Слово джентльмена

Алистер Беннет:

Она рисовала картину, с которой он был не согласен, но возразить ничего не мог. Это бесило.
Ибо она была права, всё действительно бывало именно так. А иногда и похуже. Он сам, его мать, знали это лучше других.
Но это было неправильно.
Неправильно всё - растить дочерей, ограждая их от трудностей этого мира, а потом выталкивать во взрослую жизнь, заставляя положиться на судьбу. Повезет или нет? Будет ли муж заботиться о них или станет тираном? Останется ли жив достаточно долгое время, или умрёт раньше, чем успеет обеспечить семью?
Неправильно - лишать женщину выбора, но в случае несчастливого стечения обстоятельств предоставлять ей самой заботиться о себе.




- Но даже если невеста выберет сама, - как его мать, - это тоже, увы, не гарантирует счастливой жизни, - мрачно закончил он за неё.



Они нашли тётушку и выяснили, что ехать довольно далеко, а места в экипаже на троих не хватит, поэтому затею с проводами пришлось отменить. Алистер помог дамам забраться в карету, пожелал удачно добраться до дома, а сам пошёл пешком по темнеющей улице. Настроение стремительно портилось, и как бы в унисон с этим с неба упали первые капли дождя. Поняв, что возвращаться домой ему совершенно не хочется, он взял кэб и поехал в контору в надежде отвлечься работой.

...

мисс Фрэнсис Кортни:

Дом леди Финч
 
Попрощавшись с мистером Беннетом, Фрэн села в карету и молчала весь путь до дома тетушки. Единственное, что она сделала – попросила леди Монт не рассказывать – о чем беседовали на вечере, и та, подумав, согласилась. Поднявшись к себе в комнату, Фрэнсис умылась и переоделась в ночную сорочку, но, отпустив горничную, не легла в постель, а села к бюро. Накинув на плечи шаль, поскольку в комнате было прохладно, она достала перо, чернильницу и сшитую из листов тетрадь – дневник, которому поверяла все чувства, мысли и желания. Разговор о замужестве разбередил ее душу. Ей и хотелось для себя этого, и не хотелось одновременно. Вдруг не повезет – с моей-то везучестью – и я не смогу полюбить супруга? Да что там полюбить, просто уважать его, дружить с ним. Вдруг он будет мне неприятен – в физическом плане? Или окажется злым, жадным, глупым? Да, за дурака я бы замуж не хотела, – она вздохнула, и тут в голову пришла фраза, сказанная леди Эмберлин, – «Иногда кажется, что всё зависит от других, но сила настоящего выбора часто скрыта в маленьких решениях, которые остаются за нами». Фрэн подумала и записала эту фразу на бумагу. Потом – еще одну – «В мире, где многое предопределено, остаться верной себе – уже смелый поступок», подумав, насколько это точно, и пообещав, что останется верна себе – мыслям, чувствам, внутреннему состоянию, что бы ни случилось. Ведь леди Рейвенхёрст права, «путь можно найти даже там, где кажется, что его нет», и Фрэн найдет свой, непременно. И своего мужчину. Того, за которого она захочет выйти замуж, сама захочет. Хоть мистер Беннет и сказал, что «даже, если невеста выберет сама, это тоже, увы, не гарантирует счастливой жизни», но она выберет сама, постарается, и это будет ее ошибка, если таковая случится. И снова Фрэн услышала голос леди Эмберлин «Это, действительно, непросто. Никто не может знать заранее, как сложится путь, и даже самые продуманные планы порой не дают всех ответов», но все же решила рискнуть. Для этого она и приехала в Лондон, и права эта рыжеволосая леди, «бывает, что мы ожидаем худшего, а события разворачиваются совсем иначе». Посмотрим, как развернутся события. Утром тетушка говорила что-то про птичий рынок, еще будет маскарад в Воксхолле… Никогда не знаешь, за каким поворотом ждет счастье. Ждет же оно и меня, где-то…
Фрэн посыпала лист песком, подождала, пока высохнут чернила, убрала письменные принадлежности и дневник, закрыла бюро и отправилась в постель.
Снился ей почему-то вальс, который она еще никогда в жизни не танцевала, маски, и кто ее кавалер – понять было невозможно…

...

Г.Уилтшир, граф Кавендиш:

Фаэтон шёл ровно и спокойно, и Грегори был весьма доволен собой, строя дальнейшие планы, когда вдруг слова мисс Крессиды выбили почву из под ног.
Он повернулся к ней с недоверием, но её напряжённый вид дал понять — нет, он не ослышался. Что-то в самом деле пошло не так, как должно было. Грегори был слишком самоуверен, чтобы допустить, что мисс было не приятно его внимание. Но что тогда?

Грегори натянул вожжи. Фаэтон замедлился мягко, без толчка. Остановка вышла почти незаметной — слишком спокойной для того, что творилось в его душе.
Он повернулся к ней.
— Хочу заверить… — пауза, короткая, но чёткая, — я не принимаю вас ни за кого, кроме вас самой.
На лицо легла лёгкая тень усмешки — почти незаметная.
Он спрыгнул первым и, обойдя фаэтон, подошёл к ней.
— И уж точно я не стану вас удерживать, — сказал он, глядя прямо в её распахнутые глаза. — Это было бы… не в мою пользу. Не буду скрывать, я бы предпочёл другой исход.
Взяв её за талию он буквально вынул её из экипажа, и поставил на землю. Руки на миг задержались на тонкой талии... кажется, он мог бы охватить её ладонями, мелькнула мысль... но он тут же отпустил её.

— Полагаю, вы сочли, что я позволил себе больше, чем следовало, — сказал он спокойно. — Признаю, это моя ошибка.
Грегори сделал паузу, словно размышляя, стоит ли продолжать, но колебался недолго.
— Но не притворство. Я сделал то, что действительно хотел сделать.

Он заговорил ровно, без давления, но в голосе уже не было той лёгкости, с которой он начинал эту поездку.
— Несмотря на определённые слухи, которые вы могли слышать, смею уверить, по своей вине я не разрушил ни одной репутации. Вы были в полной безопасности. Но если вы хотите вернуться в карету — я вас провожу. Без всяких… недоразумений.
Она смотрела на него внимательно, как будто проверяя — не слова, а то, что за ними стоит.
— Вы уже показали, как держите дистанцию.
Он позволил себе короткую усмешку.
— И показал, как её нарушаю. Второе… было преждевременно.
Он сделал паузу — короткую, но значимую.
— Но не случайно.
И, помедлив, добавил:
— И я не намерен от этого отказываться. От вас.
Слова прозвучали спокойно, как обещание. Чем они, по сути и были.
— Но в следующий раз, обещаю, всё будет по вашей воле.
Тишина, которая возникла после, была оглушительной.
— Вы уверены?
— В том, что могу держать слово? — он слегка усмехнулся. — Да. Слово джентльмена.
Короткая пауза.
— Но вот, что захочу его дать — не обещаю.

Топот копыт раздался неожиданно, нарушая повисшую тяжёлую тишину. Карета графини Бристоль медленно накатывала, останавливаясь рядом. Из открытого окошка двери выглянуло любопытное личико мисс Ярвуд-младшей. Грегори улыбнулся, возвращая себе привычный вид, и взяв мисс Крессиду за руку, подвёл её к карете.
— Полагаю, мисс Ярвуд сочла поездку в фаэтоне несколько опасной, — заметил он, обращаясь к графине. — Боюсь, я буду вынужден отказать младшей мисс в подобном развлечении. Не стоит рисковать без необходимости.
Ослепительно улыбнувшись, Грегори приложился к ручке пожилой леди, и захлопнул дверцу кареты.
— Трогай! — махнул рукой.
Грум из трактира стоял рядом, сжимая повод его коня. Грегори бросил ему вожжи от фаэтона и шиллинг.
— Вернёшь обратно, и это тебе, за труды. — И, не обращая больше внимания на кланяющегося парня, в следующую секунду уже был в седле. Дав коню шпоры, он пустился вдогонку за каретой.

