро, как появилась. Теодор несколько секунд молчал, а потом медленно положил на стол свиток.
— Потому что я действительно кое-что нашёл. И вам это не понравится.
В комнате сразу стало тихо. Теодор развернул Песнь Печатей, осторожно придерживая старый пергамент ладонью.
— В тексте были стёртые строки, — произнёс он негромко. — Намеренно стёртые. Я заметил это вчера ночью. Но если присмотреться с лупой, то прочитать можно. Трудно, но реально.
Остин выпрямился в кресле. Эрл нахмурился.
А Теодор, глядя теперь уже не на них, а на древние строки свитка, спокойно договорил:
— Мы ошиблись насчёт Седьмого. Всё это время ошибались.

...

Агния Кастос:

Ночь не принесла ни отдыха, ни покоя, была полна мутных, беспокойных снов. И утром Агния встала с тянущей болью в душе и ощущением своей бесполезности. Дома, в Лондоне смысла жизни ей придавало волонтёрство, здесь дни проходили в поисках великой цели, но не принося пока реальной пользы. Терзало и вчерашнее решение: она вынудила себя согласиться, потому что строки той Песни говорили об этом и обещали катастрофу в противном случае. И она смалодушничала, допустила вариант приемлемой жертвы, добровольной и осознающей то, куда и зачем она идёт. И практически сразу же мир обозначил эту жертву - Мину, и Агнии стало страшно. Получается, они потакают жестокости мира, идут по тому пути, который им указывают, и ничего на самом деле не поменяют?
За собственными сомнениями Агния не сразу распознала, что чувствует и не свою, чужую боль и страдания. Ещё острее потянуло сделать то, что и раньше приносило успокоение душе - помочь тем, кому не повезло в жизни, кто болен, или обездолен, или лишился чего-то жизненно-важного. И сейчас тот, кто нуждался в помощи, находился где-то совсем рядом. Не в доме, нет.

Она спустилась, чтобы спросить у местных женщин:
- Здесь где-нибудь неподалёку есть больница? Скорее всего, не для богатых. Для бедных, где не справляются с потоком больных. Я бы сходила, помогла хоть чем-то, - попросила Агния, и призналась: - Душу тянет, влечёт куда-то, где страдают и нуждаются в помощи.

...

Остин Дессен:

Вечер

Лаура говорила спокойно, но чем дольше Остин её слушал, тем сильнее понимал, что именно её объяснение делает весь этот кошмар осмысленным. Не правильным, не менее чудовищным, но хотя бы логичным. Опустив храмовые сказания и рассуждения о битве Света и Тьмы, у неё всё это звучало как описание больного организма, который слишком долго пытались удержать в рабочем состоянии вместо того, чтобы лечить причину.
«Если организм болен, нельзя постоянно лечить его припарками».
Остин сидел, подперев кулаком голову, и молча смотрел в разложенные перед ним записи. Самое страшное прозвучало в устах Лауры пугающе обыденно: «Если мы принесём необходимую жертву, то выиграем несколько лет». Отсрочка. Впрочем, он это подозревал. Остин медленно провёл пальцами по лицу. Это и есть главная проблема всей этой системы. Даже если они повторят ритуал, даже если снова найдётся человек, готовый стать Печатью, это ничего не решит окончательно. Мир всё равно продолжит трещать, потому что конструкция разваливается.
Он посмотрел на остальных. На Мину, сидящую тихо и потерянно, словно боялась занимать слишком много места в комнате, на Эрла готового лечь костьми между миром и катастрофой, на Агнию, которая всё ещё пыталась найти в происходящем хоть какую-то справедливость. На Лауру, понимавшую всю эту чертовщину лучше остальных. На Антею, которая подошла к пониманию опасно близко. Глядя на них, он думал о том, как сделать так, чтобы миру перестала требоваться живая Печать. Эта мысль засела в голове намертво.

Утро

Ночь получилась короткой. Настолько короткой, что сон ощущался не отдыхом, а техническим отключением организма часа на четыре. Остин проснулся разбитым с наступлением рассвета и какое-то время лежал, глядя в потолок комнаты Шайергеров, пока сознание медленно собирало себя обратно. Как бы ни хотелось, всё равно пришлось встать.
Внизу было тихо. Дом ещё спал. Только в гостиной горел приглушённый свет камина. Эрл уже сидел там и выглядел так, будто считает сон необязательной функцией организма. На столе перед ним лежали записи Архива.
Остин молча сел напротив и некоторое время просто смотрел на исписанные листы.
– Знаешь, что мне не даёт покоя? – наконец спросил он хриплым после сна голосом. – Если всё действительно держится на жертве… почему система вообще была создана такой?
Эрл поднял взгляд.
– Это ведь не похоже на тюрьму, построенную насильно, – продолжил Остин. – Скорее на людей, которые сами решили, что другого выхода нет.
За окном медленно светлело. Ильверим просыпался лениво и спокойно, будто мир не стоял в нескольких шагах от метафизического коллапса.
Эрл не ответил, а Остин уже снова смотрел в записи.

Теодор вошёл в гостиную с тем выражением лица, которое Остин уже начинал ненавидеть всей душой: смесь усталости, сосредоточенности и человека, нашедшего информацию, способную испортить жизнь всем вокруг.
– Почему ты выглядишь как человек, который либо наконец поспал, либо нашёл что-то настолько ужасное, что уже перешёл грань нормального человеческого страха?

Он молча положил на стол старый свиток.
«Но берегитесь Седьмого. Ибо где Шесть запечатывают, Седьмой открывает».
Остин смотрел на строку несколько секунд, а потом выпрямился в кресле.
– Подожди. – Он забрал свиток из рук Теодора и перечитал снова. – Где Шесть запечатывают, Седьмой открывает.
Внутри что-то резко встало на место.
– Теодор, – произнёс Остин, поднимая взгляд. – Это не плохая новость.
Теодор явно ожидал совсем другой реакции.
Остин лихорадочно собирал мысль вслух:
– Шестеро всё время описываются как Печать, как механизм удержания, стабилизация системы. Они могут только сохранять Границу.
Он ткнул пальцем в строку.
– А Седьмой – нет, – Остин посмотрел на Теодора, потом на Эрла. – Если эта фраза правдива, тогда Седьмой нужен не для того, чтобы снова стать жертвой.
В его голосе появилось что-то, очень похожее на надежду.
– Он нужен, чтобы открыть выход из самой конструкции.

