Душа Пустыни

Лаура Эдельхардт:

❝Требовать от мира справедливости значит держать в руке нож. Им можно только ударить, но нельзя никого защитить и спасти.❞
Великий из бродячих псов (Bungou Stray Dogs)

По сердцу пирамиды… Южный материк не Темный, на нем тяжелее тянуть магическую энергию иных измерений, но один раз я уже выгорела изнутри, так какая разница. Огромные шестеренки механизмов вращались, стремясь перемолоть все, чего коснутся.
- Воплоти! – проекция колонны, как и знак ведьм, не останавливает. Значит, иллюзия должна быть более материальной. Мир, что подарил священную реликвию, так просто ее заберет? Вы издеваетесь?! Вся медитация ***** кошатине под хвост.
- Ashshaerda! – никогда не звучал язык свитков Темного материка посреди барханов и дюн. Древняя магия более опасна, она жестока, она беспощадна, как и Хранитель Камня. Ей не нужны руны, только концентрированная воля.
- Мастер!..
- Тут сейчас все обрушится!
Ты выбрал нижний уровень, куда пробиться сложнее, чем к среднему, да?
- Affen’assa! – двойной резонанс вполне может расколоть не только пирамиду, но и сам материк до впадин на дне океана, но как-то все равно.
Все миры как один. От последней связки останавливало только одно – она тут всех и похоронит, Кахррраман испытывал каменным прессом, и если к реликвии присоединится концентрированная энергия астральных планов… Телекинезом такой пласт за раз не пробить.
- Так гаснут остатки человечности, - звучит камень голосом Черного Быка. – Есть решения, которые принимает тот, кто должен.
- Ты же понимаешь, что весь мир – единая структура, Кахрраман, и убираешь элемент ее стабильности? Думаешь, если снова придут монстры, они обойдут Южный материк стороной?
- Всегда есть выбор, но не каждый выдержит его тяжесть, - невозмутимость скал говорила в стенах пирамиды.
- У любого механизма есть предохранитель, и ты мог дать им шанс его найти!
Ответом было молчание. И я знаю… просто знаю, что перевесит на весах. Если в чем-то Хранитель Весны был прав – это в том, что выбор делаем не мы. Уже второй Хранитель заставляет испытывать отголоски боли, но Горнило плавило тело изнутри, а каменный пресс Кахррамана дробил то, что осталось. Воздух уплотняется вокруг нашей тройки наверху, и честно говоря, лучше еще раз ступить в кипящее золото. После этой пирамиды придется грабить сенсея еще на несколько бутылок водки. Определенно.

...

Эрл Тайринфер:

Эрл сделал шаг назад и вытянул Райошесс. Белая сталь была безупречно чистой. Клинок, прошедший сквозь века. Святыня, которой доверяли целые армии, на которую молились поколения.
- Оружие существует, чтобы его однажды отдать, - спокойно произнес Эрл.

Эрл наблюдал, как из трещин между плитами поднимаются прозрачные корни. Они не были похожи на растения - слишком древние. Другие. Они оплетали алтарь, уходили глубоко в фундамент и поднимались вокруг них живой клеткой. Запах сырой земли перебил даже холод и пыль камня. Он понял, что она собиралась принять удар вместе с ним.
Эрл вдохнул, перехватил рукоять двумя руками и наотмашь ударил клинком по золотому сердцу алтаря. Райошесс встретился с камнем без звука. Мир словно перестал существовать. На одно бесконечно длинное мгновение исчезли гул механизмов, дыхание, даже стук собственного сердца.
Потом Земля ответила. Ударная волна вошла в него через ладони. Кости хрустнули так, будто их сдавили горы. Руки едва не вывернуло из плеч - казалось, материк решил проверить, кто из них крепче. Ноги по щиколотку ушли в расколовшийся камень. Камень перестал быть опорой и стал противником. Казалось, сама ось мира пытается вырвать Райошесс из его рук. Пол под их ногами треснул, плиты пошли глубокими разломами, камень вокруг алтаря начал плавиться, истекая жидким шлаком. Но поток не разорвал их. Корни Антеи вспыхнули изумрудным светом, натянулись как жилы исполинского дерева. Земля приняла собственный гнев обратно. Сквозь ее тело, сквозь камень, сквозь тысячи переплетенных корней тектоническая ярость уходила вниз, в недра материка.
Эрл чувствовал, как остатки удара проходят через грудную клетку. Сердце пропустило удар... и только потом вспомнило, что должно биться.
Сверху раздался металлический удар - поршни намертво заклинило. Тяжелый рычаг рядом с алтарем со щелчком откинулся назад, освобождая верхний ярус.
В наступившей гробовой тишине раздался тихий, ни на что не похожий звук - словно в нутре многовекового дерева возникла трещина. Райошесс впервые «вскрикнул». По белому металлу клинка побежали бледные, слепые трещины. Благословение Диады начало стремительно угасать, руны тускнели, пока полностью не выгорели. Меч в руках Эрла стал ощутимо тяжелее, превратившись в обычный кусок кованой стали.
Эрл не отпустил рукояти. Простой меч послужит ему так же верно.
Он коротко коснулся плеча Антеи.
Каменный скрежет Кахррамана прозвучал в самих костях Эрла:
- Теперь я понимаю. Никогда твоя сила не была в мече, поэтому его нельзя было у тебя отнять.
Стоило Хранителю договорить, как Райошесс вздрогнул. Сталь снова начала светлеть изнутри. По лезвию, сменяя друг друга, ровным, глубоким потоком побежали чистый белый свет Диады и яростные красные жилы огня Азэрри. Святой клинок вернулся, с благословением Закона Земли.

...

Гаэль Тьюринг:

Двухдневная передышка дала силы не только пострадавшим, но и остальным членам экспедиции. Сам Тьюринг ощущал, как чувство уверенности в своих силах потихоньку возвращается на место. Правда и подозрения, что это продлится до какого-то нового *******, тоже никуда не делось. Но это хотя бы не мешало ему делать свою работу.
Пирамида Кахррамана Тьюринга уже не удивляла. Еще не видя ее, он уже по опыту предполагал, что несмотря на свое величие, она принесет им только лишь беспокойство и новую работу.
Когда семеро привычно скрылись в недрах пирамиды, Гаэль отложил в сторону тубус и занялся разбивкой лагеря. Сегодня ему совсем не хотелось попасть в пещеру и посмотреть, что же за испытания проходят остальные. Здесь за ее пределами было спокойнее и безопасней. Так как Беккет еще не совсем пришел в себя, то Тьюринг первым вызвался в караул. Он обошел их лагерь, немного задержался у верблюдов, проверяя все ли в порядке. Животные беспокойства не проявляли, теперь ГАэль уделял их поведению чуть больше внимания, чем раньше. Вернувшись к костру, занял удобное место, с которого хорошо было как их небольшой лагерь, так и Кахрраман. Им всегда удавалось вернуться без потерь, пусть так будет и сегодня.