До Лондона они доехали в мягких сумерках. Город уже угадывался впереди, но фонари ещё не были зажжены, и всё вокруг оставалось в той зыбкой тишине, которая бывает перед тем как опускается полная темнота.
Карета остановилась у дома графини Бристоль. Подскочивший лакей распахнул дверцу, но Грегори дал ему знак отойти и сам подал руку графине — с безупречной учтивой внимательностью, которая почти всегда вызывала у неё улыбку. , затем младшей сестре — легко, почти не задерживаясь. И только потом — ей.
Его ладонь легла на её талию ровно настолько, насколько это было необходимо, чтобы придержать. Ни на мгновение больше. Но в ту самую секунду, когда она уже стояла, он, позволил себе на мгновение приблизиться, вдыхая аромат волос — не касаясь, не нарушая ничего, что можно было бы назвать границей… и всё же достаточно, чтобы она ощутила его дыхание у самой шеи — слишком близко, чтобы это можно было назвать случайностью...
Он отстранился сразу. Ничего не произошло.
Проводил их до двери, поклонился, и, вскочив в седло, уехал, не оглянувшись.

Фаэтон мог остаться позади.
Он — нет.

...

мисс Крессида Ярвуд:

- Милорд, - Крессида присела в вежливом реверансе. - Благодарю вас за уделённое время и организацию этой, несомненно, поучительной поездки. Она определённо запомнится мне надолго и оставит после себя немало пищи для размышлений.
Она не стала изображать вежливую улыбку или опускать глаза - ни виновато, ни смущённо. И с облегчением восприняла отказ в поездке для сестры. Ещё не хватало за неё волноваться, потому как ведь будет же, в любом случае.

В карете Крессида действительно прикрыла глаза, расслабленно откидываясь на спинку и демонстрируя утомлённость. Разумеется, от вопросов её это не спасло.
Крессида отбивалась от Миллисент, смешивая хорошие впечатления от короткой поездки с замеченными, хоть в то время и проигнорированными моментами - и ветром, и пылью, и опасными поворотами.
- А теперь скажите, как есть, мисс Крессида, - наконец потребовала правды графиня. - Что произошло?
- Ничего, - Крессида вздохнула. - Ничего такого, что стоило бы упоминания, миледи. Мне всего лишь стало некомфортно продолжать путь подобным образом, слишком близким к постороннему мужчине, слишком... наедине.
И сама продолжила вопросом, желая и перевести тему, и действительно узнать ответ:
- Лорд Кавендиш упомянул о неких слухах, ходящих о нём, и репутации леди... Просветите нас, миледи, что за слухи граф имел в виду?
Графиня Бристоль прищурилась, взвешивая, стоит ли девушкам это знать, и, смилостивившись, проронила:
- Некая самонадеянная, но неудачливая леди попыталась поймать Кавендиша в ловушку, навестив его в... неподобающем для леди месте и времени. К несчастью для леди, граф устоял перед... хм, соблазном, но о произошедшем стало известно. К тому же данная леди весьма... своеобразна, поэтому графа практически не осуждают за отказ исправить репутацию леди и предложить ей брак, но пикантных слухов ему не избежать.
- Леди Клара Чедуик! - ахнула Миллисент, первой сопоставившей только что услышанное с рассказанным им совсем недавно леди Клеманс.
- Боже мой, - Крессида округлила глаза, вспоминая ту даму. И, пожалуй, сочувствовала графу. И может быть, самую капельку, ощущала не красящее её ехидство. Это могло стать уроком джентльмену о том, каково это, испытать на себе избыточное внимание. Только стало ли?

Она перебирала в памяти произошедшее, анализируя сказанное и неозвученное, пытаясь понять, было ли в её власти что-то изменить.
"Я не принимаю вас ни за кого, кроме вас самой." Всё-таки она оказалась для него в категории тех, с кем позволительно нарушение дистанции. О, нет, в том вальсе она не задала высокую планку, а донельзя уронила её.
"И показал, как нарушаю дистанцию... преждевременно." ...И не сегодня, так завтра, он всё равно бы сделал это. Да, всё-таки она изначально вела себя неправильно, раз такое стремление возникло.
"Не буду скрывать, я бы предпочёл другой исход". О да, мило краснеющую, готовую упасть в объятия девушку, махающую на прощание репутации вышитым батистовым платочком. Леди Клара, надо полагать, тоже рассчитывала на другой исход, но граф её отчего-то огорчил.
"Я сделал то, что действительно хотел". Ей должно бы льстить, что она выбрана объектов таких его нескромных желаний. И, возможно, даже и льстило. Но и пугало, вызывая оторопь, потому что она не понимала, как с этим справиться, не потеряв чего-то очень важного. Разве стоит минутное удовольствие потерянного чувства внутреннего достоинства? А короткий флирт - душевного спокойствия?
"Слово джентльмена. Но вот, что захочу его дать — не обещаю." И стоит заметить, это слово граф всё-таки не дал. Пообещал, но - не дал... И ей было не за что укорить его позже, когда Кавендиш помогал выходить из кареты. Но ощущение чего-то... эдакого витало в воздухе, заставляя беспокоиться, взволнованно биться сердцу и тревожиться уму.

Господи, даже смешно. Всего лишь вчера она предупреждала сестру, чтобы та не увлеклась красавцем-виконтом, а сегодня сама не может изгнать из мыслей красавца-графа. А ведь он её погубит. Так или иначе - и если она ему поддастся, и если начнёт сторониться, ведь это непременно заметят, а значит, пойдут слухи, а в её положении даже намёк тени на репутации губителен.
Почему всё так сложно?
Сможет ли она из этого выплыть без потерь?
Возможно, ей стоит поговорить об этом с леди Мари?

В лондонском доме дамы разошлись по комнатам, принимая ванны, обедая и устраиваясь для небольшого отдыха. Вечером планировался очередной выход в свет. Но не на приём к маркизе Данмор, о котором было поинтересовалась Миллисент, услышавшая об этом на скачках: графиня категорично отрезала, что её подопечным там не место. Крессиде же вовсе не хотелось куда-либо выходить, и, отговариваясь усталостью и головной болью, добавляя аргументов бледным видом и апатией в глазах, осталась проводить тихий, спокойный вечер дома.
Чтобы отвлечься, Крессида написала записку мисс Элизабет Рассел, с которой по неведомым причинам ни разу не встретились за прошедшие два дня. И если в Аскоте они могли просто разминуться в такой толпе, а то и просто не поехать, то на бал у Стерлингтонов мисс Рассел точно собиралась и не встретиться там они не могли. Оставалось надеяться, что дело не в плохом самочувствии.
После же, попытавшись почитать книгу из библиотеки графини, поймала себя на том, что уже неизвестно сколько времени смотрит на одну страницу и не помнит ни одного написанного там слова. Сдаваясь в этой борьбе, мисс Ярвуд отправилась в постель, намереваясь хотя бы выспаться перед очередным, полным светских развлечений, днём. Но стоит ли удивляться, что уснуть ей удалось далеко не сразу?..

...

Графиня Стерлингтон:

Птичий рынок как утреннее развлечение аристократии

В конце XVIII века птичьи рынки и лавки с певчими птицами были популярным местом прогулок для обеспеченной публики. Это было не просто торговое место — скорее маленькое социальное зрелище, куда приходили посмотреть на редкости, поговорить и немного развлечься.

Почему туда приходили аристократы

1. Мода на певчих птиц
В домах знати было модно держать канареек, соловьёв, жаворонков.
Клетки стояли в гостиных или будуарах, птицы считались украшением дома.

2. Экзотика и редкости
Торговцы иногда показывали необычных птиц: попугаев из Вест-Индии, ярких тропических птиц, редких певчих птиц.
Такие вещи вызывали любопытство — люди приходили просто посмотреть.

3. Звуковое зрелище
На рынке часто стояли ряды клеток, и всё пространство было наполнено пением.
Это делало место почти маленьким естественным концертом.

4. Светское общение
Публика гуляла между рядами клеток, обсуждала птиц, спорила о том, какая поёт лучше.

В Лондоне такие места особенно ассоциировались с районом Seven Dials (рядом с Цветочным рынком) и рынками возле St Giles — там продавали птиц и животных ещё в XVIII веке.

Публика была смешанной:
и простые люди, и любопытная светская публика, пришедшая посмотреть на диковины.