...

Мина де Шеврёз:

Если бы Мина знала, что вопрос, на который эти люди вот уже сколько ищут правильный ответ, она бы прстаралась с самого начала вникнуть в него, возможно понять. А девушка, послушав, решила, что она может просто побыть рядом, сопроводить и ей необязательно принимать важные решение, теперь огорчилась.
Трещит или не трещит этот мир, как он там устроен? Что же ты, Мина? Ведь не дура! Могла бы и постараться!
Разломы. Предел. Что она чувствовала... Желание заглянуть?!
- Не страшно или не страшно, - повторила девушка за тёмным воином. - А что я там чувствую?! Нестандартно..
Немного подумав, Мира сказала:
- Чувствовала, что могу туда пойти, могу смотреть, - вспоминать свои ощущения было сложно, ведь девушка никогда не считала, что это важно, не заостряла на этом внимание, погребла это под виной, которая мещала свободно ощущать.
Удача благоволит смелым. А Мина так себя истерзанная, что удача от неё сбежала.
- Словно нет там границы, когда я рядом, - тихо добавила, - И тьмы конца не видно, только нужно окунуться в неё поглубже. - Спасибо, господин Остин, - улыбнувшись мужчине ответила послушница, - Но это уже не имеет значение. Я не спасла Светлейшую, - вот что важно. И собственная оценка самой себе в моем случае важнее, чем то как меня воспринимают другие. - И закрывать на секунду глаза, справляюсь со своим волнение, серьёзно добавила:
- Если я могу хоть чем-то вам помочь, что-то исправить в нашем мире, спасти хоть одну жизнь, я не струну. Я сделаю. Справлюсь. Если от меня чтото зависит, то я, хоть раз в жизни, без собственной вины и чужих претензий, возьму ответственность за что-то важное. Главное, Вы только скажите, что от меня нужно и как.

утром
- Больница есть, но вас зовёт не она. Есть место, о котором упоминала Светлейшая. Святилище Последней Лампады. Там хранят память о тех, кого не удалось спасти. О тех, чьи жизни уже завершились, но чьё присутствие всё ещё важно для живых.
Мина смешалась и отступила:
- Светлейшая говорила, что придёт время и Свет позовут туда.

...

Остин Дессен:

В коридоре раздались женские голоса и Остин прислушался.

Агния только успела спросить о больнице, как Остин поднял взгляд от записей. После всего, что произошло за последние дни, такие вещи переставали казаться совпадениями. Слишком знакомо звучало: не «хочу помочь», а именно «тянет», будто что-то внутри само выбирало направление раньше, чем человек успевал это осознать.
Он встал и направился к дверям гостиной, когда заговорила Мина.

Дессен закрыл глаза и потёр переносицу.
– Конечно, – пробормотал он. – Разумеется, в этом мире не существует мест с нормальными названиями. Нет бы "Дом скорби", "Храм памяти", я не знаю... Но нет. "Святилище Последней Лампады". Звучит как предсмертное пророчество.
Он посмотрел сначала на Мину, потом на Агнию, и оставил попытки шутить. Точно так же Теодора тянуло к истине, Эрла – к ответственности, Антею – к пониманию Предела, теперь Свет звал Агнию туда, где хранили память о тех, кого не удалось спасти.
Остин серьёзно посмотрел на Агнию:
– Похоже, твой Аспект решил, что пришло время для очередного эмоционального насилия над психикой. Поздравляю. Ты последняя.
Развернувшись, он пошёл наверх:
– Схожу за Эльмарефом. Скажите остальным, что выдвигаемся через полчаса.
Проходя мимо двери спальни Антеи, Остин вспомнил, что ещё не видел её сегодня.
Постучав в дверь, он позвал:
– Антея?! Просыпайся. Нас ждут великие дела.

Утренний Ильверим встретил их влажным холодом и серым небом. После ночного дождя мостовые блестели. Город только просыпался: открывал лавки, выдыхал дымом из труб, пах хлебом. Обычная жизнь продолжалась с пугающим равнодушием к тому факту, что группа людей ехала разбираться с устройством мироздания. Остин ехал молча, натягивая поводья чуть сильнее обычного. В голове всё ещё крутилась новая строка, найденная Теодором, и мысли о том, как правильно воспользоваться этим ключом.
Они покинули город через западные ворота. Чем дальше оставался Ильверим, тем тише становилась дорога. Постепенно исчезли звуки столицы, реже попадались путники, а ветер начал приносить запах сырой земли и печали.

Древнее кладбище раскинулось на холме за пределами города, оно больше походило на мёртвый город. Потемневшие склепы выступали из земли, как разрушенные часовни, между надгробиями тянулись узкие, заросшие дорожки, а высокие деревья стояли хмуро и неподвижно, как молчаливые стражи. Лошади начали нервничать ещё на подъезде.
Остин поднял взгляд на старые ворота кладбища и тихо выдохнул:
– Конечно. После Архива Запретных Имён логично ехать в Святилище Последней Лампады под древним кладбищем. У вашего мира потрясающее чувство жанра.
Увы, ирония уже не скрывала напряжения, потому что чем ближе они подъезжали, тем отчётливее ощущалось странное давление тишины.

...