...

Зейн Халид Эхнатон:

Священный клинок... Легенда, стертая в пыль ради нас...

Зейн онемел, раздавленный величием того, что произошло внизу. Он наблюдал за падением и возрождением святыни сквозь массивные кованые решетки. Видел, как Эрл Тайринфер, не колеблясь ни секунды, отказался от величия Избранного и пожертвовал Райошессом ради их жизней. Услышав приказ комиссара, Зейн откатился к стене, но не перестал смотреть вниз. В момент, когда Райошесс встретился с сердцем алтаря, мир на секунду оглох. Удар тектонической ярости, который Антея переправляла обратно в недра материка, Зейн почувствовал изнутри. Подземная волна прошла сквозь подошвы его сандалий, ударила по костям и Ядру - словно на него со всей силы опустился кузнечный молот Кахррамана. Монолит пирамиды страшно содрогнулся, будто Черный Бык боднул основание скалы. Массивные решетки ярусов протяжно, со стоном заскрипели, а из пазов посыпалась черная кварцевая крошка.

Поршни Верхнего яруса с ударом заклинило всего в паре локтей от его головы. Плита остановилась. Райошесс вернулся из мертвых. Но Кахрраман не закончил. Пирамида лишь перевела дыхание. Через несколько мгновений с глухим, утробным скрежетом ожил средний уровень. Поршни переключились. Теперь монолитный пресс пошел вниз, угрожая раздавить Остина и Агнию, а у перед ними из плит пола поднялась монолитная стена из черного турмалина. Зейн отшатнулся, неосознанно коснувшись плеча Теодора и едва не налетев на мастера Лауру. На стене проступил барельеф: три фигуры, из последних сил удерживающие рушащийся свод древнего города. Под ними тускло замерцали три каменные чаши, а над ними вспыхнули символы.

Знаки на языке древнего Юга. Зейн прочитал надпись, переводя древнюю вязь для Аспекта Истины:

- Город падает. У тебя есть три опоры, чтобы удержать небо, но ресурсов хватит только на две... - голос юноши сорвался, но он заставил себя продолжить, неосознанно сжимая пальцами фамильный браслет. - Какую опору ты разрушишь ради спасения остальных?

Он перевел дыхание, стараясь мыслями обогнать поршень на среднем ярусе.
- Это... это прецедент времен упадка нашей династии. Испытание Закона.

Он указал на первую чашу, внутри которой загорелось багровое пламя:
- Первая чаша - Закон и Порядок. Наша армия, суды, жесткие правила. Если разрушим ее, Оредеа Зарифф погрузится в беззаконие, но обретет свободу.

Он перевел взгляд на вторую, окутанную лазурным светом:
- Вторая чаша - Знание и Истина. Магия, архивы, школы. Наше будущее, прогресс... без них мы ослепнем и одичаем, как мое племя у высыхающего озера.

Зейн замер перед третьей чашей. В ней пульсировал теплый, золотистый свет, так похожий на жизнь.
- Третья чаша - Жизнь и Кровь. Простые люди. Наш народ, традиции, преемственность поколений. Те, кто просто хочет жить здесь и сейчас.

К их ногам выкатился тяжелый ритуальный молот, вытесанный из цельного мориона. Снизу, со среднего яруса, доносился нарастающий скрежет поршней, готовых расплющить Комиссара и Агнию. Времени не было. Внутренний голос панически закричал: «Выбирай! Ты будущий эмир этой земли, это твой суд! Кем ты пожертвуешь?!»

Зейн поднял тяжелый молот, едва удерживая его двумя руками. Его разум метался от ужаса. Он посмотрел на Теодора, затем на Лауру. Они должны решить единогласно. Его судьба, судьба Южного материка и жизни тех, кто внизу, зависели от этого выбора.

- Нам нужно разбить одну, чтобы спасти Остина и Агнию, - Зейн поднял глаза на спутников, и в его взгляде, лишенном прежней заносчивости, отразилось суровое, взрослое отчаяние. - Чем пожертвуем?

...

Лаура Эдельхардт:

❝—Человечеству не нужна твоя помощь.
— С каких это пор человечество знает, что ему нужно?❞
Люди Икс: Эволюция (X-men: Evolution)

Самоконтроль и глас разума удержал от того, чтобы разломать храм Кахррамана гранями иных миров. Ну, попытаться. Свет Диады вернулся в мир, а я вспоминаю новые слова из тех книжек, «которые не читай». Зеленое сияние Антеи и вспыхивающее снова свечение Райошесса сдвинули рычаг. Знаешь, Черный Бык, не все могут перемолоть твои каменные жернова, я тебя предупреждала. Пол пирамиды содрогнулся и вверх поднялась громада монолита – стена с высеченным в камне барельефом, и в то же время пресс навис теперь над Остином и Агнией. Древний город рушился, осыпался пылью, распадался песчинками, опадал последними листьями умирающих деревьев. Его удерживали три фигуры, под которыми стояли чаши с острыми сколами-гранями из непроницаемо-черного мориона. Стена в магическом восприятии идет волной и на ней словно выжженые в камне, проступают надписи на Taan’o’Zariff.
«Город падает. У тебя есть три опоры, чтобы удержать небо, но ресурсов хватит только на две. Какую опору ты разрушишь ради спасения остальных?»
Первая чаша – «Закон и Порядок»
Вторая чаша – «Знание и Истина»
Третья чаша – «Жизнь и Кровь»
Хммм… Ты как один пушистый и полосатый загадываешь загадки, Кахрраман? Как опора Оредеа Зарифф ты хочешь знать наше видение столпов, что необходимы… Ну, разумеется.
- Уж кто, а маги задаются подобным вопросом, не так ли, Хаос?
- И каждое поколение отвечает так же, как и предыдущие, Кахрраман. Мы видим людей, мы живем среди смертных, и последствия, сотрясающие мир, каждый Род хранит и передает потомкам, чтобы они помнили – люди способны уничтожить себя и без монстров.
- Не сомневался, - фыркает Черный Бык. – Не ты ли говорила, что люди тебя удивляют?
- Говорила. Но удивлять можно по-разному. И, видишь ли, смертные мне безразличны… в основном. А исключения лишь подтверждают правило.
Кахрраман не ответил, только внизу, под ногами, пошел трещинами один из камней.