или

Цветочный (и вообще овощно-фруктовый) рынок Covent Garden

В конце XVIII века — это не аккуратный рынок, а хаотичная, шумная торговая площадь под открытым небом, где с рассвета продавали цветы, фрукты и овощи, кричали торговцы, скрипели телеги и смешивались люди всех классов Лондона.

Как выглядел рынок
Прямоугольная «итальянская» пьяцца с аркадами домов и церковью на одной стороне. Но к XVIII веку центр площади был плотно заставлен временными торговыми сооружениями.
Рынок был открытым, без единого здания. Поэтому площадь выглядела скорее как хаотическое скопление ларьков, чем как организованный рынок.

Типичная картина рынка:
деревянные прилавки, навесы и сараи
телеги с овощами и цветами
корзины, ящики и мешки, разбросанные прямо на мостовой
уличные фонари и костры для освещения ранним утром
толпы покупателей и торговцев

Рынок был местом смешения всех социальных слоёв. В одном месте могли стоять аристократки в шляпках и грязные дети-оборванцы.

Репутация района
К концу XVIII века район вокруг рынка приобрёл довольно сомнительную славу, поэтому, леди, пожалуйста, не отправляйтесь туда без сопровождения.

...

Джейн, маркиза Данмор:

Апрельское утро встретило меня свежестью и лёгкой прохладой — воздух был напоён ароматами пробуждающейся природы: запахом влажной земли, первых цветов и молодой листвы. Рассвет только занимался, окрашивая небо в нежные оттенки розового и голубого.
В Гайд‑парке царила удивительная тишина — ни шумных семей, ни спешащих клерков, ни стай голубей у фонтана. Только редкие всадники вдали да садовник, раскладывающий саженцы вдоль дорожки.
Мой бархатный наряд идеально подходил для утренней верховой прогулки — если закрыть глаза на то, что он являлся абсолютно скандальным, увидь меня кто‑то из великосветских матрон.
Я ехала шагом на своём вороном Арчере, позволяя ему выбирать путь между деревьями. Вчерашний вечер всё ещё отзывался во мне — его слова, его взгляд, это невысказанное обещание в последнем поклоне: «Вы сделали его, миледи, небесполезным. Это редкость».
В памяти снова оживали детали: как Майкл чуть наклонился ко мне, как его голос стал тише, почти интимнее, как он не отвёл взгляда, когда лорд Пембрук прервал нас. И как потом, уже в рамках безупречной учтивости, он подошёл в последний раз — не просто попрощаться, а словно оставить невидимую метку.
Парк постепенно просыпался. Где‑то запела птица — первая, робкая трель, будто пробующая мир на звук. Лёгкий ветерок шевельнул ветви деревьев, и несколько лепестков яблоневой сакуры спланировали на землю прямо передо мной. Я улыбнулась: это было похоже на добрый знак судьбы.
Арчер фыркнул, привлекая внимание. Я потрепала его по мощной шее:
— Да, друг мой, ты прав. Хватит кружить в водовороте чужих ожиданий — пора двигаться вперёд.
Я направила его к широкой аллее, где обычно бывали всадники в это время. Но пока никого не было — ни знакомых лиц, ни случайных встреч. Только я, мой конь и этот удивительный час, когда мир ещё принадлежит тем, кто встал раньше остальных, кто умеет ценить тишину перед бурей дня.
Мы сделали круг, минуя озеро, над которым ещё висел лёгкий утренний туман, словно вуаль, наброшенная на воду. Я замедлила шаг у небольшой беседки — той самой, где прошлым летом слушала соловья. Остановилась, огляделась.
Никого.
Это было даже к лучшему. Сейчас мне не нужна была встреча — мне требовалось пространство для размышлений, возможность дать мыслям улечься, как пыли после бури.
«Он испытывает меня, — усмехнулась я про себя. — Как будто я фарфоровая статуэтка, которую нужно проверять на прочность. О, милорд, вы даже не представляете, насколько крепка та сталь, что скрыта под атласом и кружевами. Пусть ваши тесты продолжаются — я с удовольствием продемонстрирую вам новые грани. Возможно, даже такие, о которых вы и не подозревали».
Я закрыла глаза на мгновение, вдыхая аромат весны: запах молодой травы, цветущих кустов сирени, влажной коры деревьев после ночного дождя. Всё вокруг дышало обновлением, обещанием чего‑то нового. И в этом было что‑то сродни тому, что я ощущала внутри: пробуждение, готовность к переменам, ощущение, что впереди ждёт не просто день, а начало чего‑то значительного.
Из кармана амазонки я достала маленький флакон с духами — роза и жасмин — и слегка коснулась запястья. Знакомый аромат помог сосредоточиться, вернуть ясность мыслям.
— Случайности не случайны, — прошептала я. — И если судьба готовит нам новую встречу, она произойдёт в самый подходящий момент.
Солнце уже поднялось выше, золотя верхушки деревьев и рассыпая блики по лужам после ночного дождя. Парк наполнялся звуками: где‑то заржала лошадь, послышались голоса, скрип колёс экипажа. День вступал в свои права.
— Пора домой, Арчер, — сказала я, слегка сжав бока коня коленями. — Нас ждут дела, которые нельзя откладывать.
Он послушно развернулся, и мы двинулись к выходу из парка. Я оглянулась на рассветное небо — чистое, ясное, обещающее тёплый весенний день. И почувствовала, как внутри крепнет уверенность: сегодня начнётся что‑то новое. Что‑то, что я создам сама, не оглядываясь на традиции и ожидания света.

...

Райан Уортон, б-н Уортон:

Утро началось без спешки.
Я проснулся раньше, чем вошёл слуга. Комната ещё держала ночную прохладу, свет только начинал ложиться на стены.
Одежду подали без задержки. Я оделся быстро, без лишних движений. Завтрак ждал внизу.

Стол был накрыт просто. Кофе, тосты, газеты.
Я пролистал первую полосу, не задерживаясь. Новости были ожидаемыми. Ничего, что могло меня заинтересовать.
Дворецкий появился, как всегда, вовремя.
– Отправьте цветы, – сказал я, не поднимая взгляда. – Мисс Дафне.
Короткая пауза.
– С карточкой, но без записки.
– Да, милорд.
Я закончил завтрак, отложил салфетку.
Без лишних размышлений. Решение было принято.

Экипаж подали к крыльцу.
Лондон уже пришёл в движение. Улицы были заняты делом, а не разговорами. Пока.

Я не стал задерживаться.
Палата Общин не ждала. И не нуждалась в том, чтобы её ждали.
Сегодняшний день обещал быть проще вчерашнего. Или, по крайней мере, понятнее.

...

Г.Уилтшир, граф Кавендиш:

Утро в Лондоне в тот день выдалось на удивление ясным.
Свет, пробиваясь сквозь занавеси, ложился на стены ровно, постепенно вытесняя ночные тени, и в этом было что-то обманчиво спокойное — как будто город решил на время притихнуть, прежде чем снова заговорить привычным шумом.

Грегори проснулся без усилия. Не сразу поднялся — некоторое время лежал, глядя в потолок, и только затем провёл рукой по лицу, окончательно возвращаясь в реальность.
Вчерашний вечер не требовал от него долгих раздумий. Он не был из тех, кто подолгу разбирает собственные ошибки, предпочитая исправлять. Хотя вчерашняя была особенно обидной.

Но кое-что всё же осталось — не мыслью, а ощущением. Слишком живым, чтобы его игнорировать. Очарование, оно не проходило, и вовсе не потому, что запретный плод сладок. Наоборот. Все его чувства были перевёрнуты в ног на голову. Грегори не любил систем, но всё же, его отношения с женщинами укладывались в некое подобие порядка. С мисс же Ярвуд всё было не так. Всё вставало с ног на голову.
Он усмехнулся едва заметно и поднялся. Желание заполучить её не становилось слабее ни на йоту.

Утренний туалет занял не больше времени, чем обычно. Вода, холодная и бодрящая, быстро привела его в порядок; Хокинс подготовил одежду, как всегда безупречно. В этих привычных действиях было что-то успокаивающее: они возвращали мир на место, где всё подчиняется простым и понятным правилам.
Когда он уже был почти готов выйти, лакей доложил о просителе.
— Милорд, к вам человек… некий Джон Харрис, говорит, что прибыл по рекомендации из Уайтс.
Грегори остановился на мгновение, чуть приподняв бровь.
— Откуда?
— Из Уайтс, милорд.
— Ах, да, — Грегори вспомнил давешний разговор в клубе, — пусть подойдёт, я сейчас спущусь.

