Александра:
Дорога от «Стрелки» до дома растворилась в густом, теплом тумане, что окутал ее сознание. Саша не помнила улиц, светофоров, поворотов. Она существовала в узком пространстве салона машины, где границами мира были плечо Алекса, к которому она прижалась виском, и его рука, лежащая на ее колене. Каждое микроскопическое движение его пальцев - легкое постукивание, медленное поглаживание - отзывалось в ней глухим, ритмичным эхом где-то в самом низу живота.
Саша была оголенным нервом. Кожа под одеждой горела, будто ткань натирала не тело, а открытую рану. Шум двигателя и радио были далеким, бессмысленным гулом. Единственными реальными звуками были дыхание Алекса и шорох ткани, когда он слегка поворачивался к ней. Его запах - смесь вечернего воздуха и чего-то сугубо мужского, заполнял легкие, заменяя кислород. Она хмелела от него без всякого алкоголя.
Алекс разбудил ее. Это было не громко, не явно - тихо, как щелчок выключателя в дальней комнате, который вдруг зажигает свет там, где, казалось, всегда было темно. И Саша, столкнувшись с этим внезапным, не согласованным с ней внутренним движением, не растерялась. Она насторожилась. Это чувство, теплое и щемящее, было не просто неожиданным - оно было опасным. Оно пахло потерей контроля, а контроль был ее крепостью.
Она не стала гнать его прочь истерично. Саша сделала иначе. Взяла его, это смутное волнение, в белые перчатки своего анализа и препарировала под холодным светом разума. Эффект новизны, игра гормонов, естественный всплеск интереса к яркому, непохожему на других человеку. Учащенный пульс - просто реакция на стресс съемок. Притяжение - всего лишь эстетический отклик. Она перевела язык инстинктов на сухой, четкий язык фактов, и он сразу стал меньше, безопаснее, почти безобидным. Голова быстро вынесла вердикт. Думать - безопасно. Чувствовать – рискованно. Быть увлеченной значило отдать часть своего спокойствия в чужие, ненадежные руки.
И Саша послушно, почти с облегчением, упаковала этот первый, робкий толчок жизни в герметичный контейнер рассудка, завинченный крышкой «нецелесообразно». Тело могло что-то там лепетать, но последнее слово всегда оставалось за головой. А голова сказала: «Стоп. Наблюдай, но не впускай».
Именно поэтому Саша поцеловала его. Вернуть долг, поставить точку, утолить то самое, теперь уже полностью обезвреженное, интеллектуальное любопытство. Контролируемо. Без угрозы для крепости. Так ей казалось.
Машина наконец остановилась, Алекс открыл ей дверь и холодок ночного воздуха обжег ее горячую кожу. Она вышла, и ее ноги на мгновение подкосились - не от слабости, а от того, что земля под ногами снова стала твердой и требовала включения в реальность. Алекс взял Сашу за локоть, и его прикосновение, такое простое, вновь ударило током.
Подъезд. Лифт. Квартира. Дорога закончилась. Теперь начиналось что-то другое.
Когда Алекс прижал ее к двери, весь мир стал его губами, его дыханием и тяжестью тела, вдавливающей ее в дерево. Его поцелуй был не вопросом, а утверждением, и она ответила на него той же монетой - губами, приоткрывшимися в первый же миг, языком, встретившим его без колебаний. Лай Басти вырвал их из этого вакуума. Саша почувствовала, как тело Алекса на мгновение замерло, а затем в его объятиях проскользнула легкая вибрация - смех. Его вопрос о «парне» рассмешил ее, и смех этот вышел теплым и естественным. Саша смотрела, как Алекс договаривается с собакой - быстро, без суеты, с легкой иронией в голосе. И Басти считав общий настрой, ушел к себе на лежанку.
Алекс избавил ее от топа, его ладони легли на грудь не стыдливо, а сразу, твердо и тепло. Его новый поцелуй был еще более требовательным, и Саша чувствовала, как под его ладонями загорается ее кожа. Ее руки под его футболкой не исследовали, а цеплялись, пальцы впивались в мышцы спины, ощущая их напряжение при каждом движении. Он расстегнул ее юбку, и ткань, соскользнув, оставила кожу открытой для прохладного воздуха, отчего каждое следующее прикосновение становилось еще ярче.