- Третья чаша, - мой голос звучит спокойно и немного отстраненно. – Человечество без сдерживающего фактора погрузится в хаос, и я говорю не о далеких астральных планах, на которых обитают демоны, они сначала зальют кровью свою страну, потом – все, что вокруг, и в итоге – разрушат сами себя, природный механизм не сдержит их надолго. А если мы убираем вторую чашу – без лекарей, учителей и магов, что удерживают энергетические потоки мира, без знаний и развития – одичают до уровня образцов в розовых ошейниках, станут охотиться каменными тяпками и поклоняться червям. Они не смогут остановить природные катастрофы, а будут приносить им жертвы, и наиболее эффективными в их глазах будут человеческие, лечить раны – тоже не смогут, и либо вымрут, либо уничтожат сами себя. У устойчивой конструкции есть шанс на будущее, и она будет существовать, как и мир в независимости от того, населен он смертными или нет – это могут быть совершенно иные формы жизни. Смертные… слишком склонны к саморазрушению и без ограничений, хотя я их и не люблю, устроят филиал земного ада в Эрриштаре.

...

Теодор Шайергер:

Каменная надпись погасла, оставив после себя лишь тяжёлое молчание.
Теодор долго смотрел на три чаши, не прикасаясь ни к одной из них. Его взгляд медленно переходил от одной к другой, словно он пытался обнаружить в задаче изъян, скрытый смысл или хотя бы намёк на возможность избежать выбора. Но Кахрраман не оставил лазеек. Он требовал не правильного ответа, а приговора.
Когда взгляд Теодора остановился на чаше, посвящённой Знанию, в его лице будто что-то изменилось.
Нет... не страх. Возмущение. Редкое, почти невозможное для человека, которого было так трудно вывести из душевного равновесия. Он резко посмотрел вверх, куда-то туда, откуда, наверное и следил за ними Кахрраман.
— Нет.

Одно короткое слово прозвучало неожиданно жёстко, словно удар камня о камень.
— Даже не думай предлагать эту чашу. Я не позволю.
В голосе не было ни привычной мягкости, ни добродушной иронии, с которой он обычно встречал даже самые горячие споры. Он говорил так, будто сама постановка вопроса казалась ему глубоко несправедливой.
— Знания не роскошь, которой можно пожертвовать ради удобства. Не украшение мирной жизни. Не привилегия сытых времён. Роскошью бывает дворец. Бывает золото. Бывает сытая жизнь. Знания — это инструмент выживания. Именно они научили людей выращивать хлеб вместо того, чтобы умирать от голода. Именно они позволили лечить болезни, возводить стены, выдерживающие осады, предугадывать разливы рек, создавать законы, а не жить по праву дубины. Всё, что мы называем цивилизацией, когда-то началось с человека, который что-то понял... и сумел передать это другим.

Теодор сделал несколько шагов к барельефу, указывая рукой то на рушащийся свод, то на три каменные чаши. Он покачал головой.
— Нельзя уничтожить именно то, что делает возможным существование двух остальных опор! Накормить людей сейчас, а через поколение? Через два? Когда никто уже не вспомнит, как строились плотины, как добывался металл, как лечилась чума, как удерживалась магия? Оставить их заново открывать огонь, заново учиться строить дома, заново искать лекарства от уже однажды побеждённых болезней. Это не спасение. Это приговор будущему. Какая поразительно короткая арифметика! И каждый раз это заканчивается одинаково. Мир откатывается назад, снова платит кровью за ошибки, ответы на которые уже были однажды найдены!

Он замолчал, тяжело переводя дыхание. Так горячо Теодор не говорил, пожалуй, никогда. Все знали его человеком, способным часами терпеливо объяснять, убеждать, искать компромисс. Но сейчас компромисса не существовало.

— Я не стану выбирать между Знанием и Жизнью. Потому что без людей знания некому будет хранить, а без знаний сами люди очень скоро перестанут существовать.
Он медленно провёл взглядом по трём чашам.
— Жизнь — это не просто биение сердца. Это дети, которым предстоит унаследовать наш мир. Это руки, которые будут строить города. Это голоса, которые однажды заговорят на нашем языке. Если уничтожить жизнь, исчезнет то, ради кого вообще существуют закон и истина.

Лишь теперь Теодор перевёл взгляд на последнюю чашу.
— Остаётся Закон...
Он произнёс эти слова с такой тяжестью, словно уже ненавидел собственный вывод.
— Не потому, что Закон менее ценен. А потому, что только его люди ещё способны создать заново. Пока живы те, кто помнит, и живы те, ради кого стоит строить будущее, новый закон можно написать. Возможно, даже лучший, чем прежний. Но без людей писать его будет некому. А без знаний никто уже не вспомнит, каким он должен быть.

...

Зейн Халид Эхнатон:

Слова мастера Лауры ударили наотмашь ледяным, космическим безразличием. Зейн почувствовал, как по его спине пробежал мороз. Она говорила о людях, о его народе, о тех, ради кого его предки положили жизнь, как о временных «формах жизни», легкозаменяемых элементах в безупречной формуле Хаоса. А рядом тяжело дышал Теодор, чей недавний гнев до сих пор вибрировал в воздухе. Мудрец защищал Знание как единственный факел во тьме цивилизации, готовый ради него приговорить к слому Закон.

Зейн стоял между ними с тяжелым молотом в дрожащих руках. Под его ногами, на среднем ярусе, скрежетали поршни, неумолимо сближаясь с головами Остина и Агнии. Времени не было.

Держи лицо, Эхнатон. Маг видит только потоки энергии, Мудрец - только свитки. Ты - правитель. Ты отвечаешь за плоть и кровь этой земли!

- Нет, - Зейн сделал шаг вперед и его голос больше не дрожал. Он звенел убежденностью правителя, пускай пока и без королевства. - Вы оба смотрите на Оредеа Зарифф со стороны, как наблюдатели! А я вырос там, где земля умирает каждый день!

Он повернулся к Лауре, его темные глаза лихорадочно блестели под грязной от кварцевой пыли куфией.

- Вы говорите, что смертные безразличны вам, мастер Лаура? Что мир проживет и без нас? Но для чего тогда этот мир?! Для кого?! Для пустых скал и Великих Слепцов в глубине песков? - Зейн указал свободной рукой на третью чашу, где пульсировал теплый, золотистый свет. - Разбить чашу Жизни и Крови - совершить то, чего Хоррашад не смог сделать за века! Мое племя у высыхающего озера... они дичают, да. Они забыли общий язык Империи, они не умеют читать древние свитки. Но они живут. Они рожают детей, делятся последним глотком воды в бурю и поют песни под звездами! Если мы уничтожим их ради «устойчивой конструкции» пустой земли, то мы ничем не лучше тех монстров, которых вы испепелили той ночью!

Зейн тяжело перевел дыхание. Его связь с землей сейчас громко вопила: Кахрраман ждал от него не абстрактной философии. Черный Бык требовал от последнего принца династии понимания Закона. Юноша повернулся к Теодору, и в его взгляде отразилось уважение, смешанное с горькой решимостью.