Парень оказался довольно молод — моложе, чем Грегори ожидал, — но держался уверенно, без лишней суетливости. Не дерзко, но и не робко. Неплохой признак.
— Мой брат служит в Уайтс, милорд — сказал он, слегка поклонившись. — Он сказал, что вы выразили желание оценить подойду ли я вам.
— Он позволил себе больше, чем обычно позволяют лакеи, — заметил Грегори, но без раздражения.
Молодой человек не улыбнулся, но и не смутился.
— Он сказал, что милорд ценит людей, которые умеют держать язык за зубами.
— И это тоже, — коротко ответил Грегори. — Но в первую очередь я ценю преданных.

Грегори размышлял...
— У меня есть камердинер, — сказал он наконец. — И он служит мне давно.
Молодой человек кивнул.
— Я не рассчитываю занять его место, милорд.
— И правильно делаете.
Грегори на секунду задумался.
— Но он стареет, — добавил он уже скорее для себя. — И, признаться, делает это не слишком охотно.
Короткая пауза. Решение родилось само.
— Вы останетесь.
Молодой человек поднял взгляд.
— В обучение к Хокинсу, — уточнил Грегори. — Посмотрим, чему вы способны научиться… и насколько быстро.
— Благодарю, милорд.
— Благодарить будете позже. Если будет за что.
Он позвонил в колокольчик и кивнул вошедшему лакею :
— Проводите его к Хокинсу. И начните обучение с кофе. И с газеты.

...

мисс Фэйт Уортон:

Иногда, по утрам, под стук колес по мостовой и голоса с улицы, Фэйт выглядывала в окно и видела лишь камень улиц и смог, висевший над Лондоном. Она невольно вспоминала тихие утра в поместье. Когда поля еще не проснулись окончательно и лежат под тонкой серебристой дымкой, словно мир на мгновение задержал дыхание. Роса собирается на листьях не каплями, а целыми нитями света, стоит немного повернуть голову. Так просто и так красиво. Полевые цветы не стараются нравиться - они дерзко появляются там, где им хочется, и при этом кажутся жданными. Садовые цветы, напротив, требовали внимания: их нужно было обрезать, пересаживать, подвязывать и уговаривать расти. Фэйт делала это с удовольствием, иногда даже пела для них, и цветы отвечали ей пышным цветом. Сад был местом, где не нужно было делать вид, а цветы – самыми внимательными и отзывчивыми слушателями. Возможно, она соскучилась по ним сильнее, чем думала, поэтому когда накануне Верити предложила поехать с утра на Цветочный рынок – Фэйт с радостью согласилась. Там будет много зелени и, возможно, немного свободы полевых цветов.
Фэйт спустилась вниз без спешки, уже собранная. Верити была еще не готова.

Из столовой доносились голоса. Она остановилась не из нерешительности, а скорее по привычке убедиться прежде, чем появиться.
- Отправьте цветы, - сказал барон спокойно. - Мисс Дафне.
Послышался шелест газеты.
- С карточкой, но без записки.
Фэйт едва заметно опустила ресницы, отметив деталь.

Она вошла.
Завтрак был, как всегда, безупречно сдержанный. Кофе, тосты, утренний свет, который делал всё в меру менее официальным. Фэйт заняла своё место, коротко поприветствовав брата, и налила себе чай. Она рассказала о их с сестрой планах посетить Цветочный и Птичий рынок, сделала глоток, позволяя теплу немного задержать утро, и только на мгновение задержала взгляд на брате. Он выглядел так же, как всегда, - и это, пожалуй, было приятно.
Когда он поднялся и вышел, дом стал еще тише, чем прежде.
Фэйт поставила чашку, не торопясь. Провела пальцем по краю блюдца, словно завершая мысль.
В дверях появился дворецкий, чтобы сообщить, что карета подана.
- Сибблс, я сама позабочусь о цветах для мисс Дафны, - сказала Фэйт ровно.
Дворецкий молчал, не от сомнения, а от того, что подобные распоряжения не меняли.
Фэйт подняла на него мягкий, но уверенный взгляд.
- С выбором цветов я справлюсь лучше, чем Билли. Он, разумеется, отправится с нами.
- Разумеется, мисс.
Она кивнула, словно вопрос был давно решен, и встала из-за стола.
Утро вдруг обрело цель, чуть более определённую, чем просто прогулка за цветами.

Ковент-гарден.

Было удивительно ясно, словно весь вчерашний шум растворился в прохладном воздухе.
Фэйт вышла из экипажа у Цветочного рынка и на мгновение остановилась. Здесь все было иначе, чем в Аскоте: не азартно и не напоказ, а живо и немного беспорядочно. Запах цветов в воздухе был гуще, чем духи на балу.
- О… - выдохнула Верити, оглядываясь. - Здесь гораздо лучше, чем я ожидала.
- Это потому, что здесь никто не старается произвести впечатление, - спокойно ответила Фэйт.
Она пошла вперед. Лавки тянулись рядами, на них корзины полные цветов: тюльпаны, розы, ветви сирени, пучки трав, простые полевые цветы, которые в бальном зале никто бы не заметил. Торговцы переговаривались громко, не заботясь о тоне, и от этого все казалось удивительно честным.
Верити остановилась у первой же корзины.
- Посмотрите! Они все такие… - она замялась, - разные!
Фэйт наклонилась, не спеша. Легко, почти рассеянно коснулась лепестка, но посмотрела внимательнее, чем казалось.
- Эти срезали вчера вечером, - сказала она. - А эти сегодня рано утром.
Верити посмотрела на нее с явным подозрением.
— Вы это придумали?
Фэйт слабо улыбнулась.
- Конечно. - И тут же добавила, не меняя тона, - Видишь край? Он еще не успел потемнеть.
Верити наклонилась ближе.
- О… - уже иначе выдохнула она.
Фэйт выпрямилась и мягко провела подушечками пальцев друг о друга, словно проверяя, не осталась ли на пальцах хрупкость лепестков.
- В Лондоне все старается казаться немного лучше, чем есть, - сказала она. - Даже цветы.
- А дома нет? - спросила сестра с искренним интересом.
Фэйт на секунду стала серьезнее.
- В поместье они просто растут. И это гораздо проще - им не нужно нравиться никому, кроме погоды.
Верити засмеялась и они двинулись дальше.
Верити теперь смотрела внимательнее, но не на яркость, а на то перед чем останавливалась Фэйт. Внимание Верити привлекало все самое пышное и красивое, что было полностью в ее характере.
У следующей лавки Фэйт остановилась. Здесь цветы были проще. Нежнее цвета, больше зелени. Не слишком броские, но свежие. Фэйт вспомнила слова брата «с карточкой, но без записки». Не слишком броско. Она ничего не сказала, только слегка склонила голову, а торговец уже шагнул ближе.
- Хороший выбор, мисс.
Фэйт посмотрела на него с неуловимой улыбкой.
- Я еще не выбрала.
- Но решили выбрать, а это часто одно и то же.
Она на секунду задержала взгляд и улыбка стала чуть заметнее. Фэйт взяла ветку - не самую яркую, но с удивительно чистым оттенком - и повернула ее в руках. Затем она отобрала еще несколько – быстро, почти не задумываясь, складывая стебли в своей руке немного крест на крест. Скоро стало видно, что она не просто выбирает, а собирает.
Верити наклонилась к ней:
- Ты ведь не просто покупаешь их.
Фэйт посмотрела на букет, который складывался у нее в руках.
- Разумеется, нет.
- Тогда что ты делаешь?
Фэйт чуть склонила голову, и в глазах мелькнуло веселье:
- Исправляю то, что испортили, пытаясь сделать их слишком красивыми.
Вставив в букет несколько свежих бело-розовых роз, она протянула выбранные цветы торговцу.
- Эти подойдут, спасибо.
Отдав букет Билли, она напомнила ему о карточке и отправила в дом Кросслин.
Фэйт повернулась к сестре.
- А теперь можете выбрать что-нибудь совершенно неподходящее, и я постараюсь вас не остановить.
Верити рассмеялась, а Фэйт уже смотрела в следующий ряд, где рассмотрела знакомую фигуру

...