Его опускание на колено было неожиданным и невероятно интимным. Его ладони провели по Сашиным ногам снизу-вверх - медленно, оставляя за собой след из мурашек. Саша чувствовала взгляд Алекса на себе, на каждом сантиметре обнаженной кожи, и это возбуждало сильнее любого прикосновения. Снятие туфель было обрядом, освобождением. Когда Алекс поднялся, и их кожа наконец соприкоснулась, ее губы сами нашли его грудь, и она услышала, как его сердце бьется прямо под ее ухом - бешено, громко, как барабанная дробь.
Он поднял ее на руки легко, и Саша в ответ впилась губами в его шею, в место, где пульсировала жилка, чувствуя солоноватый вкус его кожи. Ей необходимо было ощутить этот вкус. Укус в плечо был не игрой, а инстинктивной реакцией на это головокружительное ощущение, быть желанной до такой степени.
На кровати Алекс был уже другим - медленным, внимательным, но от этого напряжение только росло. Саша чувствовала его губы и язык на своем животе, чуть выше резинки трусиков, заставляя все ее тело выгнуться в немой мольбе. Каждый поцелуй, каждое движение его ладоней по бедрам было истязающе медленным. Она видела его взгляд, полный того же вожделения, что клокотало и в ней, и это знание лишало остатков терпения.
- Ты меня убиваешь, - качнул головой Алекс.
Саша ответила движением - выгнулась, прижалась ближе, словно подтверждая: «Убиваю. И щадить не собираюсь».
Когда Алекс, наконец, стянул с Саши последнюю преграду, воздух коснулся ее самой чувствительной кожи, и она увидела, как его глаза темнеют, глядя на нее. И вот его пальцы внутри. Один, затем два. Ее тело выгнулось само, глубоко и беззвучно, втягивая его пальцы внутрь, давая ему понять без слов всю степень своей готовности и жажды. Ее дыхание превратилось в прерывистые, хриплые вздохи. Ее руки, уже не просто державшие его, потянули его вниз, к себе, требуя большего, требуя всего. Она видела, как его лицо искажается от наслаждения при виде ее реакции, и это зрелище было для нее сильнейшим афродизиаком.
В этот момент она сама действовала. Ее рука соскользнула между их тел, твердо обхватив его, ощущая всей ладонью его напряжение, его пульсацию. Ее движение было не нежным, а уверенным и требовательным, зеркальным отражением того, что он делал с ней. Ее губы нашли его рот в поцелуе, который был уже не диалогом, а общим, жадным захватом воздуха.
- Хочу тебя… - выдохнула Саша, почти неслышно, не как просьбу, а как признание.
Когда его рука потянулась к тумбочке, мир не остановился - он сосредоточился в звуке рвущейся фольги. Резкий, сухой шелест в тишине, наполненной их тяжелым дыханием. Саша приподнялась на локтях, и ее взгляд прилип к его пальцам, еще влажным от ее тела.
Их взгляды встретились в тот миг, когда он закончил раскатывать латекс. В его глазах не было вопросов - только тихое, абсолютное намерение. «Иди ко мне», - сказало это молчание.
Прежде чем она успела что-то понять, ладони Алекса обхватили ее бедра. Не просто коснулись - взяли в полное владение. Пальцы Алекса, теплые и твердые, впились в ее плоть, и мощным, плавным движением он притянул Сашу к себе, сдвинув вниз по простыне. В этом не было грубости. Была неоспоримая, властная нежность, которая заставила ее сердце упасть куда-то в пятки, а живот сжаться от спазма чистейшего вожделения и полного доверия. Она отдалась этому движению, ее тело стало податливым и готовым.
И он вошел в нее.
Сначала это было не проникновение, а медленное растворение границ. Давление, которое наполняло, растягивало, перестраивало Сашу изнутри. Она чувствовала каждый микрон продвижения Алекса, как будто он впечатывал в нее самую суть своего существа. Боль? Нет. Это было ошеломляющее чувство правильности, как будто найденная, наконец, недостающая часть. Ее губы разомкнулись в беззвучном крике, дыхание застряло. Она не могла оторвать от него глаз, видя, как и его лицо искажает та же смесь благоговения и муки.