Антея Гея:

Рано или поздно ты поймёшь, как и я. Знать путь и пройти его — не одно и тоже.
©Морфиус. Матрица

Антея проснулась от настойчивого стука в дверь — он прозвучал так резко, что она вздрогнула и села на кровати, ещё не до конца осознавая, где находится. Сон слетел мгновенно, оставив после себя лишь лёгкую тяжесть в голове.
— Антея?! — донёсся голос Остина из‑за двери. — Просыпайся. Нас ждут великие дела.
— Пять минут, — отозвалась она, пытаясь проснуться и окончательно понять, где она и кто она.
Она бросила взгляд в окно: солнце стояло уже высоко, пробиваясь сквозь лёгкие занавески и рисуя на полу яркие полосы. «Проспала…» — мелькнуло в голове. Ну ещё бы, ведь заснула она уже с рассветом, размышляя над вчерашними разговорами у камина и чувствуя, что слишком просто казалось взять человека и сделать из него сакральную жертву. И Мина с её согласием вписывалась в эту концепцию.
В памяти всплыли слова, сказанные в полутьме: «Граница держится на равновесии, а не на жертве». Антея вздохнула, проводя рукой по лицу. Она всё ещё не могла отделаться от ощущения, что мир трещит по швам.
Он говорил, что от неё, Антеи, потребуется заплатить ещё свою цену, чтобы мир остался в своих границах, но уже никогда не был прежним.
Но! Разве не об этом она и сама думала с того дня в роще? Нельзя войти в одну реку дважды, нельзя до бесконечности ставить Печать на Границу, словно заплатку на материю, которая расползается по швам. Время изменений пришло. Об этом кричало всё вокруг, сам Мир кричал, что ничего уже не будет, как прежде, что какой бы выбор они все ни сделали, остановить изменения не получится. И им это надо либо принять, либо смириться с бессмысленностью борьбы.
В груди тут же всколыхнулось привычное напряжение — день обещал быть непростым, а они направлялись в очередную «экспедицию».
Быстро умывшись холодной водой из кувшина, чтобы окончательно прогнать остатки сна, Антея натянула походную одежду — прочную льняную рубаху и кожаные штаны, затянула волосы в тугой хвост и закрепила их кожаным шнурком. Взгляд упал на камень, что дала вчера Лаура. Он лежал на прикроватной тумбочке, переливаясь в солнечных лучах.
Интересно, что она имела в виду в тот момент, когда говорила, что Антее придётся прибегнуть к защите остальных? Камень мягко мерцал, словно авантюрин в солнечных лучах. Будто руны, выгравированные на его поверхности, хотели, чтобы она прикоснулась к ним. И, не удержавшись, девушка протянула ладонь, дотрагиваясь до поверхности. В тот же момент по телу словно прошла волна — так что закололо кончики пальцев. То же с ней было у старого пня в роще. Видимо, это и есть соприкосновение с маной. Более не думая, Антея засунула руну во внутренний кармашек рубашки, поближе к сердцу.
В зеркале на мгновение поймала своё отражение: тёмные круги под глазами напоминали о пережитом и о второй подряд бессоной ночи, но взгляд был ясным и сосредоточенным. Спускаясь по лестнице, она уже слышала голоса внизу, а в воздухе витал аромат свежезаваренного травяного чая и поджаренного хлеба.
— Наконец‑то. Мы уже думали, ты решила остаться дома, — пошутила Лаура.
— Извини, — Антея слегка улыбнулась, беря протянутую кружку. — Кажется, ночь оказалась длиннее, чем я думала.
Через четверть часа они выехали за ворота. Четверо всадников двигались по утренним улицам столицы — сначала среди домов ремесленников, где уже кипела работа: кузнецы стучали молотами, гончары вертели круги, торговцы раскладывали товары. Потом дорога повела их вдоль городских стен, где часовые на башнях проводили их взглядами.
Антея ехала неспеша, вслушиваясь в мерный стук копыт и пытаясь уловить первые признаки близости Святилища. Её гнедая кобыла шла спокойно, изредка фыркала и трясла головой, будто отгоняя мух.
По мере приближения к древнему кладбищу за стенами города воздух становился чище, а звуки города — глуше. Птицы пели реже, ветер почти стих. Антея чувствовала, как меняется мана вокруг: она сгущалась, приобретала какой‑то особый, древний оттенок — будто сама земля помнила Великую Битву, разыгравшуюся здесь много веков назад.
У входа на кладбище их ждал узкий проход, заросший плющом и мхом. Стены крипт были испещрены выцветшими молитвами — слова почти стёрлись временем, но Антея всё равно ощущала их силу: просьбы о защите, обещания верности, последние слова тех, кто когда‑то приходил сюда. Ветви старых деревьев склонялись над тропой, создавая арку из листвы, а между камней пробивались бледно‑голубые цветы, похожие на застывшие капли росы.

...

Теодор Шайергер:

К Святилищу Последней Лампады решили ехать все вместе. Собирались быстро и почти без разговоров. Теодор спустился во двор одним из последних, уже в тёмном дорожном плаще. Возле конюшен слуги затягивали подпруги, седлали лошадей. Утро было промозглым, и лошади нетерпеливо били копытами по мокрому камню, выпуская в холодный воздух облака пара.
Талеона вышла следом. И стоило Теодору заметить, что на ней тоже дорожный плащ, как выражение его лица изменилось почти сразу.
— Нет, — сказал он без малейших колебаний.
Не резко. Но слишком твёрдо для человека, который обычно старался не отдавать приказов тем, кого любил. Талеона нахмурилась.
— Теодор...
— Нет, — повторил он уже тише, подходя ближе. — Даже не начинай.
Во дворе мгновенно стало неловко тихо. Остин, до этого возившийся с ремнями седла, очень быстро сделал вид, что его здесь вообще нет. Эрл с неожиданным интересом уставился куда-то в сторону ворот. Девушки стали сосредоточенно проверять подсумки. Теодор же смотрел только на Талеону.
— В обычной ситуации я бы не стал тебя удерживать, ты это знаешь, — спокойно проговорил он. — Но сейчас речь идёт о кладбище в мире, который буквально разваливается на части. И ты туда не поедешь.
— Со мной всё в порядке.
— Я знаю. Но это ничего не меняет.
Несколько секунд между ними висело упрямое молчание. Потом Теодор устало вздохнул и уже мягче добавил:
— Талеона... тебе сейчас нужно отдыхать. Хотя бы иногда. И, если уж совсем честно, я бы предпочёл не проверять, как древние силы воздействуют на беременных женщин.
— Очень романтично прозвучало.
— Я стараюсь.
На этот раз в его голосе всё же мелькнула тень улыбки. Он осторожно коснулся её руки, задержав ладонь чуть дольше, чем было нужно.
— Останься дома. Пожалуйста.
И именно это «пожалуйста» в итоге прозвучало убедительнее любого приказа.