барон Макбрайен:

Дом близ Вестминстер.

Утро в Лондоне выдалось непривычно ясным, будто город на один день сбросил с плеч свою вечную дымчатую шаль. Свет ложился на серые фасады ровно и холодно, без привычной мягкости тумана, отчего улицы казались строже, почти суровыми, словно обнаженными перед взором небес.
Дуглас Бэйли, барон Макбрайен, вышел из дома без спешки. Экипаж уже стоял у крыльца, кони нетерпеливо перебирали копытами, но он предпочел пройтись пешком хотя бы часть пути. Пусть утро само задаст ритм его шагам, прежде чем он войдет в стены, где ритм всегда диктуют другие.
Воздух был свеж и колюч, как молодое вино. Мысли же, напротив, оставались тяжелыми и неспокойными.

Зал Палаты лордов встретил его привычным сдержанным гулом: негромкие голоса, шелест бумаг, короткие кивки и полупоклоны, за которыми почти никогда не следовало ничего настоящего. Здесь громкие заявления выдавали либо неопытность, либо излишнюю самоуверенность, а потому умные люди предпочитали говорить тихо.
Бэйли занял свое место без лишнего шума, как человек, который давно уже не нуждается в том, чтобы его замечали.
Заседание текло с внешней неторопливостью, но внутри него уже зрело то особенное напряжение, какое возникает, когда речь заходит о вещах, затрагивающих слишком многих и слишком глубоко.
Вопрос о пошлинах на ввозное зерно был поставлен сухо, почти без украшений. Формулировка казалась простой. Последствия – отнюдь.
Первым, как и следовало ожидать, поднялся лорд Хардвик. Высокий, седеющий, с осанкой человека, привыкшего, чтобы его слушали.
– Милорды, – произнес он голосом, в котором не было ни единой лишней ноты, – сегодня мы стоим перед выбором, который определит не только цену хлеба на столе у бедняка, но и саму устойчивость земли, на которой держится это королевство.
Он сделал паузу, позволяя словам осесть в тишине.
– Если мы ослабим существующие ограничения, мы отдадим английское и шотландское земледелие на милость чужих рынков. Сегодня цены могут быть милостивы. Завтра – нет. И тогда мы обнаружим, что собственное наше производство надломлено, а восстановить его окажется куда дороже, чем мы можем себе представить.
Несколько голов склонились в молчаливом согласии.
– Независимость, милорды, – добавил он тихо, но веско, – редко бывает дешевой. Зато зависимость всегда обходится дороже.
Он сел.
Пауза после его слов длилась дольше обычного – не от растерянности, а от уважения.
Затем поднялся лорд Шелберн. Его имя само по себе уже меняло тон разговора.
– Милорды, – начал он мягче, но с той же внутренней силой, – мы вновь слышим прекрасные доводы в защиту защиты, которая, по сути, есть не что иное, как сохранение высокой цены.
Легкий жест рукой – почти небрежный, но точный.
– Вопрос лишь в том, кто именно платит за эту защиту. Город. Торговля. Ремесленники. Все то, что и без того еще не оправилось от тягот долгой войны.
Несколько голосов тихо поддержали его.
– Я не умаляю значения землевладения, – продолжал Шелберн, – однако не вижу причины, по которой оно должно держаться за счет искусственного сжатия рынка.
Он опустился на место, оставив после себя ровное, но ощутимо тяжелое напряжение.
Дуглас Бэйли поднялся не сразу. Он выждал, пока сказанное уляжется, займет свои места в умах и не потребует немедленного отпора.
Когда он заговорил, голос его был спокоен, почти тих.
– Милорды… нам кажется, будто мы ищем в этом вопросе определенность там, где сама природа ее не допускает.
Несколько взглядов обратились к нему – острых, внимательных.
– Земля не дарит одинакового урожая из года в год, – продолжал он ровно. – Тот, кто имеет с ней дело, давно привык рассчитывать не на постоянство, а на перемену.
Короткая пауза.
– Я говорю это не отвлеченно.
Слова прозвучали без нажима, но достаточно ясно, чтобы не нуждаться в пояснениях.
– Поэтому всякая мера, которую мы примем сегодня, неизбежно окажется недостаточной завтра, если обстоятельства переменятся.
В зале стало ощутимо тише.
– Поддерживая цену, мы рискуем обременить тех, кто ее платит. Ослабляя ограничения – ставим собственное производство в зависимость от чужой прихоти. Ни одно из этих решений не может быть окончательным.
Он медленно обвел взглядом ряды.
– Следовательно, дело, как мне представляется, не в том, чтобы найти правило, которое избавит нас от необходимости когда-либо возвращаться к этому обсуждению, – он слегка склонил голову, – а в том, чтобы быть готовыми к тому, что возвращаться придется.
Лорд Хардвик едва заметно нахмурился.
– Вы предлагаете, милорд, вовсе отказаться от всякой определенности?
Бэйли ответил тем же ровным, почти бархатным тоном:
– Нет. Я предлагаю не принимать временную заплату за вечную ткань.
Пауза на этот раз вышла долгой.
– И, возможно, – добавил он тихо, – стоит помнить, что последствия наших решений проявляются не в тот год, когда мы их принимаем… а в тот, когда они вдруг оказываются недостаточными.
Он замолчал и сел.
На сей раз в зале не возникло немедленного отклика.
Его слова не давали удобной опоры ни одной из сторон.
Именно поэтому их пришлось обдумывать долго и тяжело, словно горькое, но необходимое лекарство.

...

Джейн, маркиза Данмор:

Птичий рынок

Утро выдалось ясным и тёплым — идеальное время для прогулки по птичьему рынку, о котором я слышала столько восторженных отзывов. Я надела элегантное платье мятно-шоколадного цвета, кожаные перчатки темно-коричневого цвета и села в карету, везущую меня в сторону птичьего рынка.
Причина моего визита была не в покупке птицы для забавы и не в поисках редкого экземпляра для коллекции. Нет. Я пришла сюда с определённой целью — совершить поступок, который станет для меня символом освобождения.
После долгих пяти лет в золотой клетке замужества, когда каждый мой шаг контролировался, каждое слово взвешивалось, а желания подавлялись ради «чести семьи», я наконец обрела свободу — сначала внутреннюю, а затем и внешнюю, когда дражайший супруг скоропостижно скончался. И теперь, я захотела закрепить это ощущение не просто мыслью или решением, а реальным действием.
Я решила потратить часть выигранных вчера на скачках средств на выкуп птиц с рынка — и выпустить их на волю. Это будет мой личный ритуал: отпустить других — чтобы окончательно отпустить и свои страхи, сомнения, груз прошлого.
Рынок встретил меня какофонией звуков: щебет, трели, клёкот, хлопанье крыльев — всё сливалось в единый живой гул. Вдоль рядов стояли клетки всевозможных размеров: от крошечных, где ютились яркие канарейки, до внушительных вольеров с горделивыми павлинами и степенными попугаями.
Я медленно шла вдоль прилавков, останавливаясь то у одной, то у другой клетки. В одной — пара щеглов с огненно‑красными шапочками прыгали с жёрдочки на жёрдочку. В другой — волнистые попугайчики перекликались друг с другом, будто обмениваясь сплетнями. А дальше, в большом вольере, расхаживал павлин — его хвост пока был сложен, но даже в таком виде перья переливались всеми оттенками синего и зелёного.
Торговец, заметив мой интерес, поспешил ко мне:
— Миледи, взгляните на этого красавца! Редкий экземпляр, привезён из Индии. Он будет радовать вас долгие годы, стоит лишь обеспечить ему хороший уход.
Он указал на крупного попугая с изумрудным оперением и ярко‑оранжевым клювом. Птица повернула голову, посмотрела на меня умными чёрными глазками и вдруг чётко произнесла:
— Свобода… свобода…
Я замерла. Эти два слова ударили по сердцу, отозвавшись эхом давних воспоминаний.
«Свобода…» — мысленно повторила я.
Взгляд невольно задержался на птице. Она сидела на жёрдочке, изредка переступая лапками, но не могла сделать ни шага дальше. Красивая, яркая, умная — и всё равно запертая в клетке.
Как и я когда‑то.
В памяти всплыли картины первых лет замужества: роскошные залы нашего особняка, безупречный этикет, бесконечные приёмы, строго выверенный круг знакомств. Муж выбирал для меня платья, определял круг общения, расписывал распорядок дня — я была украшением, драгоценностью, выставленной напоказ.
«Будь милой, будь послушной, не позорь имя семьи», — твердил маркиз Данмор.
«Улыбайся, когда скажут, молчи, когда прикажут, делай, что велено. Твой долг — блистать на балах и поддерживать репутацию дома».
Я была той же птицей в золотой клетке — с блестящим оперением, сытая, ухоженная, но лишённая права выбирать свой путь. Каждый мой шаг, каждое слово, даже мысли — всё подчинялось строгим правилам, установленным моим супругом.
Но теперь всё изменилось. Я вырвалась. И сегодня я помогу вырваться другим.
— Я хочу купить всех этих птиц, — сказала я торговцу, указывая на несколько клеток с канарейками, щеглами и парой зябликов. — И ещё того попугая.
— Миледи? — удивился он. — Всех сразу?
— Да. Прямо сейчас.