Начало было медленным, бесконечно глубоким. Каждый толчок был будто вопросом, на который тело Саши отвечало беззвучным «да» ее внутренними спазмами. Саша чувствовала не просто физическое трение. Она чувствовала жар кожи Алекса, биение его сердца сквозь грудную клетку, тонкую дрожь в его мускулах, которую он пытался сдержать. Ее руки обвили его шею, не чтобы удержать, а, чтобы чувствовать каждый его вдох, каждый стон, рвущийся из его горла.
Но пламя, тлевшее так долго, не могло гореть ровно. Его ритм изменился. Стал настойчивее, требовательнее, отчаяннее. Глубокие толчки сменились более частыми, жадными, будто Алекс пытался достичь самой ее души. И Саша ответила ему полной мерой. Ее бедра вздымались навстречу в идеальном, инстинктивном резонансе. Ее ноги крепче сомкнулись на его пояснице, пятки впились в спину Алекса, притягивая его глубже с каждым движением, стирая последние иллюзии о том, где заканчивается Алекс и начинается Саша.
Это был не акт подчинения. Это было добровольное, полное крушение всех берегов.
Звуки, которые Саша издавала, больше не принадлежали ей. Это были хриплые, надорванные стоны, его имя, сорвавшееся с губ не как ласка, а как молитва или проклятье. Каждое новое проникновение зажигало в Саше новый нервный узел, пока все ее тело не превратилось в единый, пульсирующий орган наслаждения, готовый взорваться. Саша смотрела в глаза Алекса, и ее зрачки, наверное, были черными бездонными колодцами. В них не было ни команды, ни просьбы. Только зеркало его собственного желания, умноженное втройне. Она принимала его. Все. Каждую частичку его силы, его тяжести, его стремительного ритма. И в этом принятии была не пассивность, а величайшая активность ее жизни - активность полного самоотречения.
Она видела, как тает его контроль. Видела, как его веки дрожат, как губы искривляются в немой гримасе, как в его глазах разгорается тот же всепоглощающий пожар. Это зрелище, власть над экстазом Алекса, стало последней каплей. Волна подступила неожиданно и смыла все. Это было не излияние, а внутренний взрыв. Ее тело выгнулось в немой, бесконечной судороге, мир померк, и на миг она перестала существовать, растворившись в ослепительной белизне чистейшего чувства.
Стон Алекса, глухой и сорванный, донесся до нее будто сквозь толщу воды, когда он, наконец, обрушился на нее всем своим весом, а его финальные, конвульсивные толчки выплеснули в нее всю его суть. Они застыли - сплетенные, изможденные, мокрые от общего пота.
Ее рука, слабая и нежная, провела по его мокрой спине, чувствуя бешеную скачку его сердца. Ничего не нужно было говорить. Все было сказано языком кожи, дрожью, этим взаимным, полным саморазрушением и возрождением. Они сгорели в этом огне дотла. И в этом пепелище, под его тяжестью, она нашла невиданный прежде покой и абсолютную, безоговорочную полноту.
Лиза:
Мама ушла через два дня.
Тихо и безболезненно. Но ее смерть затмила для Лизы не только события прошедшей недели, но и всех предыдущих двадцати лет жизни.
Лизе очень повезло – она почти ни на минуту не оставалась наедине со своим горем. Вокруг всегда были люди, готовые поддержать: Ира, Галя, Лена, тетя Катя, ребята из Ансамбля и, неожиданно, Аркадий. Его шутливые сообщения в мессенджере, а потом и звонки с рассказами о проделках маленького Цахеса разгоняли темноту, поселившуюся в душе Лизы.
Благодаря Борису, Лиза смогла устроиться костюмером при Ансамбле: в хореографы не взяли бы без образования, а для продолжения танцевальной карьеры необходимо было прийти в форму. Три года простоя – это очень большой срок в сфере, где пенсия наступает уже в тридцать шесть лет. Зато, официально числясь сотрудницей Дворца творчества, Лиза получала неограниченный доступ к репетиционной базе и могла тренироваться вечерами, после окончания занятий у учеников.
Постепенно Лиза начала замечать краски окружающей жизни и даже перемещаться не только по маршруту дом-Дворец творчества-магазин. Когда однажды Аркадий предложил ей познакомиться с Цахесом лично и узнать, каков на самом деле ритм ночной столицы, она согласилась.