Когда ворота открылись и всадники выехали со двора, город ещё не успел окончательно проснуться. Улицы были почти пустыми. Редкие прохожие торопливо шли по своим делам, кутаясь в плащи от холодного ветра, и провожали отряд долгими взглядами. Чем дальше они отъезжали от столицы, тем тише становилось вокруг. Даже кони постепенно начинали нервничать — прядали ушами, фыркали, тяжело переступали по размокшей дороге.



— Очень своевременное замечание, — заметил Эрл.
— Нет, правда. В нормальном мире кладбище — это просто кладбище. А у вас это либо древнее проклятие, либо культ, либо конец света.
— Иногда всё сразу, — сухо добавил Теодор.

Когда-то это место наверняка было величественным. Теперь же от былого величия остались только потемневшие склепы, обветренные статуи и бесконечные ряды старых надгробий, уходящих в утренний туман. Ветер гулял среди них с таким звуком, будто кто-то шептался прямо под землёй. Спешившись возле полуразрушенной часовни, отряд продолжил путь уже пешком.
Вход в святилище оказался скрыт под тяжёлой каменной плитой, почти полностью заросшей мхом и почерневшим плющом. Изнутри тянуло холодом — не обычной сыростью подземелий, а древним неподвижным холодом мест, где слишком долго хранят память о мёртвых.

Факелы зажигать не пришлось. Чем ниже они спускались, тем страннее становился окружающий полумрак. Он не был полной темнотой — скорее бледным сумраком, в котором сами стены начинали едва заметно светиться серебристым светом. Стены покрывали выцветшие молитвы, настолько старые, что часть слов уже невозможно было разобрать. Иногда среди камня попадались отпечатки ладоней — то ли оставленные краской, то ли чем-то, о происхождении чего не хотелось задумываться.
И чем дальше они шли, тем сильнее менялась сама тишина вокруг.
Словно мир наверху постепенно исчезал.
А потом впереди появился свет.

...

Эрл Тайринфер:

Эрл несколько секунд смотрел на Теодора, пытаясь понять - это шутка, нервный срыв или очень специфическая форма мышления дома Шайергеров.
- То есть мы сейчас обсуждаем устройство мироздания, конец света и возвращение Предела, - произнес он. - А тебя в этот момент больше всего интересует лось?
Эрл нахмурился.
- Хорошо, я добуду лося, если это вопрос выживания мира.
- Вот и отлично, - спокойно кивнул Теодор, будто речь шла о чем-то совершенно естественном.
Эрл уже собирался сказать что-то очень нелестное о доме Шайергеров, когда тот положил на стол свиток.
Он слушал, что говорит Остин, и понимал как все меняется внутри безнадежной конструкции.
- Выход, - повторил он.
До этого момента все их разговоры сводились к одному: кого придется оставить на Границе, кто станет новой частью Печати. Он сам уже мысленно принял эту цену, но если Остин прав...
- Тогда Седьмой - не замок. Он ключ, - и кивнул Теодору. - Шестеро удерживают Границу, а Седьмой может быть тем, кто способен изменить саму систему. Не запечатать Предел снова, а закончить то, что когда-то не смогли сделать Диада и остальные.
Эрл поймал себя на мысли, что впервые после смерти Соленны разговор о будущем не звучит как выбор способа погибнуть.


Кладбище/Святилище Последней Лампады

Здесь, под слоями камня и веков, не осталось ничего человеческого. Только узкие проходы, вырубленные так давно, что стены успели стать похожими на кости. На камнях проступали молитвы. Высеченные, втравленные в поверхность, будто сами слова пытались спрятаться внутри породы. Многие из них уже выцвели, а некоторые были написаны на языках, которые никто из живущих уже не понимал. Они спускались молча. Шаги звучали все тише, пока не исчезли вовсе. Это место не признавало звуки. Даже дыхание казалось неуместным. Но тишина здесь не была мертвой, как можно было бы подумать, она была чем-то живым, древним – наблюдающим.
Они все понимали зачем они здесь. Агния должна была подтвердить, что она настоящий Аспект Света.
Коридор оказался короче, чем казался, – перед ними открылся огромный зал. Настолько огромный, что взгляд не мог охватить его целиком. Белый каменный пол уходил во тьму, рассечённый тонкими трещинами золотого света. Высоко наверху терялись своды, похожие на внутренность мёртвого собора. И всё пространство было залито холодным сиянием – неясным, серебряным, словно лунный свет просачивался сюда сквозь толщу океана.
В центре горела Последняя Лампада – маленький огонь внутри стеклянной чаши. Нелепо маленький. Легкое дуновение должно было мгновенно его задуть, любая тьма – поглотить. Но именно этот слабый огонек освещал весь зал.
Все остановились. Послышался вздох. Эрл собрался, готовясь к еще одному столкновению с Нулевыми гончими или Пустыми сосудами.
Агния обогнула его и медленно пошла к Лампаде.
Пространство начало меняться. Дальние колонны отступили еще дальше, словно уступая место. Воздух потяжелел. Издалека послышались разрозненные голоса, словно их несло течением. Лица спутников начали расплываться по краям зрения. Но Святилище смотрело не на них – оно смотрело на Агнию.
Она сделала еще шаг и появился первый. Молодой солдат сидел у колонны, зажимая руками распоротый живот. Между пальцев толчками выходила темная кровь.
- Мама... - прошептал он хрипло. – Мам, пожалуйста...
Он поднял голову. Его глаза не были пустыми глазами духа – они были живыми. Живые глаза человека, который еще не понял, что умирает. Агния остановилась.
Рядом появилась женщина с обожженным лицом, она прижимала к груди ребенка, который уже не дышал.
- Возьмите его, пожалуйста... Пожалуйста, он еще теплый...
Потом они стали появлятся быстрее, со всех сторон. Старик на коленях, мальчик без ног, жрец, захлебывающийся собственной кровью и все равно продолжающий читать молитву. Кто-то кричал от боли, кто-то звал богов, а кто-то проклинал их. И самое страшное - они не были воспоминанием, зацикленным как сон. Они все были живыми... на грани, и все смотрели на нее, Агнию, будто увидели в ней спасение и ждали ее ответа.
- Это морок, - сказал Эрл, но голос дрогнул.
Девочка лет семи вцепилась ему в руку. У нее не было ног... словно их оторвали.
- Почему так больно?.. - спросила она, разлепив непослушные губы.
Эрл изменился в лице и отшатнулся, потому что прикосновение оказалось настоящим. Или святилище хотело, чтобы они в это поверили.
Лампада дрогнула. Крошечный огонь качнулся внутри стеклянной чаши и весь зал затаил дыхание вместе с ней.
Святилище ждало.