- Мудрец Теодор... вы правы во всем, кроме одного. Вы хотите пожертвовать Законом, надеясь, что люди напишут его заново. Но посмотрите на Южный материк! Когда пала наша династия, когда исчез единый Закон, люди не сели писать новые. Они начали резать друг друга за каждый колодец! Без жесткого, нерушимого Закона, без порядка и судов, которые сдерживают животный страх, люди не станут учиться. Они не откроют ваши книги! В хаосе беззакония сильный просто отберет хлеб у слабого, а ученых и лекарей первыми вздернут на столбах, обвинив в бедах!

Зейн подошел к барельефу вплотную. Дух пирамиды давил на плечи, поршни внизу гремели всё ближе. Юноша поднял морионовый молот над второй чашей - «Закон и Порядок». Его браслет звякнули о рукоять, словно прося у Черного Быка прощения.

- Испытание Кахррамана в том, что идеального решения нет. Если мы разобьем Жизнь - спасать будет некого. Если разобьем Знание - мы обречены на вымирание. Но Закон... - Зейн сглотнул подступивший к горлу ком, глядя на Теодора и Лауру. - Закон - это каркас. Это стены дворца Лунной песни, которые я пытался поднять в песках. Они могут осыпаться, но пока живы люди и пока у нас есть Знание, как строить, мы сможем возводить эти стены снова и снова после каждого обвала.

Он занес молот выше, готовый нанести удар, но замер, ожидая их окончательного, единогласного решения.

- Я выбираю сохранить людей и их будущее. Я предлагаю разбить чашу Закона. Мастер Лаура, Мудрец Теодор... Мы должны ударить вместе!

...

Остин Дессен:

Тектонический удар, последовавший за ударом Эрла, едва не вышиб из Остина дух. Вспышка божественной энергии Райошесса, столкнувшаяся с монолитом Каххрамана, отозвалась в костях болезненным хрустом. Решётка под ногами вспучилась, плиты среднего яруса пошли трещинами, а воздух на несколько секунд стал настолько плотным, что его пришлось буквально проталкивать в лёгкие. Остин не отступил ни на шаг, вжимая Агнию к несущей стене. Он закрывал её собой, хладнокровно высчитывая траекторию возможного обрушения потолка. Если бы конструкция Чёрного Быка решила сложиться сейчас, его тело послужило бы лишь кратковременным демпфером, но иного выбора протокол безопасности не оставлял.
На секунду механизм смолк. Сверху донёсся тяжёлый щелчок – блокираторы верхнего этажа сработали, но передышка длилась не более пяти секунд. Скрежет турмалиновых поршней возобновился с новой, удовоенной силой, но теперь этот звук локализовался прямо над головами Агнии и Остина. Потолок среднего яруса – колоссальная гранитная плита – начал медленно, неотвратимо опускаться, выдавливая остатки спёртого воздуха. Счёт снова пошёл на минуты. А наверху, похоже, решили, что времени до пресса достаточно для философской дискуссии.
Остин задрал голову, сквозь зубы вдыхая поднимающуюся каменную пыль. До его слуха долетали обрывки их дебатов: Лаура говорила о равновесии, списывая со счетов человечество, Теодор спорил и предлагал разбить Закон, а молодой эмир уже заносил молот над чашей Порядка, свято веря, что рушащееся здание можно построить заново без несущего каркаса.
Над чашей ПОРЯДКА!
Они собирались сделать выбор. Собирались совершить системную ошибку, которая их всех здесь похоронит. Причём за себя Остин не беспокоился – скорее, за здравый смысл.
– Ладно Зейн, он молод и мыслит категориями своего высыхающего эмирата, – его голос прошил кованую решётку, перекрывая утробный гул опускающегося пресса. – Но вы-то двое должны понимать, что делаете.
Он сделал шаг от стены. Плита над их головами опустилась ещё на десяток сантиметров. Остин выпрямился, глядя на троицу сквозь стальные прутья потолка.
– Разве вы не видели, что случается, когда из замкнутой системы удаляют несущую конструкцию?! Вы серьёзно хотите расколоть один из столпов, на которых держится эта конструкция?

...

Лаура Эдельхардт:

❝— Интересно, сколько там было? Наверное, миллионов десять?
— А сколько это в яблоках?❞
Тетрадь смерти (Death note)



- Видишь, люди находят в своей эмоциональности и нелогичности интуитивные решения.
- Вижу, - слушаю речь Зейна, сплетая в пальцах силовые нити.
Он прав в одном – для него это земля, на которой он родился и вырос, в таких случаях редко бывают объективными. Я не меняю свое мнение – для меня смертные не важны, кроме пятерки, с которыми мы пережили Конвергенцию и переписали основы мира, ради них – да, я даже до древней магии дотянусь. Талеона. Мина… Я до сих пор помню, как она говорила о том, что не боится Разломов и считает себя неправильной. Зейн, Терон и Гаэль… С ними мы прошли по пескам Оредеа Зарифф.
- Даже не будешь завязывать хвост морским узлом?
- Ааааа, Райшшан пожаловался?
Черный Бык ударил копытами по камням. Поршни неуклонно стремились к Остину и Агнии. Нет, поговорю о философии древней магии позже. Сейчас мы должны принять решение вместе.

- Как я и говорила, законы создаются как необходимость, мир должен помнить свою форму – так гласит алхимия. Со временем старые законы заменяют новые. Глава Рода помнит дни, когда те, что записаны сейчас, посчитали бы ересью. Маги живут дольше людей, и могут наблюдать за изменениями, которые для смертных – миг. Через сто лет этот мир изменится до неузнаваемости, через двести его может не быть, если мы уберем одну из несущих конструкций.

Именно, киваю я. Без Седьмой Звезды счет этого мира шел на годы.
- Убери один элемент – и конструкция развалится, неважно какой. Механизм работает, когда он целостен, убери одну из основ – он рухнет. Кахрраман, я знаю, ты меня слышишь. Ты – Тот, кто движет Землю, ты ее опора. Как долго простоит Опора без устойчивости конструкции?
Телекенетический импульс поднимает молот. Направленный удар разносит монолит на расколотые глыбы, от которых я ставлю щиты градации Воздуха. Тут нет лишней чаши, Хранитель Земли.

...