Цахес оказался очаровашкой с милой мордочкой и очень умными глазами. Знакомство прошло на высшем уровне: как воспитанный кавалер, Цахес не стал слюнявить лицо девушки языком, а лишь аккуратно ткнулся влажным носом в щеку. Он сидел в переноске, высунув голову наружу, и выглядел так, словно именно он будет вести мотоцикл по московским улицам, среди мелькающих вокруг деревьев и домов.
Аркадий помог Лизе застегнуть шлем, и она, доверившись его умению водить точно так же, как когда-то он доверился ее умению танцевать, перекинула ногу через блестящий бок байка, обвив руками крепкий торс парня.
Мотоцикл летел по дороге, превращая привычную панораму в расплывающийся перед глазами набросок реального мира. Ветер дергал пряди торчащих из-под шлема волос, бросал в лицо запахи бензина, разогретого асфальта и фастфуда из окружающих дороги забегаловок, но иногда, когда приходилось немного притормаживать, Лиза ощущала легкий аромат прогретой на солнце кедровой смолы и кофейных зерен, исходящий от самого Аркадия. И ей почему-то казалась, что именно так должна пахнуть надежность.
Захар:
Эпилог
Остановившись около зеркала, Захар облокотился на раковину и посмотрел на себя в отражении. Краснота щёк была вызвана аллергической реакцией на алкоголь, расширенные зрачки и дрожь в пальцах… Захар не мог точно описать все чувства, что водили хороводы внутри, но именно они были причиной его нынешнего состояния. Он был встревожен как пчелиный улей, в который забрался медведь.
Оттолкнувшись от раковины, Захар включил воду и подставил под нее ладони. Левое плечо отозвалось тупой болью. Стерпит. Вода касалась пальцев и убегала, прячась в круглом сливе. Захар сложил руки лодочкой и плеснул себе на лицо. Брызги попали на волосы, шею и воротник рубашки. Капли потекли по груди. Фыркнув, встряхнул челкой и улыбнулся себе. Кажется, у него началась белая полоса. С деньгами теперь все спокойно, с работой может удачно срастись, а тишина в личной жизни не давила. Давала время, чтобы сделать правильный выбор. Единственное, что могло испортить настроение – отношения с родителями. Но здесь ключевое – «могло». Он уже достаточно самостоятельный и взрослый, чтобы при желании создать собственную семью, где он станет примерным мужем и любящим отцом. Пока же ему хватало друзей и знакомых, количество которых увеличилось в последние дни. Тоже благодаря шоу. Прожив эту маленькую жизнь длиной в 5 дней, Захар отпускал её, чтобы продолжить путь в настоящей.
Вернувшись к столику, Богров увидел чужие танцы и поцелуи, понял, что ему больше нечего здесь делать. Попрощался со всеми, пообещал Алексею позвать на съемки клипа, если, а точнее, когда, тот случится, и вышел из бара. Не забыл забрать телефон с трехзначными цифрами оповещений.
Московская ночь сразу окутала прохладой и свежестью, обняла за плечи. Заказав такси (теперь он мог себе позволить), Захар смотрел на небо и размышлял о том, что будет ждать его впереди. Уже через несколько часов нужно приехать в офис отца, чтобы начать «отрабатывать» долг в 300К, заплатить еще за месяц аренды студии, скинуть ссылки Алексу. В течение недели надо найти риэлтора, чтобы купить «двушку» в одном из спальных районов и уложиться в половину выигрыша, подать документы в ВУЗ, должен успеть подготовиться и сдать экзамены, отправить пожертвование, а также съездить в Петербург. Во время вечеринки мама написала, что хотела бы поговорить, поздравила с днем рождения и выигрышем. Возможно, ей просто нужны деньги, но есть шанс, что она наконец поняла – у нее есть сын.
Подъехала машина, Захар сел в нее и прикрыл глаза. Заснуть не дал водитель, узнавший его по участию в шоу. Оказалось, что шофером той самой маршрутки был его брат, которого тоже зацепило популярностью и потому не уволили. Захар был рад это слышать.
В студии было всё так же, как когда уходил. Только он был уже другим. Трансформация произошла, пусть за нее по-своему пришлось заплатить. Захару больше не хотелось тратить силы, время, деньги на иллюзорный успех. Он больше не был готов размениваться на вещи, которые не совпадали с его ценностями и решениями. Его больше нет для тех, кому он не нужен или кому нужен ради собственных выгод. Он повзрослел.