...

Агния Кастос:

Невольно Агния поёжилась. Если так, а всё шло к тому, что сегодня состоится её испытание, то ей будет очень нелегко.

В дороге Агния сидела на одной лошади с Миной, хотя сегодня, кажется, она умудрилась бы доехать и самостоятельно, несмотря ни на что, так ей было нужно доехать до места, где ощущалось страдание. И если бы поводья держала она, то подгоняла бы лошадь, а так только беспокойно ёрзала в седле.

- А на финальную битву мы пойдём на Поле Великой Битвы или Место Великого Ритуала Шести, - буквально на последнем отблеске сознания предположила Агния, потому что зов вёл её так, что уже и проводник не требовался, она бы и сама дошла туда, куда нужно.

Место начинало пугать Агнию обещанием чего-то страшного уже при начале спуска вниз. И чем ниже, тем сильнее ощущалось напряжение и предчувствие - не боли, беды. Той, что уже когда-то случилась, той, что ещё предстоит случиться. Затихали звуки, делая тишину давящей. Агния ступала по ступенькам, понимая, что то, что ждёт её там, внизу, будет очень тяжёлым. Увы, этот мир не был щедр на свет и радость.
Святилище оказалось похожим на огромный и бесконечный собор, затопленный лунным светом. Стены уходили бесконечными линиями куда-то вверх, до не видимого глазами, скрытого темнотой полотка. Пол устилал гладкий белый камень с прожилками золотого света. Место между жизнью и смертью... А в самом центре на невысоком постаменте горела Последняя Лампада. Маленький огонёк в стеклянной чаше, слишком маленький для такого огромного зала, тем не менее, освещал всё. В этом месте свет не побеждал тьму, он просто отказывался сдаться и погаснуть.

Этот свет манил к себе Агнию, побуждал идти к нему. Не вспоминая о спутниках, шаги и голоса которых внезапно стали очень далёкими, она шагнула вперёд. Пространство повело, воздух завибрировал, исказился, и перед ней проявилось лежащее на полу тело. Молодой парень с обезумевшими от ужаса глазами прижимал руки к разорванному животу, силясь удержать ускользающую жизнь, и хрипло шептал: "Я жить хочу... пожалуйста.." Она кинулась к нему, опускаясь на колени и лихорадочно соображая, что может для него сделать. Его страх, ужас, желание жить отзывались в ней так, словно это она сейчас лежала раненная и боялась смерти.
- Подожди... Потерпи, сейчас я позову магов, у нас есть очень хорошие, - обещала она, помня, как Лаура лечила невероятные раны после боя, и уже оглядывалась в её поисках. Поднялась, увидев отблеск рыжих волос, сделала шаг в её сторону.
...Это оказалась не Лаура. Обессиленная рыжеволосая женщина баюкала окровавленный сверток ткани, надрывно умоляя: "Умоляю, спасите ребенка! Не забирайте его!"
- Что с ним? - Агния присела рядом с женщиной, ощущая её отчаяние, как своё, протянула руку к ребёнку. И в этот миг её пронзила боль и ощущение, что она умерла. Агния замерла, но... Её сердце билось, и пришло понимание, что это была чужая смерть, смерть того, кого уже не спасти. Парень с разорванным животом больше не шептал, распахнув мёртвые, неподвижные глаза, смотрящие в бесконечную вышину.
- Не плачьте, пожалуйста, - попросила Агния женщину с ребёнком, осторожно отворачивая кусок тряпки, обёрнутой вокруг него. Её пронзало насквозь отчаяньем матери, теряющей ребёнка, и мучениями младенца, чьё маленькое тельце уже практически перестало жить. Она молча погладила головы их обоих, пытаясь утешить хотя бы прикосновением.
А ещё в двух шагах в стороне возник воин, закованный в тяжелые доспехи, молотящий кулаками по воздуху, выкрикивая проклятия: "Будьте вы прокляты, слепые боги! За что?!" Агния шагнула к нему, и... снова умерла смертью младенца, испустившего дух на руках рыдающей матери. Одновременно Агния и сама была матерью, только что потерявшей ребёнка, жестоко и несправедливо умерщвлённого. Не замечая текущих по лицу слёз, Агния дошла до воина, наполняясь его бессилием и пониманием безысходности, но едва только заговорив с ним, увидела лежащего ещё в паре шагов подростка, засыпанного наполовину камнями, стонавшего "Пить". Фляжка с водой валялась рядом, в каком-то полуметре от его ещё шевелящейся руки. Ощущая себя саму придавленной грудой камней, Агния бросилась к подростку, подхватила флягу и поднесла к губам мальчика. Рядом умирал воин, и Агния умирала вместе с ним, и одновременно умирала от жажды и боли переломанного, раздавленного тела вместе с мальчиком, пытаясь раскидать с его тела камни. В памяти всплыли слова Мины о том, что в этом святилище хранят память о тех, кого не удалось спасти. Эти смерти уже когда-то состоялись. И никто им не смог помочь в самый страшный час их жизни? Никто не облегчил страдания? Боги, почему вы так немилосердны? Почему вы не можете хоть кого-то спасти? И если вы сами не можете, то просто позвольте что-то сделать для этих несчастных ей!

...