...

мисс Дафна Кросслин:

Городской дом виконта Нортона на Гросвенор-сквер

Из дневника мисс Кросслин.

Вчерашний день мог бы послужить назидательным примером для всякой молодой леди, вознамерившейся сохранить и семейное расположение, и собственную репутацию. Сначала я оставила Ви одну на трибуне – всего на жалкую четверть часа. В иных обстоятельствах такую мелочь и погрешностью не назовешь, однако взгляд отца ясно дал понять: в его глазах это было равносильно тому, чтобы пустить с молотка фамильное серебро по частям.
Потом был вечер у маркизы Данмор. Там я вновь проявила редкостное отсутствие благоразумия и позволила себе иметь мнение – и, что хуже всего, высказать его вслух. Лорд Пембрук рассуждал о покорности женщин с тем непоколебимым видом, какой бывает лишь у тех, кто ни разу не испытал на собственной шкуре последствий собственных теорий. Я, к своему глубочайшему сожалению – и, признаюсь честно, к тайному удовлетворению, – не сумела промолчать.
Леди Абернети пришлось спасать положение, внезапно почувствовав себя дурно. Судя по тому, с какой легкостью она покинула салон, недуг ее был исключительно воспитательным. Я принесла маркизе извинения, и та ответила безупречной любезностью, за которой, как за тончайшим кружевом, угадывалось полное отсутствие доверия.
Он тоже был там.
Он говорил о законах, которые давно уже никто не применяет, и о правилах, которые никто не удосуживается проверять на прочность. Слишком разумно, чтобы быть безопасным. Слишком близко к тому, что шептало мне в груди, чтобы я могла спокойно это игнорировать.
При уходе наши взгляды встретились. Он не сказал ни слова – и именно это молчание оказалось самым опасным. В его глазах не было ни осуждения, ни насмешки. Только тихая, почти опасная внимательность. Или мне просто очень хотелось увидеть то, чего не следовало замечать молодой леди с моей репутацией?
Ви обиделась. Не громко, не театрально – ровно настолько, чтобы я почувствовала холодок между нами. Она отступила на ту самую долю шага, которую невозможно поставить ей в вину и невозможно не заметить. Сегодня придется поговорить с ней. И, по возможности, не разрушить то хрупкое, что еще осталось.
Отец за ужином ограничился холодным взглядом. Я все-таки спустилась к столу – и это, при сложившихся обстоятельствах, можно было счесть почти нежностью. Леди Абернети предпочла молчание. Иногда тишина окружающих – уже милость.
Сегодня цветочный рынок. Ви будет выбирать букеты, а я – делать вид, будто думаю о чем-то совершенно безобидном. Например, о том, как в следующий раз удержаться от желания ввязываться в споры, которые не принесут мне ничего, кроме новых неприятностей.
Разумеется, это намерение так же надежно, как и все мои прежние.
Жемчуг матери сегодня не надену. Он придает мне вид благоразумия, которого, как выяснилось, у меня нет.

Дафна проснулась позже обычного. Солнечный свет уже щедро заливал спальню, пробиваясь сквозь неплотно задернутые портьеры цвета старого золота. Она лежала неподвижно, глядя в полог балдахина, и чувствовала, как вчерашний день все еще давит на грудь тяжелым, теплым камнем. Заснула она лишь под утро, когда небо за окном начало сереть, и теперь голова казалась чугунной, а мысли – вязкими, словно патока.
Она приподнялась на локте, провела ладонью по лицу, отгоняя остатки сна. Вчерашний взгляд отца. Слова в карете. Октавия, отодвинувшаяся на полшага, когда она попыталась извиниться. Все это кружилось в голове, не давая покоя, пока усталость, наконец, не сомкнула веки.
Дафна села, накинула на плечи шелковый халат цвета слоновой кости и подошла к туалетному столику. Дневник лежал раскрытым, точно ждал продолжения. Она провела пальцем по последней строчке, подумала, что сегодня, быть может, все сложится иначе, и решительно закрыла тетрадь.
В дверь постучали – тихо, почти робко. Не так, как стучала обычно экономка.
– Войдите, – сказала Дафна, не оборачиваясь.
Дверь приоткрылась. На пороге стояла Октавия в утреннем платье из тонкого батиста, волосы еще не убраны, в руках – поднос с кружкой, от которой поднимался ароматный пар, и маленькой тарелкой с куском лимонного пирога.
– Я подумала, ты еще не завтракала, – произнесла Ви почти виновато и поставила поднос на столик. Потом опустилась на край кровати, не зная, куда деть руки.
Дафна смотрела на сестру и молчала, не понимая.
– Я почти не спала, – тихо продолжила Октавия, не поднимая глаз. – Всю ночь думала… о том, как я вчера… как я отстранилась. Не ответила. Бросила тебя одну. – Она подняла голову, и в ее глазах блестели слезы. – Прости меня, Дафна. Я поняла, почему ты не смогла промолчать. Я просто… испугалась. За тебя. За нас. Я не имела права так поступить.
В груди у Дафны что-то медленно, болезненно разжалось – то, что всю ночь сжималось тугим узлом.
– Тебе не за что просить прощения, Ви, – мягко ответила она. – Это я виновата. Я поставила свою дерзость выше твоей репутации. А ты… ты важнее всего.
– Не говори так, – голос Октавии дрогнул. – Ты всегда меня защищаешь. Всегда. А я…
– И ты меня защищаешь, – перебила Дафна, улыбнувшись уголком губ. – Просто по-своему. Ты испугалась. Это нормально.
Она взяла кружку с горячим шоколадом, сделала глоток. Сладкое тепло разлилось по телу, успокаивая. Потом отломила кусочек пирога и протянула сестре.
– Ешь. Ты же тоже не завтракала.
Октавия взяла кусок, но есть не спешила. Она смотрела на Дафну долгим, взрослым взглядом – не жалостливым, не испуганным, а именно понимающим.
– Я вчера слушала, что ты говорила лорду Пембруку… о том, что женщина не должна быть вещью. И думала… что ты права. И что я тоже хочу такого мужа, который так думает.
– У тебя будет, – тихо ответила Дафна. – Лорд Чедвик кажется человеком порядочным.
Щеки Октавии вспыхнули нежным румянцем, и слезы в ее глазах сменились тем сиянием, которое Дафна знала с детства.
– Он прислал записку, – прошептала Ви, и голос ее стал совсем тихим. – Сегодня, когда папа вернется из парламента… он придет. Поговорить.
Дафна поставила кружку и взяла сестру за руки. Пальцы Октавии были холодными.
– Это хорошо, – сказала она твердо. – Это очень хорошо.
– А вдруг папа не согласится? – едва слышно выдохнула Октавия.
– Согласится. Если увидит, что ты счастлива, он согласится. А ты счастлива?
Октавия кивнула, и улыбка ее была такой чистой и светлой, что Дафна невольно улыбнулась в ответ.
– Тогда все будет хорошо, – прошептала она. – А после того, как он поговорит с папой, мы пойдем гулять. Только ты и я. И ты мне все расскажешь.
– Все? – в голосе Ви снова мелькнула девчоночья озорная нотка.
– Все, – пообещала Дафна.
Октавия наконец откусила пирог и, жуя, посмотрела на сестру с лукавством.
– Твой любимый. Я специально попросила кухарку испечь.
– Знаю, – улыбнулась Дафна. – Поэтому разрешаю тебе съесть его целиком.
– А ты?
– А я уже наелась шоколадом.
Октавия рассмеялась – легко, звонко, и этот смех заполнил комнату, словно солнечный свет. Дафна поняла, что вчерашний день, наконец, отпустил их обеих. Не совсем. Не до конца. Но достаточно, чтобы сегодняшний начался иначе.