Мина де Шеврёз:

Три дня пути по плану по факту стали пятью. Но тут от нас уже ничего не зависело. То что произошло с Беккетом и Зейном стало очередным потрясением и проверкой.
И хорошо, что Терон смог быстро среагировать и у остальные Аспекты имели силы помочь и спасти.
И тот страус, про которого она подумала, что он просто необходим для их каравана и двух мужчин, с трудом переживших погребенные под песком этой страшно- опасной пустыни и которые ещё одной ногой были близки к тому Свету.
Как только народ стал определяться как поймать и что делать с птицей,
Мина  весело фыркнула, представив себя в погоне за будущим меню на несколько дней:
— А я вообще не представляю, как эту... курицу... ловят. Зато если кто-нибудь сумеет доставить её к костру, обещаю сделать всё возможное, чтобы вечером никто не пожалел о потраченных усилиях.
Обещнулась она как оказалось с горячая.
Как только птицу поймали, оказалось что никто толком не знает , не умеет с ней ничего делать.
- Извини, – сказал Остин птице, доставая обычный охотничий нож. – Ничего личного.
Одним уверенным движением он перерезал страусу горло. Когда всё было закончено, Остин передал тушу Мине.
Девушка некоторое время задумчиво посмотрела на добычу, а потом перевела взгляд на Остина.
– Его... как?..
– Ощипывать, – ответил Дессен.
Мина смущённо улыбнулась.
– Это я поняла... но...
– В первый раз?
Она кивнула.
– У меня тоже, – он спокойно пожал плечами. – Теоретически..
Со стороны неожиданно раздался голос Зейна.
– Я знаю.
Короче, страус Мина разделывала с неописуемым чувством, прислушиваясь к дельным советам принца пустыни и чуть ли не с помощью всех членов экспедиции, включая самого Комиссара .

Для того, чтобы ошпарить этого гиганта было жалко воды и дров.Пришлось драть перья на сухую. Некоторые были очень красивыми. Каким-то непонятным образом девушка вспомнила свою прежнюю жизнь. Шляпки с красивыми перьями и искусственными цветами, платья не из простой ткани, туфельки, в которых нельзя пойти в огород. Да это было давно, очень давно. Тогда и ножом так она не могла
управлять, - кое где с птицы пришлось срезать шкуру из-за того, что часть перьев напросились до конца и другого способа их убрать просто не было.
Странные мысли бродят в женской голове или это только у Мины так происходит, - продолжала размышлять девушка, старательно запоминая вид страус, размеры, чтобы позже зарисовать его поточнее.
Размер желудка страуса восхитил Мину.
- Да только из него можно столько всего на нас всех приготовить, но для болящих они будут полезнее, - радостно сказала сама себе, - счастливо складывая субпррдукты для лечебного супа Зейну и Беккету.

В общем, что только из страуса они не попробовали. Самое нежное мясо, порезанное Миной небольшими кусочками было приготовлено '' шашлыком'', как сказала госпожа Антея, нанизаное на заостренные словно колючки, веточки и зажареное над углями.
И было просто отлично, что птица была большой, иначе два лишних дня в дороге до пирамиды Чёрного Быка были бы только изматывающими, но хорошее питание всё компенсировало.
Всё кроме времени.


Этот пост перенесется в предыдущий

Спасибо всем, что не теряли и доверили самое важное)

Продолжение следует...

...

Остин Дессен:

Солидарность Лаура выразила концентрированным ударом по плите. Прошли две очень долгие секунды, прежде чем сработали стопоры и заблокировали поршни плиты над их головами. Есть. Пока это была лишь вторая галочка в общем протоколе испытания, и теперь дело было за ними. Если учитывать опыт нижнего и верхнего этажей, похоже им тоже предстоит что-то сломать.
Взгляд Дессена остановился на массивном рычаге в сомкнутых каменных руках голема. В этот же момент вибрирующий звук каменных поршней возобновился с новой силой, но локализовался уже в самом низу.
Голос Кахррамана прозвучал не сверху и не снизу – он был в самом камне.
– Приказ неизменен. Мир должен спать. Закон вечен.
Остин сделал шаг к клетке с големом, намереваясь выбить рычаг из камня, и в ту же секунду споткнулся. На него обрушилась не магия. Это было давление самой идеи. Давление Закона. Каменный страж транслировал в его разум не ярость, а абсолютную, нерушимую правоту.
Он остановился. В его голове, подменяя его собственные мысли, зазвучал ровный, безэмоциональный голос Чёрного Быка.
– Ты знаешь цену изменениям.
Перед глазами вспыхнули схемы, расчётные модели, таблицы риска. Красные линии, строки аварийных прогнозов. Яблоки на мостовой и стена чёрной воды за спиной обернувшегося на углу мальчишки.
– Любая система стремится к устойчивости. Южный материк устойчив.
Он посмотрел на плиту. Она двигалась. Медленно. Равномерно. Безупречно. Никаких колебаний. Никаких отклонений. Идеальная работа механизма.
– Он жив. Он сохранён.
– Ты предлагаешь разрушить систему, которая работает.
Мысли ввинчивались в череп с пугающей логичностью. Это был его собственный ментальный код. Остин нахмурился. Нет. Работает... но неправильно. Или... Правильно?
Мысль ускользнула, не успев оформиться.
Кахрраман объяснял спокойно, последовательно. Так, как объясняют очевидные вещи.
– Пробуждение породит войны.
Перед глазами промелькнули – города. Пожары. Разорванные снарядами леса. Обезумевшие животные. Списки погибших. Цена, которую всегда платили люди за любую попытку сломать старый порядок ради призрачного нового.
– Пробуждение породит голод.
Высохшие поля. Очереди за водой. Истощённые детские тела. Измождённые лица.
– Пробуждение породит хаос.
Он видел всё это раньше. На Земле. Слишком часто видел. Слишком близко соприкасался.
– Пока они спят...
Картина сменилась. Тишина. Покой. Никакой крови. Никакой войны.
Никаких решений.
– ...они в безопасности.
Остин почувствовал, что мысли становятся статичными. Словно их кто-то медленно заливал камнем. Он застрял на одной и не мог связать цепочку. Ему стало физически плохо. Ноги налились свинцом, колени подогнулись, и он едва не упал, упершись ладонью в холодные прутья клетки. Воздуха критически не хватало. Давление Каххрамана впрессовывало его в гранитный пол. Рука сама легла на рукоять Эльмарефа, пальцы сжались. Он потянул клинок вверх.
Ничего. Меч остался в ножнах. Он попробовал снова. Безрезультатно.
Эльмареф молчал. Не отвергал – просто... не отзывался.
– Даже твой меч понимает. Воля закончилась.
– Доверься Закону.
Остин сделал ещё один шаг.
Сам не заметив.
Голем не двигался. Он просто держал рычаг. Тысячи лет исполняя приказ. И Остин понял, что понимает его.
Что, если Хранители действительно нашли единственное решение?
Что, если они сделали именно то, что сделал бы любой разумный руководитель?
Изолировали угрозу. Минимизировали ущерб. Зафиксировали систему в состоянии устойчивого равновесия.
Разве... это неправильно?
Гранитная плита опустилась ещё ниже. Там внизу были Антея и Эрл, но мысль о них больше не казалась срочной. Его внутренний чертёж сминался и рвался под тяжестью гранитных плит Каххрамана. Он чувствовал, что ещё немного – и он просто позволит этой пирамиде раздавить их всех. Потому что так... безопаснее. Просто не нужно ничего менять.
Остин медленно обернулся и почти удивился, увидев Агнию. Единственный живой человек среди этого камня. Он долго смотрел на неё, пытаясь ухватить мысль, которая всё время ускользала.
– Агния... – он запнулся.
Никогда прежде ему не приходилось искать ответ снаружи.
– Напомни...
Слова давались с трудом.
– Напомни, зачем мы вообще сюда пришли?