Лаура Эдельхардт:

- Мужик, ты хоть адрес-то знаешь?
- Бейкер-стрит, 221B, Сеня, дом агента Смита. (Властелин колец: Братва и кольцо)

Святилище Последней Лампады
вот мы дошли и до Берсерка (с)

Утром новая часть головоломки заняла свое место, но мир решил, что пришло время последнего испытания. Свет. Святилище Последней Лампады - идеально для тех, кто собирает некроэнергию. Но раньше мне не приходилось здесь бывать - Род сохраняет все ценное в своих фамильных склепах, к тому же... любой маг знает, что смерть это лишь шаг к Истоку. Молитвы на стенах, вырезанные, выцарапанные, выстраданные. Усиление. Чем ниже мы спускались, тем сильнее становилась концентрация некроэнергии - как у заклинаний полного Круга боли, запрещенного ритуала, за который душу развеивают без возможности возродиться. Единственный источник света - лампада, в которой тлел огонь. Но чуждой мне огонь, это не воплощение стихии, я его не ощущаю. Все, что оставалось нам - верить в Агнию, точнее, в то, что мир ее не сломает, а в этом он большой специалист. Анализ структуры... Это очень сильная материальная иллюзия направленного действия - так сказал бы маг древнего Рода. Это - отпечатки памяти, что сложились в один коллективный клубок боли и страданий. Некоторые были даже слишком материальными, сохраняли черты, интонации, элементы доспехов, одежду. Здесь мир содрогалася от волн некроэнергии, что концентрировалась в центре, лампада пробивалась сквозь нее, словно росток через камень. Искаженные, изломанные тела, крики, стоны, плач, мольбы о спасении, обещание вернуться домой и проклятия. Проклятия, что влияли на мир. Только этого и так разваливающемуся миру не хватало. Начинаю понимать Остина - этот мир действительно тот еще садист. И если удержать Печать, он будет таким до самого своего конца. Даст ли трансформация шанс на что-то иное?..

...

Остин Дессен:

Он посмотрел без улыбки.
– Скорее в Некрополь Экзистенциального Кризиса, – он коротко сжал её руку. – Удачи тебе.


Огонёк внутри стеклянной чаши задрожал, будто от невидимого ветра, и вместе с ним вздрогнул весь зал. Плач, стоны и молитвы стали ближе, отчаяннее.
Солдат захрипел и попытался подняться, оставляя за собой кровавый след.
– Пожалуйста... – он протянул руку к Агнии. – Я не хочу умирать один...
Женщина с ребёнком опустилась на колени.
– Ты же жрица... пожалуйста, ты можешь что-то сделать...
Мальчишка в завале стонал под тяжестью камней. Воин, путаясь, читал молитву, но язык его уже не слушался. Агния сделала то, что все от неё ожидали – шагнула к ближайшему раненому. Свет вспыхнул у неё в ладонях. Живой, настоящий. Остин не мог отвести от него глаз. Рана солдата начала затягиваться и кажется всем живым стало немного легче, но в тот же миг за спиной Агнии кто-то закричал. Остин обернулся. Старик, который секунду назад ещё дышал, рухнул на бок. Женщина выронила ребёнка и заорала так, словно у неё вырывали душу, а мальчик перестал двигаться.
Свет в руках Агнии погас.
– Нет... – тихо сказала она.
Снова вспышка и маленький огонёк в её руках. Теперь она бросилась к ребёнку. Маленькое тело дёрнулось, втянуло воздух... а рядом с ним захлебнулся кровью воин.
Святилище не позволяло спасти всех. Оно распределяло надежду как жестокую меру. Если один живёт, то другой – умирает. Каждый раз. Без исключений.
А потом стало ещё хуже, потому что страждующие это тоже поняли.
– Нет! – прокажённая женщина вцепилась в руку Агнии. — Не его! Меня! Спаси меня!
– Пожалуйста! – закричал солдат. – Я ещё могу жить!
– Свет не должен оставлять нас!
– Ты обязана!
– ОБЯЗАНА!
Голоса навалились со всех сторон. Остин почувствовал, как по спине проходит холод: не из-за призраков, а из-за самой сути происходящего.
Святилище не испытывало доброту, оно испытывало её способность не сломаться под чужим отчаянием.
Агния стояла посреди сотен умирающих, и её свет едва теплился.

...

Аарон Лидий Ваэрон:

"Кто, жертвуя собою, вздумал бы сперва рассчитывать и взвешивать все последствия, всю вероятность пользы своего поступка, тот едва ли способен на самопожертвование.
Иван Сергеевич Тургенев. Гамлет и Дон-Кихот.

История 9. «Доооооброоое утроооо, Архимаг!» или в голове запиликали «охранки»: «пиу-уиу, линии маны разорваны, вторжение, варнинг, варнинг».
Фак, лучше бы это был будильник. Всегда приходится чем-то жертвовать... сегодня, хвала Богам, сном...

Утро встретило меня новыми разломами-порталами, открывающими вход «прелестным» созданиям, именуемыми «монстрами», «тварями Тьмы», «чудовищами» и т.д. и т.п.

Уснул я прям в розовой мантии, завернувшись в нее.

Так вот.
Я борюсь с ними, с этими монстрами, нет-нет. Нам, Архимагам, ничто человеческое не чуждо, ага.
Ну, вернее, я делаю это потому, что могу и потому, что ничто человеческое мне не чуждо.
Я не готов терпеть присутствие «тварей», которые убивают сущее в моем нынешнем мире. Убивать ради пропитания – одно, экспансия и поражение целей (людей) ради захвата территорий – другое. А я еще не готов сдаться.
А еще не готов позволить тем же корнеедам захватывать и губить наши леса.
Их и так мало. В общем-то, они остались лишь на Центральном материке. Южный – песок да горные гряды, почти безжизненный. Ну как «почти». Очаровашки гигантские черви, а они там имеются, да, вряд ли могут быть названы адекватным человеком, как нормальная и обычная форма жизни. Уж больше они относимы к категории «монстров», но ведь, заметьте, они есть в нашем мире? Опасные, не такие, совершенно неизученные…, и мы как-то уживаемся, да?