Позже, в малой гостиной, царила сонная тишина. Солнечные лучи лежали на ковре золотистыми пятнами, и в них медленно кружились пылинки, словно крошечные танцоры на балу. Леди Абернети дремала в кресле у камина, сложив руки на коленях; ее дыхание было ровным и тихим. Октавия сидела у окна, склонившись над пяльцами, и игла ее уверенно выводила на белом полотне нежный розовый бутон.
Дафна устроилась, напротив, с книгой, но читала медленно, то и дело, теряя строчку. Мысли блуждали, и она не пыталась их удерживать. Пусть. Сегодня можно позволить себе немного покоя.
В дверь постучали. Леди Абернети даже не шевельнулась. Октавия подняла голову. Дафна отложила томик.
– Войдите, – произнесла она негромко.
Дворецкий появился на пороге с небольшим букетом в руках. Розы были бледно-розовыми, почти кремовыми, с нежными, слегка загнутыми лепестками. Они не кричали о своей красоте – они просто были. В том, как стебли лежали крест-накрест, перевязанные узкой атласной лентой цвета слоновой кости, чувствовалась рука человека, который не просто купил цветы, а выбирал их с тщательностью и смыслом.
– Мисс Кросслин, – обратился дворецкий к Дафне. – Только что доставили. Для вас.
Он поставил букет на маленький столик и бесшумно вышел.
Октавия отложила вышивку, в глазах ее загорелось живое любопытство.
– Кто? – одними губами спросила она, покосившись на спящую компаньонку.
Дафна подошла ближе. Розы пахли сладко и чуть горьковато – той особенной утренней свежестью, которую невозможно подделать. Среди лент белела карточка. Почерк был твердым, уверенным, без лишних завитков.
«Барон Уортон».
Сердце Дафны пропустило удар, а потом забилось тяжело, глухо, отдаваясь в висках. Пальцы чуть дрогнули. Она заставила себя положить карточку обратно, не поднимая глаз.
– Барон Уортон, – произнесла она ровно, почти без выражения.
Октавия ничего не сказала. Только посмотрела на сестру долгим, понимающим взглядом и улыбнулась – едва заметно, по-девичьи лукаво.
– Красивые розы, – мягко заметила она.
Дафна кивнула, вернулась в кресло и снова взяла книгу. Строчки плыли перед глазами, но она не пыталась их читать. Она смотрела на букет, и запах роз медленно, неотвратимо наполнял комнату, проникая под кожу, в кровь, в то самое место в груди, где она так старательно прятала все, что не имела права чувствовать.
«Он никогда прямо не скажет, что чувствует…» – подумала она, улыбаясь едва заметно. – «И все же два танца на балу… Это значит что-то, разве нет?»
Она ловила себя на том, что каждое движение барона в вальсе теперь кажется значительным. Его сдержанная улыбка, редкий взгляд – все воспринималось как тайный код.
Леди Абернети продолжала дремать. Октавия снова склонилась над пяльцами, игла ее двигалась ровно и спокойно. А Дафна сидела неподвижно, сжимая в пальцах переплет книги, и чувствовала, как сегодняшний день, начавшийся так тихо и мирно, вдруг стал совсем другим.
И в этом «другом» было что-то опасное, теплое и неизбежное, от чего сердце билось неровно, а дыхание невольно становилось глубже.

...

Г.Уилтшир, граф Кавендиш:

Утро тем временем окончательно вступило в свои права.
Карета уже ожидала у входа, и Грегори, не задерживаясь, занял своё место, коротко кивнув лакею. Лошади тронулись почти сразу, и колёса мягко зашуршали по мостовой, пока город ещё только начинал просыпаться.
Дорога до Вестминстера заняла меньше времени, чем обычно. Лондон в эти часы был иным — не пустым, нет, но ещё не переполненным. Здесь и там появлялись экипажи, спешащие по делам, редкие прохожие держались у обочин, торговцы только раскладывали товар. Всё это складывалось в тихое, почти размеренное движение, которое к полудню исчезнет без следа, сметённое суетой.

У здания уже собирались. Кареты подъезжали одна за другой, лакеи спешили открыть дверцы, голоса перекликались, складываясь в привычный утренний шум. Кто-то обсуждал вчерашние скачки, горячо споря о ставках и лошадях, кто-то обменивался новостями, произнесёнными вполголоса, но с тем выражением, которое ясно давало понять: сказанное будет иметь продолжение.

Грегори вышел из кареты и поднялся по ступеням, задержавшись лишь на мгновение, чтобы ответить на приветствия.
В Палате Лордов заседание только начиналось. В воздухе ощущалось напряжение — не явное, но вполне различимое. Новый налог обсуждали уже не первую неделю, и сегодня должно было прозвучать окончательное решение.
Грегори занял своё место без спешки, как человек, которому нет нужды торопиться, обменялся несколькими словами с Сэвиджем, кивнул графу Стерлингтону и виконту Уинчендону, отметив про себя их настроение, и устроился удобнее. Барон Макбрайен высказывал вполне дельные соображения, заставляющие задуматься. Время подходило к голосованию.
Лорд-канцлер уже занял своё место и начал речь — ту самую, которая должна была задать тон голосованию. Всё шло так, как обычно.
До следующего мгновения.

Двери распахнулись резко, с таким грохотом, что слова оборвались на полуслове. Звук был настолько неуместен в этих стенах, что на секунду никто не двинулся. В проёме появился стражник, один из тех, что дежурили в коридорах. Он едва держался на ногах. Мундир был в беспорядке, лицо — бледное, с пятнами пыли и пота, дыхание сбивалось так, будто он бежал без остановки.
Вид, совершенно немыслимый для Вестминстерского дворца.

— Милорды!.. — выкрикнул он, и голос его сорвался. — Спасайся кто может!

Он сделал шаг вперёд — и почти сразу рухнул на колени.

На секунду повисла тишина — та самая, недоумённая, когда ещё не знаешь верить или нет, правда или розыгрыш. Из коридора донеслись звуки — глухие, неразборчивые, но явно не относящиеся к обычному ходу дня.
Шум. Резкие голоса. И что-то ещё — слишком быстрое, чтобы сразу понять. Всё пришло в движение.

Кто-то вскочил сразу, кто-то попытался задавать вопросы, кто-то уже направился к выходу, не дожидаясь объяснений.

Грегори поднялся не торопясь, ему казалось, что это какая-то глупая шутка, но всё же он вышел в коридор вместе с остальными и именно в этот момент раздался взрыв.

Глухой, тяжёлый. Оглушающий. Достаточно близкий, чтобы почувствовать всем телом. Грегори на мгновение потерял равновесие, но удержался на ногах, опершись руками о стену. В ушах звенело. Воздух наполнился запахом пороха и извести, закружился...

Стены дрогнули. С потолка посыпалась пыль, извёстка и куски кирпичей и обломки перекрытий. Один ударил его по плечу, сбивая с ног. Потом наступила темнота.

...

Майкл Оукс, виконт Риверс:

Утро пришло раньше, чем его ждали.
Лондонский свет, не мягкий, не рассветный, а уже уверенный в себе, пробивался сквозь тяжёлые портьеры. Где-то внизу хлопнула дверь, прошёл слуга, едва слышно звякнул фарфор. Дом жил, не дожидаясь, пока один из его хозяев соизволит проснуться.
Майкл открыл глаза и перевёл взгляд на потолок, словно проверяя, где именно он находится и в каком дне.
Бал. Рассвет в конюшне. Аскот. Победа. Её голос.
Он закрыл глаза на секунду, отрезая лишнее. Затем поднялся.
Слуга ждал за дверью, как и полагается в доме, где распорядок важнее усталости.
- Милорд.
- Ванну.
На лишние слова не было желания. К счастью, их и не требовалось.
Горячая вода быстро наполнила медную купель, пар поднялся к потолку, смягчая утреннюю резкость. Майкл вошёл в воду без колебания, позволяя теплу снять не усталость, которую он игнорировал, а следы вчерашнего дня. Рука скользнула по лицу, задержалась на мгновение.
В памяти слишком много событий за короткое время. И ярче всех не скачка, не финиш. Вальс. Он открыл глаза. Хватит. Не стоит делать простое сложным.
Вода осталась позади так же быстро, как и воспоминание.