...

Агния Кастос:

Когда Эрл нанёс удар Райошессом, мир вокруг Агнии на одну бесконечную, страшную секунду просто перестал существовать. Вспышка божественной энергии, столкнувшаяся с непоколебимым монолитом Кахррамана, отозвалась в её теле таким ударом, что её собственный Свет внутри груди сжался. Клетка и плиты среднего яруса пошли рваными трещинами, но Агния этого не видела, прижатая Остином к стене. Он закрыл её собой, превращая собственное тело в щит между ней и опасностью. В этой душной, полной каменной пыли темноте, лицом к лицу, Агния слушала тяжелый стук его сердца. Её лицо было прижато к его плечу, не зная куда деть руки, она положила их на его бока. Его хладнокровное спокойствие действовало на неё успокаивающе.
Передышка длилась всего мгновение, а потом поршни снова пришли в движение и теперь уже потолок над их головами начал опускаться. Пресс неумолимо приближался, сантиметр за сантиметром, а сверху, сквозь кованую решётку, доносились глухие голоса Зейна, Лауры и Теодора. Агния молчала. В управлении она ничего не понимала и могла только надеяться, что они примут правильное решение раньше, чем их раздавит.
Остин отошёл, оставив её одну, и, подняв лицо к опускающейся плите, заговорил с тройкой наверху. Он говорил о несущих конструкциях, о системных ошибках, а Агния мысленно умоляла Теодора и Лауру услышать его. И они услышали.

Сверху раздался грохот раскалывающегося камня. Плита над головой Агнии и Остина резко замерла, в считанных десятках сантиметров от их макушек, обдав их новой волной удушливой крошки. Агния судорожно выдохнула.
Механизм Черного Быка не остановился - он просто перенаправил ярость. Через пару секунд плита среднего яруса пришла в движение, опускаясь вниз на головы Антеи и Эрла. Жернова Кахррамана продолжали вращаться и ответ на его новую задачу предстояло найти им.

Пустеющий и подёрнутый гранитной серостью взгляд Остина испугал Агнию сильнее, чем опускающийся под их ногами многотонный пресс. Человек, который был для неё незыблемой, надёжной скалой, сейчас словно превращался в безжизненное изваяние. Его меч не откликнулся. Плечи Остина, готовые, казалось, удержать падающее небо, ссутулились под невидимым, страшным весом чужой, давящей правоты.
У Агнии болезненно сжалось сердце. Каменный Хранитель забирал его разум, лишал воли, подменяя живые мысли мёртвым покоем. Агния сделала шаг к нему. Внутри неё вспыхнуло яростное, чистое несогласие. Безопасность в вечном сне? Покой в могиле? Нет. Это не защита, это смерть.
Она протянула руки и мягко коснулась его лица, заставляя Остина посмотреть на неё. Её голос обрёл чистую силу, легко рассеивая полумрак и утробный рокот пирамиды:
- Ради тех, кто родится после нас, Остин. Ради весеннего дождя и зелёных всходов. Ради людей, которые будут жить на этой земле и даже не узнают наших имён. Жизнь не должна быть идеальной и запертой в клетке, она должна просто... быть. С её болью, радостями и надеждой.
Она видела, что слов слишком мало - камень уже прорастал в его сознание. Тогда Агния шагнула вплотную. Позабыв обо всём на свете, она отчаянно обняла его, прижимаясь всем телом к его застывшей, холодеющей груди. Её руки крепко сомкнулись за его спиной, а ладони, прижатые к лопаткам Остина, вспыхнули ослепительным, тёплым и неистовым Светом. Она вливала в него не просто магию, Агния отдавала ему саму себя - своё женское тепло, своё благословение, чистую, упрямую энергию исцеления. Свет не ломал власть Кахррамана и не мог отменить Закон Чёрного Быка, но он не позволял этому Закону остаться единственным голосом в сознании Остина. Сквозь каменную тишину вновь прорезалось человеческое дыхание, живой голос, прикосновение. То, ради чего вообще имело смысл бороться. Её слова пробились туда, куда не могла дотянуться логика Кахррамана. Где-то глубоко под каменной неподвижностью сознания Остина шевельнулось забытое чувство цели.
Пересохшее, потрескавшееся русло реки наполняется бурной, искрящейся водой. Цветущие луга, умытые тёплым дождём. Смех детей на площади прекрасного города, который сейчас ещё погребён под толщей мёртвых песков. Корабли, которые на всех парусах входят в восстановленный, шумный порт...
Её Свет не спорил и не доказывал - он просто бережно исцелял его окаменевшую душу, напоминая, ради чего бьётся его сердце.
- Очнись, - тихо, умоляюще прошептала она, утыкаясь лицом в его плечо и чувствуя, как под её ладонями его тело наконец начинает оттаивать, возвращая себе жизнь и силу. - Пожалуйста, вспомни. Помоги им.

...

Мина де Шеврёз:

Мина могла сказать, что они добрались до Кахррамана не глядя.
Поменялся сам воздух, став словно морозным и очередной вдох девушка сделала с трудом.

Пирамида высилась как скала, подавляя древней словно равнодушной мощью.
Морион и черный турмалин, создающие низкий, вибрирующий гул. От которого внутри словно всё дрожит.
Из расщелин вокруг сооружения с шипением бьют струи пара, из-за которых лагерь придется ставить дальше.

Мина старательно, но быстро, что с каждым днём становится легче, записывала и зарисовывала.

Открылись врата, не позволяя группе долго раздумывать, заставляя зайти Аспектов, а остальную часть остаться ждать и надеяться на их счастливое и скорое возвращение.