Хотя. Это ведь вопрос выживания? Сложно винить монстров за то, что им захотелось жить в Эрриштаре… допускаю, их мир тоже умирает (по-своему), вот и ломятся к нам… может же такое быть? Вполне. Мы-то ничего об этом не знаем. Мы только боремся с Темным, запихивая его обратно в разломы. Это как пытаться лить густую массу, какой-нибудь крем, объемом в 1 литр в неподходящую посудину, объемом 0,75…, рано или поздно, полезет из другой щели и шандарахнет прямо в лицо…

Бороться с тварями непросто. Кого-то берет только особое оружие, закаленное рунами и заклинаниями, простым мечом или стрелой из арбалета ты их ни в жизнь не завалишь. А кого-то не берет даже это. К примеру, чтобы уничтожить нулевых гончих, нужно погасить в себе свет (что само по себе непростой ритуал), потом лишить их пограничности с помощью печатей, привязав к материи, а затем (ага, долгая песня, просто капец) применить силу истинной веры (вот тут мне очень сложно, впрочем, даже Лаура с ними не на «ты», а уж в ней скептицизма поменьше – дитя же) …

Но во всех случаях, проще всего закрыть разлом, уничтожив тем самым связь и ядро их силы.
Этим я и занимаюсь. Давно и бесперспективно. Разлом образуется за разломом, крем вылезает и вылезает из новых щелей… Тварь за тварью лезут в наш мир.
Кстати, иногда я не убиваю их, тех, кто прошел. Ловлю и изучаю у себя в «пыточной». Ищу более эффективные способы уничтожения, проверяю к чему они резистентны, что едят и сколько могут продержаться без пищи, нужны ли им вода, свет, тьма, секс …

И, знаете, они ужасны, но по-своему разумны. Даже имеют привязанности. У них некоторое понятие парности и защиты «своих».
Сложнее всего, конечно, с более высокой категорией, так называемыми «Неубиваемыми». Чтобы их прибить надо постараться. Эти формы чужой жизни устроены хитро. И все же – убиваемы. Тут важен подход: верно определить, что нужно разрушить, чтобы победить. Во всем нужна определённость.

Но вообще, закрывать разломы – большая потеря энергии и сильный магический контроль. Каждую поставленную на разломе печать нужно поддерживать. И, помимо кружащих в моей голове мыслей о том, как же решить головоломку о сохранении Эрриштара, в моей голове зудят, требуя подпитки, все сращенные разломы. Это не просто.

Я как-то подумывал, что монстров можно «закрыть» на Темном материке. Этакий зоопарк или запретная зона, смотря как посмотреть. Но понимаю, что они не остановятся. Будут стараться захватить остальное пространство. И будет война.

А может твари просто переполнят Темные земли, и сдерживающая их граница сама по себе, не выдержав, рванет не по-детски, выплеснув их волной на населяемые нами материки… Мы будем против, они - за, и будет война...

Тру переносицу, поставив свой посох у стола (хотел меч, но Лаура сказала, так смотрится эффектнее). На обеденном столе появляется еда. Нужно и есть, и спать. Может высказанная Пределом мысль о чем-то большем, чем бренность тела не так уж плоха?

Ладно. Слишком уж устал. Разломов реально все больше. Это напрягает. Будто остался чуть ли не один день до ужасного события…
Так. На чем я остановился. На границе, которая рванет.

Да на хрен! Вопросы границ уже просто смешны! Одна уже «работает».
Я все больше и больше уверяюсь в том, что сохранение Печати будет лишь временной оттяжкой. Да и глупо решать проблему таким образом. Мы же уже свидетели того, что это не сработало. Откуда уверенность или хотя бы надежда, что сработает теперь? Или сработает лучше? Дольше?

Впрочем, надежда есть. Уверен. У многих. Но для меня это понятие настолько нестабильно и зависит от стольких факторов… От тысячи тысяч нюансов, чьего-то поворота головы, движения руки или даже мысли, мелькнувшей в голове…
Да и, как вы помните, тут дело такое, что не факт, что Аспектам удастся возродить Печать.
Вероятность, и лишь она.
Да, если даже все получится, где гарантия, как я уже сказал, что новая Печать будет лучше прежней?
Нет. Тут нужен механизм. И скорее всего, такой, что примирит сущее и пришлое. Даст баланс.

И еще. Маааааленький нюанс… найти жертву.

Ну да? Чему вы удивлены, детки? Ни одно серьезное заклинание не будет работать иначе. Даже портал для Лауры «замешан» на ее и моей крови. Это как ключ, код: свои/чужие. Зато проход по нему максимально безопасен, стабилен, всегда открыт для нее и меня, не требует большой затраты сил и энергии. Нет, вы только не подумайте, что я тут устроил пункт переливания крови. Всего лишь пара капель.

И все же мане тоже нужна определённая подпитка – капелька отданной крови – частичка энергии, которая держит ману, питает линии.
Но это ведь портал. Всего лишь. Он знает энергию только двух тел, двух сущностей и пропускает именно и только их (тьфу-тьфу, сбоев пока не было). А мы говорим о Печати, сдерживающей Бога, тварей Тьмы и, в придачу, сохраняющей более-менее определённым наш мир.

Так что я уверен, что для того, чтобы все шесть, собравшись в нужное время и месте, запечатали вновь раны Эрриштара, нужна будет кровь. Или даже не так. Не совсем. Тут речь не о кровавых ритуалах. Скорее добровольно отданная жизненная сила ради реализации замысла. Энергия, которая воплотится в ману и усилит стократ заклинание Аспектов. Угу.
Всяко проще найти верную формулировку, чем вот это вот все: все шесть, звезды стали, как надо в Великую Предлочь, никто не дрогнул под гнетом сомнения, и все уверились в одном направлении движения: «Мы спасаем этот мир пАтАмуШтА…».

И да, видится, что проще сделать код-пароль. Но знаете, что я подумал? Ах, умница Архимаг!

Не факт, что мне не придется отдать всю свою энергию до капли… ведь заклинание — это передача информации через энергию с помощью, определенной системы. Смогу ли я отсечь себя от энергии маны и «запитать» слова только сторонней силой?

Весьма сомнительно. Так что, жертва точно будет. Вопрос я или кто-то другой.

И еще вопрос – зачем мне это надо? Может, хватит играть в героя? Может, надо просто дать Аспектам совершить предначертанное, и будь что будет, ну? А самому просто спастись, построив этакий новый ковчег (можно даже более комфортабельный… и даже каждой твари по паре не брать… у меня будет все коллекция Элементов и, судя по всему, один Бог).