Одежда была выбрана без обсуждения: тёмный сюртук, без излишней демонстративности; безупречный по крою жилет; галстук завязан ровно, без малейшей небрежности. Перчатки и трость. Зеркало его не задержало. Он знал, как выглядит.

Завтрак ждал в столовой.
Холодное мясо, хлеб, немного фруктов, кофе и отец. Майкл ел спокойно, не спеша, но и без особого удовольствия. Взгляд четвёртого графа Стерлингтона предвещал беседу.
Газета лежала рядом, всё ещё сложенная. Он развернул её, намереваясь отложить разговор. Строки заскользили под взглядом: колонии, расходы, обсуждения в парламенте, имена, которые вчера ещё звучали в гостиных, а сегодня - в печати. Мир двигался. И, как обычно, делал это не там, где о нём говорили громче всего.
- Нам пора, - прервал тишину отец. - Поговорим в дороге.
Майкл отложил газету.
Карета была подана вовремя.

Лондон уже проснулся окончательно: улицы наполнились движением, шумом, голосами. Грязь под колёсами, крики торговцев, стук копыт - всё сливалось в привычный фон. Он сидел спокойно, не откидываясь, не позволяя себе расслабиться полностью. Взгляд в окно, но не на детали - скорее, сквозь них. Он слушал отца и внутренне соглашался с ним, ничем не выражая это внешне.

Вестминстер

Вестминстерский дворец встретил их так же, как всегда: безразлично. Здесь не было ни восторга Аскота, ни игры салона. Поздравления ещё звучали, но гораздо суше. Здесь были стены, в которых слова имели последствия.
Майкл вышел из кареты, не задерживаясь, оставив последний вопрос отца без ответа, и поднялся по ступеням. У входа он заметил знакомую фигуру раньше, чем тот повернулся. Барон Уортон стоял чуть в стороне, как обычно не привлекая внимания и тем самым привлекая его больше, чем другие. Их взгляды встретились. Короткий кивок - признание того, что действительно имело значение.
- Риверс.
- Уортон.
Майкл любил паузы за их значение, в интерпретации барона они всегда звучали иначе.
- Полагаю, вы выспались, - произнёс барон ровно.
- Достаточно, чтобы не соглашаться с вами, - так же спокойно ответил Майкл.
Уголок губ Уортона едва заметно дрогнул. Они развернулись одновременно и пошли рядом.
Внутри всё было иначе, чем в любом салоне. Голоса ниже, а взгляды острее. Здесь не играли в мнения. Их предъявляли.
Майкл на мгновение задержал взгляд на зале. Слова имеют последствия.
Он сделал шаг вперёд.

Заседание ещё не началось.
В церкви Святого Стефана стоял разрозненный шум, который бывает перед началом заседания. Ещё не разговор, а его предчувствие. Голоса звучали вполголоса, бумаги шуршали, кто-то смеялся чуть громче, чем следовало, чтобы скрыть напряжение.
Майкл стоял, не прислоняясь ни к чему. Рядом Уортон, с обычным сосредоточенным спокойствием, появляющееся у него перед спором.
- Если снова поднимут вопрос о налогах, - негромко сказал Уортон, - я надеюсь, вы не станете защищать это с тем же азартом, что и своих лошадей.
- Мои лошади, по крайней мере, бегут вперёд, - ответил Майкл. - В отличие от некоторых предложений.
Кто-то рядом усмехнулся.

И в этот момент что-то случилось.
Не гром - нет. Не раскат. Звук было коротким. Глухим.
Как будто сам воздух ударили изнутри.
Земля под ногами дрогнула. Не сильно, но достаточно, чтобы тело успело понять раньше, чем разум.
Пауза.
Та самая, что страшнее любого крика.
А затем всё сразу. Кто-то крикнул. Бумаги рассыпались. Где-то в глубине раздался резкий, слишком высокий для приказа, голос.
- Что это было?!
Майкл уже двигался. Он не обернулся на Уортона. Было ясно, что тот рядом.
Они вышли одновременно. Снаружи звук был другим.

Там, где стоял Вестминстерский дворец, воздух изменился.
Запах пришёл первым.
Порох. Пыль. Что-то горячее, обожжённое.
Толпа ещё не сформировалась - она только начинала собираться, но уже двигалась в одном направлении. К Палата лордов.
Майкл не сказал ни слова. Он прибавил шаг. Камень под ногами отдавал иначе. Или это стучало в нём.
В голове не было мыслей. Только имена. Отец. Уилтшир. Хантингдон.
Чем ближе, тем сильнее становился запах. И звук. Ещё не крики. Гул. Сбитый, неровный. Как будто люди не знали, что именно произошло, но уже боялись узнать.
Перед входом стояли люди. Слишком много. Слишком неподвижно.
Кто-то пытался войти, другие - выйти. Никто не знал, куда.
- Пропустите!
Риверс не повысил голос, но перед ними расступились. Они прошли вперёд.
Внутри было темнее.
Пыль ещё висела в воздухе, рассеивая свет.
Где-то осыпалась штукатурка. Почти незаметно, но от этого ещё более угрожающе, что это не всё.

...

барон Макбрайен:

Дуглас Бэйли вскочил так резко, что тяжелое кресло за его спиной едва не опрокинулось. Грохот ударил в грудь, словно кулак великана, и на мгновение весь мир сузился до оглушительной тишины, в которой лишь гулко билось собственное сердце. Запах пороха и свежей известковой пыли хлынул в ноздри, густой, удушливый, пропитанный страхом и разрушением. Белая взвесь медленно оседала на бархатных драпировках, на золотой парче обивки, на тонком кружеве манжет, превращая роскошный зал в призрачное, полутемное пространство, где все потеряло четкость.
Рядом, пошатнувшись, возник виконт Нортон. Дуглас успел подставить плечо и крепкую ладонь под локоть прежде, чем тот потерял равновесие. Их взгляды скрестились – коротко, без единого слова. В этом взгляде не было паники, лишь молчаливое, мужское понимание: сейчас не время для речей. Достоинство оставалось единственным оружием, которое еще не выбило из рук.
Дуглас быстро обвел глазами зал. Лорды метались, словно перепуганные голуби в разоренном гнезде: кто-то вцепился в спинку кресла, кто-то уже стоял на коленях, хватая ртом воздух. Пыль кружилась в лучах свечей, делая свет тусклым и зловещим. Где-то впереди раздался приглушенный звук, и Дуглас увидел, как Кавендиш, еще мгновение назад стоявший неподалеку с привычной надменной осанкой, тяжело осел на пол, словно кукла, у которой внезапно обрезали нити.
Сердце сжалось тревогой, но тело уже двигалось само – спокойно, уверенно, как подобает шотландскому лэрду, даже когда стены дрожат, а воздух полон гула разрушения. Дуглас шагнул вперед, осторожно обходя обломки лепнины, и опустился на одно колено рядом с графом. Он осторожно приподнял голову Кавендиша, поддерживая затылок ладонью, и одновременно следил краем глаза, чтобы не стать помехой для тех, кто пытался выбраться из зала. Пальцы ощутили слабый, неровный пульс на шее лорда – живой, слава Богу.
В ушах все еще стоял звон, звуки доходили глухо, будто сквозь толстое сукно, но Дуглас не позволял себе растерянности. Он видел, как стража уже пробирается сквозь толпу, слышал обрывки команд, приглушенные крики. Внутри бушевала тревога, горячая, почти животная, но снаружи он оставался ровен и тверд, словно гранитные скалы его родных гор. Потому что именно так и должен держаться мужчина его крови – даже когда потолок грозит обрушиться, когда рядом падают лорды, а в воздухе витает запах близкой смерти.

...