Разбивка лагеря стала уже настолько привычным делом, что даже не нужно было что-то говорить.
Но эта тишина заставляла больше думать. А в минуты, когда другие, рискуют собой, не рождались весёлые мысли.
Вот именно сейчас она вспомнила разговор с Тероном, после происшествия с эмиром и Беккетом.
Он тогда спросил её:
– Как держищься? - . Сегодняшний день был тяжелым. Я думал, что мы потеряем их. Зейна и Беккета. Когда песок сомкнулся над ними, я ничего не мог сделать. Просто стоял и смотрел. И я ненавижу это чувство – когда ты не можешь ничего изменить.
- Да я нормально, - просто сказала, стараясь не сбить.
Мина понимала, что мужчине нужно было выговориться, да и как-то по другому помочь кроме как выслушать ведь и не могла. Поэтому слушала внимательно, хоть старалась и не смотреть в лицо, чтобы своим смущение, а она после поцелуя стала смущаться.
– Ты знаешь, – сказал он, – я ведь не думал, что все будет так. Думал, что мы просто пройдем через пустыню, найдем эти пирамиды и вернемся. Я не думал, что буду бояться за людей, с которыми знаком всего несколько недель. Но сейчас я боюсь. За каждого из нас. За тебя, за Тьюринга, за тех, кто в лагере.
Во взгляде мужчины хоть и был страх, но Мина видела и теплоту, и желание защитить.
Всё-таки нужно стараться не заглядывать так в его глаза , ведь тогда она может слишком много показать в своих, - решила девушка,
А Терон продолжил, пытаясь выглядеть ироничным:
– Ты только не говори никому, что я такое сказал. А то я испорчу свою репутацию циничного торговца.
Он тогда усмехнулся, и ушёл не дожидаясь её ответа, а он у неё был.
- Я тоже боюсь за каждого из нас, - прошептала она, смотря в след мужчина, - а за тебя стала бояться больше, чем за себя саму.
И вот теперь она все думала и думала. И как бы она хотела уметь так легко говорить, то что хочется сказать и не думать нужно это говорить или стоит молчать.

Терон справившись со своей работой, присели у огня, рядом с хлопочущей Миной.

И когда тишина вокруг стала слишком плотной, он спросил:
- Не хочешь чаю,? - Явно чтобы избавиться от тишины и беседы с самим собой.
- С удовольствием, - согласилась девушка, - Сейчас поставлю воды на нас , чтобы ждалось легче и думалось меньше.
- Терон, у тебя большая семья, - наливаю воды в котелок, спросила она мужчину, и не удержавшись, - Много человек тебя дома ждут из экспедиции?


И вспомнив, что так и не достала из вещей бутыль с травяной алкогольной настойкой, предложила:
- Если кто пожелает,
могу ддобавить по десять капельку в кружку лечебного настойки, там несколько трав имеют успокоительный эффект.

- Вот мне интересно, что вы будете делать, когда наша экспедиция счастливо закончиться? - спросила она у пьющий чай.- Или вы считаете, что так далеко загадывать нам нельзя?

Потом было приготовление ужина. Мина поняла, что лучше всего после такого едят не кашу, а похлебку. Она чуть жиже, усваивается и согревает лучше. Вот и сегодня варила похлебку.
Варила и всё беспокойнее поглядывая на пирамиду.

...

Остин Дессен:

Голос Агнии не перекрыл рокот Кахррамана - он прозвучал рядом. Остин слышал сразу две правды. Одна, гранитная и слепая, давила в череп изнутри: «Не меняй ничего. Покой идеален». Другая, горячая, пахнущая весенней мокрой травой и живым человеческим теплом, лилась через ладони Агнии, через её тело: «Жизнь должна продолжаться. С её болью, радостями и надеждой». Это не был спор логических абстракций. Это была битва за право дышать. Благословенный, исцеляющий Свет не ломал древнюю структуру Чёрного Быка – он заполнял трещины в каменеющей душе Остина, возвращая руслам рек воду, а выжженным площадям – детский смех и шум портовых городов.
Остин глубоко вздохнул. Пальцы, ещё секунду назад казавшиеся чужими и негнущимися, обрели прежнюю чувствительность. Текстура ткани её платья, отчаянная хватка её рук, шёпот у горла – всё это сработало как заземление для перегруженного процессора.
Внутренний таймер возобновил отсчёт. На нижнем ярусе многотонная плита вот-вот раздавит Эрла и Антею, но теперь Остин точно знал, где в безупречной архитектуре Кахррамана заложена системная ошибка.
Он бережно сжал запястья Агнии, без слов давая понять: «Я здесь». Короткий, прямой взгляд в её глаза, с не требующим лишних слов признанием. Она вернула его с края бездны. Теперь он сделает свою работу.
Остин развернулся к клетке голема, и его плечи распрямились, сбрасывая остатки оцепенения.
– Закон существует не ради самого себя, – голос Дессена обрёл прежнюю непреклонную решимость. – Он существует ради жизни. И если Закон перестаёт её защищать...
Пальцы уверенно обхватили рукоять Эльмарефа. На этот раз меч подчинился сразу. Чистая сталь вспыхнула в полумраке тёплым отблеском.
– ...значит, пришло время изменить Закон.
Остин в два широких шага пересёк зал и остановился перед монолитной плитой алтаря. Теперь, когда влияние Хранителя ослабло, он наконец понял, почему направляющий паз в древнем механизме оставался пустующим. Кахрраман ждал не покорности. Он ждал того, кто окажется готов принять на себя ответственность изменить Закон.
С глухим звоном Остин вставил лезвие Эльмарефа в пустующий паз. Сверху и снизу донёсся протяжный, конвульсивный скрежет гидравлики, и всё стихло. А в следующее мгновение руны на стали вспыхнули старым золотом. Золотые нити потянулись из точки соединения, стремительно разбегаясь по древнему камню пирамиды. На гранитных стенах, ярус за ярусом, начали детонировать и загораться символы Южного языка. Порядок не разрушался - он дополнялся. Между древними строками возникали новые, а старые символы меняли значение. Закон оставался Законом, но теперь вновь служил жизни, а не её остановке. Остин неподвижно стоял у алтаря, удерживая рукоять меча, пока древний Закон принимал выраженную им волю. После он плавно вытащил Эльмареф из паза.
Все прессы и плиты ушли обратно в свои потолочные пазы, освобождая узников всех трёх уровней. Металлические решётки между этажами с лязгом раздвинулись, объединяя пространство.
Из поднявшейся пыли и серого тумана в центр объединённого зала медленно выступил сам Кахрраман. Огромный каменный Бык. Его древняя, монолитная фигура казалась воплощением силы и покоя.
– Тысячи лет я охранял Закон, – прогремел голос Хранителя. – Сегодня вы напомнили мне, ради чего он был создан. Пока существует жизнь, он обязан служить ей. Сегодня Закон изменился.
Кахрраман медленно склонил массивную голову. Между его исполинских, покрытых рунной вязью рогов тускло и маняще запульсировал крупный Чёрный Опал.
Остин шагнул вперёд и уверенным движением забрал артефакт.

...

Теодор Шайергер:

Короткий окрик Остина прорезал гул каменных жерновов неожиданно отчётливо. Казалось невозможным, чтобы человеческий голос сумел перекрыть тяжёлое дыхание древнего механизма, однако именно так и произошло. Слова комиссара не растворились в рокоте поршней, не затерялись среди скрежета гранита. Они ударили точно в ту невидимую точку, где всего несколько мгновений назад Теодор с таким трудом выстроил собственную цепочку рассуждений.
«...Вы серьёзно хотите расколоть один из столпов?..»