...

Антея Гея:

Часто, правильность выбора определяется необходимостью сделать его еще раз, при том, что цена уже известна.
© Пифия. Матрица. Революция

Антея замерла, не в силах отвести взгляд от разворачивающейся перед ней картины. Вокруг Агнии начали проявляться фигуры — «отпечатки последних мгновений». Они возникали из воздуха, из трещин золотого света в полу, из самого лунного сияния, затоплявшего зал.
Один мужчина, совсем юный, прижимал руки к ране и звал мать — голос его звучал так ясно, будто он стоял рядом. Женщина в потрёпанном платье держала собственные внутренности, глядя на них с недоумением. Ребёнок протягивал руки к кому‑то невидимому, умоляя спасти его. Пожилой воин молился, а рядом с ним другой — с искажённым лицом — проклинал богов, сжимая сломанный меч.
Антея почувствовала, как по спине пробежал ледяной озноб. Отпечатки были настоящими. Невозможно было понять — это память места, запечатлевшая последние мгновения, или реальные души, задержавшиеся на пороге?
Она сделала шаг вперёд, пытаясь приблизиться к Агнии, но вдруг остановилась. Внутри что‑то изменилось. Вместо привычной волны сострадания, которая всегда накрывала её при виде чужой боли, пришла странная, пугающая холодность.
«Так должно быть, — прозвучало в сознании, будто не её мысль. — Чтобы что‑то смогло жить, что‑то должно умереть. Баланс соблюдён».
Антея попыталась оттолкнуть эту мысль, но та проникала глубже, укоренялась, обретала вес и убедительность.
Её пальцы невольно сжались в кулаки.
«Нет, это неправильно! Как я могу так думать? Эти люди страдали, они звали на помощь…»
Но холодный голос внутри продолжал: «Природа не выбирает. Она не может отдать всю свою любовь одному. Чтобы спасти одного, иногда нужно позволить уйти другому. Это не жестокость — это равновесие. Она должна безусловно любить весь мир — лечить, помогать, где может. Как врач, который делает умирающему эвтаназию не из жестокости, а из милосердия, чтобы прекратить страдания».
Антея застыла, пытаясь осмыслить эту мысль до конца. «Эвтаназия… — пронеслось в голове. — Это же не убийство. Это акт сострадания. Когда боль невыносима, когда исцеление невозможно, когда продолжение жизни — лишь продление мук… Тогда милосердие требует отпустить».
Перед её внутренним взором возникли образы: старый дуб, чьи ветви давно высохли, но всё ещё тянулись к небу, отнимая силы у молодых побегов; раненый олень, которого хищники уже настигли, но он всё ещё боролся, продлевая свои страдания; больной ребёнок, чьё тело больше не могло бороться с недугом…
«Если я попытаюсь спасти всех, я не спасу никого, — осознала она. — Моя сила конечна. Иногда истинное сострадание — не цепляться, а отпустить. Не продлевать муки, а даровать покой».


И в этот момент рядом с ней, всего в шаге, проявилась ещё одна фигура — и сердце Антеи сжалось от боли. Это была девочка десяти лет, с веснушками на носу и спутанными рыжими волосами. Лира.
Девочка смотрела прямо на Антею и тихо шептала:
— Почему ты не пришла? Ты же обещала…
Антея узнала её сразу. Лира погибла в пожаре два года назад — тогда Антея была слишком далеко, чтобы помочь. Вина, которую она так старательно прятала в глубине души, вдруг вырвалась наружу обжигающей волной.
Но теперь, глядя на Лиру, Антея ощутила нечто новое. Не просто боль и вину, а понимание, которое пришло через только что принятую истину.
— Я не смогла тебя спасти, — прошептала она. — Но я вижу теперь: мир устроен так, что не всех можно спасти. Это не значит, что я перестану пытаться. Но я не буду винить себя за законы, которые не в моей власти изменить. И я не стану продлевать страдания тех, кому уже нельзя помочь — в этом нет милосердия. В этом — только эгоизм спасающего.
Лира улыбнулась — едва заметно — и начала рассеиваться, словно утренний туман под лучами солнца. Её образ таял, но в душе Антеи больше не было острой боли. Осталась лишь тихая печаль и новое понимание.
Она перевела взгляд на Последнюю Лампаду. Маленький огонь в стеклянной чаше дрогнул, будто отвечая на происходящее. И в этот миг Антея осознала: цикл жизни и смерти — не жестокость, а основа существования.
«Где есть жизнь, там есть смерть. Где есть смерть, там будет и жизнь. Колесо Сансары должно крутиться без сбоев, иначе всё рухнет».
Антея сделала шаг вперёд, чувствуя, как внутри устанавливается новое равновесие. Она не отреклась от сострадания — она возвысилась над личной болью, увидев более широкую картину мироздания. Святилище дало ей шанс не просто увидеть истину, но принять её — и с этим принятием пришло новое ощущение силы.

...

Мина де Шеврёз:

Мина была рада, что вспомнила слова Светлейшей и рассказала о Святилище Последней Лампады.
Выпросила на кухне несколько бутербродов и горсть изюма,, положила их в карман плаща, набрала во вторую фляжку мелиссового чая, Мина счастливо выдохнула, когда поняла, то беременная госпожа остаётся дома.
- Слава священной Диаде, у госпожи правильный мужчина,- прошептала, садясь на лошадь. Её Надежде в этот раз пришлось тяжелее, у неё было две наездницы,



Добравшись до места, Мина следовала за всеми.
Она не поняла этот ужас, что им представился был морок или новое испытание. Здесь было море умирающих. Кладбище было нереально ужасающий. Не пугающие, а именно непринималось душой, убивало человечность.
Когда Свет госпожи Агнии помогал кому-то выздороветь, в этот момент кто-то другой умирал.
Мина вскрикнула.
Она уже не понимала во что верит и во что готова поверить. Считать ли Диаду священной или уже в молитве обратиться к Триаде. Только страх что этим она может испортить старания этих людей останавливали.
И снова горечь потери Светлейшей окатила девушку новой волной.

...