Ладонь, уже готовая лечь на рукоять ритуального молота, замерла сама собой. Нет. Нет, он как раз не хочет. Но ведь должен?
— Я понимаю... — произнёс он негромко, не столько отвечая Остину, сколько продолжая собственную мысль. — Если существует возможность не разрушать ни одну из опор, её следует искать до последнего. Но ведь такой возможности нет?

Где-то далеко внизу продолжали надсадно работать древние механизмы, отсчитывая последние мгновения до гибели тех, кто оказался уровнем ниже.
Что-то мешало поставить в этих рассуждениях последнюю точку. Совсем крошечная мысль. Настолько тихая, что её почти заглушал грохот Кахррамана. Почему он ни разу не усомнился в том, что древний Хранитель действительно требует сделать этот выбор? Он так увлёкся поиском ответа, что ни разу не спросил себя, имеет ли право существовать сам вопрос.
Ответ пришёл раньше, чем успела родиться новая мысль. Глухой удар прокатился по всему залу, отдаваясь в груди тяжёлой каменной волной. Теодор вздрогнул и резко обернулся. Молот Лауры обрушился, но не на одну из трёх чаш. Он обрушился на саму задачу. Монолит дрогнул, покрываясь сетью глубоких трещин, словно древняя пирамида впервые за тысячи лет услышала не тот ответ, которого ожидала. Оглушительный треск раскалывающегося камня смешался с рёвом древних механизмов, а затем... всё изменилось. Поршни остановились.

Теодор ещё несколько мгновений неподвижно смотрел на рассыпающийся барельеф. Всё это время он искал самый верный ответ внутри предложенной задачи. А вопрос был в другом. Отвергнуть сам выбор как невозможный.
Наверное... именно этого и ждал от них Чёрный Бык.

Пол под ногами вновь ощутимо дрогнул, а затем тяжёлый, мерный рокот поршней неожиданно переместился ниже. Кахрраман не закончил испытание. Он лишь передал его дальше, словно гигантский механизм действительно перемалывал не камень, а человеческие убеждения. Теодор шагнул к самому краю решётки. Сквозь густую пыль и переплетение массивных балок нижний ярус просматривался плохо. Отсюда невозможно было различить лиц, невозможно было разобрать слов. До него долетали лишь отдельные звуки, безнадёжно тонувшие в гуле ожившей пирамиды.
Он видел Остина. Точнее, человека, которого сначала едва узнал. Комиссар стоял неподвижно, словно сама тяжесть древнего Закона медленно вдавливала его в каменный пол. Даже отсюда было заметно, насколько непривычной казалась эта поза. Остин всегда производил впечатление человека, способного выдержать любой удар, однако сейчас с ним что-то происходило. Невольно Теодор крепче сжал холодные прутья решётки. Что бы ни происходило внизу, помочь он не мог. Оставалось лишь смотреть.

В следующее мгновение рядом с Остином вспыхнул знакомый, тёплый свет. Агния. Её свет удивительным образом казался почти домашним — словно среди холодного каменного мрака вдруг распахнулось окно, впуская запах весеннего дождя, молодой травы и далёкого солнца. Теодор видел лишь силуэты. Как золотистое сияние, ещё мгновение назад едва заметное, постепенно окутало их обоих мягким живым ореолом.
Прошла, казалось, целая вечность. И вдруг Остин выпрямился. Он уверенно подошёл к древнему механизму. Затем меч, сверкнув короткой золотистой вспышкой, вошёл в пустующий паз. По пирамиде прокатился глубокий, вибрирующий гул.
Сначала изменился звук. Рокот постепенно стихал, теряя прежнюю ярость. Огромные поршни один за другим медленно уходили вверх, возвращаясь в свои многовековые гнёзда. С протяжным металлическим стоном тяжёлые решётки дрогнули. Затем древние механизмы нехотя пришли в движение, разводя кованые прутья в стороны и вновь соединяя разделённые ярусы в единое пространство.

Теодор медленно отпустил холодный металл. Лишь теперь он по-настоящему почувствовал, насколько сильно всё это время сжимал пальцами решётку. На ладонях осталась чёрная кварцевая пыль. Он машинально стряхнул её, словно только сейчас окончательно возвращаясь в настоящий момент.
Из оседающего марева, заполнявшего огромный зал, начала проступать исполинская фигура. Чёрный Бык двигался неторопливо, и каждый его шаг отзывался глубоко под землёй, словно сам материк узнавал поступь своего древнего Хранителя.
Когда Остин сделал несколько шагов вперёд и принял мерцающий Чёрный Опал, Теодор невольно улыбнулся. Ошибаясь и исправляя друг друга, но сегодня они снова сумели сделать невозможное. Закон перестал существовать ради самого себя.

Когда последние отголоски древнего механизма окончательно растворились в тишине, экспедиция молча направилась к выходу. Первым навстречу им дохнул прохладный ночной ветер. После неподвижного, тяжёлого воздуха пирамиды он показался почти невероятным. Теодор невольно остановился на пороге, глубоко вдохнув полной грудью. Пустыня изменилась до неузнаваемости. И далеко впереди, словно маленькая земная звезда, уверенно горел костёр их лагеря. Маленький и удивительно родной.

Их заметили ещё издалека. Терон поднялся первым.
— Вернулись... — только и сказал он, словно других слов сейчас и не требовалось. Рядом уже улыбался Гаэль.
— Вернулись, — тихо ответил Теодор.
И неожиданно понял, насколько приятно произносить это простое слово. Возле костра хлопотала Мина.
Увидев всех сразу, она облегчённо всплеснула руками и почти сразу принялась поправлять котелок, торопливо раскладывать миски, проверять чайник, словно всё это время только и ждала момента, когда наконец сможет заняться самым обычным, самым правильным делом на свете — накормить тех, кто вернулся.
— Ужин ещё горячий... — немного смущённо проговорила она, украдкой оглядывая уставшие лица. — Может быть... добавить в чай немного капелек настойки?

Все рассмеялись. Теодор осторожно опустился возле костра, протягивая ладони к живому теплу пламени. Принял из рук Мины кружку с горячим чаем.
Над тонкой струйкой пара едва уловимо пахло пустынными травами.

Любезная моя Талеона,

Сегодня вечером, когда мы вернулись в лагерь, Мина долго и настойчиво пыталась убедить всех выпить её успокоительную настойку. Представляю, как же мы выглядели. И, признаться, спорить с ней почему-то не захотелось.

Я, к сожалению, упустил уникальную возможность научиться охотиться на страусов. Впрочем, думаю, это не самая большая потеря в моей жизни. Зато, когда мы благополучно вернёмся домой, я непременно куплю тебе самые красивые перья для новой шляпки.

Обнимаю тебя, родная.
Спокойной ночи.

...