Поставив будильник, Захар лёг в кровать и московская ночь запела ему колыбельную. Она была тихой как белый шум для младенцев, но наполненной как набережные.
Александр:
Учитывая все обстоятельства и его отъезд на следующий день, между ними мог быть только one-night-stand. Алекс понимал это. Саша, наверное, тоже. Он понимал также, что утром будет сожалеть. И дело совсем не в Саше, а в самом бездушном акте, после которого нечего сказать друг другу, что делает расставание неловким. И всё же такие ночи случаются. Для человека, который не может позволить себе серьёзные отношения, это чуть ли не единственный способ получить сексуальную разрядку.
Эта ночь была другой.
Утро наступило. Сожаление не пришло. Только удивление от того, что нет ни неловкости, ни желания поскорее уйти – только Саша и ощущение, что он чувствует её всей кожей. Не просто видит, слышит или осязает, когда прикасается – нет, именно всей кожей, всем своим существом. Ему хотелось остаться и это было неправильно. Эгоистично и нечестно по отношению к Саше. Нужно было встать и уйти, как он делал это много раз – без дурацких прощаний и неловких пауз. Вместо этого Алекс посмотрел в её голубые, как небо над вершинами гор, глаза и с облегчением найдя повод задержаться, прижал Сашу к себе.
Она больше не была случайной партнёршей на одну ночь, но осознанным выбором, делавшим его эгоистичным ублюдком. Так тому и быть. Он видел в глазах Саши, что она всё-таки влюбилась, а он утолял свои желания, купаясь в её чувствах, остром наслаждении и кислоте вины. И раз уж с ней он всё делал неправильно, уходя, Алекс не стал отказывать себе в удовольствии и несколько минут целовал Сашу у подъезда, не замечая рвущегося с поводка Басти, потому что правда не мог остановиться.
Германия
и не только
Клаус ждал Алекса с десятками предложений от русских сонграйтеров, музыкальных- и телепродюсеров, промоутеров, до приглашений на различные шоу, в рекламу и даже кино. Он уже отобрал лучшие предложения, созвонился с несколькими сонграйтерами и принял приглашение на несколько интервью, шоу. Всё это нужно было как-то впихнуть в уже существующий график концертов, съёмок, фотосессий и звукозаписи, а до продолжения тура осталось всего три дня.
Алекс просмотрел и отобрал близкие ему песни, но предупредил, что первую песню на русском он напишет по стихам Захара. Клаус быстро смекнул, что это выгодно и они взялись за работу. Алекс внёс правки в текст и, собираясь отправить его на согласование Захару, открыл его E-Mail и начал кликать по присланным ссылкам.
Игру Захара нельзя было назвать «средней». В его руках скрипка жила, страдала и любила. Это было красиво, щемяще и это было то, чего недоставало его, нет, их песне. Переговорив с менеджером, Алекс набрал номер телефона Богрова и пригласил его приехать в свою студию на звукозапись.
К вечеру следующего дня трек был записан в двух аранжировках и нуждался только в последней шлифовке продюсера. Клаус заверил, что они выступят с номером на ближайшем достойном российском шоу, что означало «там, где больше заплатят» и сел на телефон, отправив всех прочь.
Алекс показал Захару ночной Мюнхен. Искрясь весельем, они сняли ролик у входа в ночной клуб, как бы невзначай показав вывеску, пообещали поклонникам интересное, и залили ролик на оба аккаунта в И*грам. Утром Захар вернулся в Москву, а Алекс уехал в тур по Швейцарии, так и не задав вопрос что кроется за комментариями и хэштегами с именами Захара и Саши.
Если раньше график Алекса был плотным, то теперь он стал диким. Три дня в Швейцарии. Шесть часов в Москве на релиз первого сингла на русском, включающий в себя живое выступление, пресс-релиз и фотошутинг с Захаром. Швейцария, Италия. Съёмка клипа в Орландо. Австрия и скоро Чехия. С промежуточными возвращениями в Германию для радио-интервью, участия в чарити-шоу и записи нескольких выпусков подкаста, который он вёл с другим молодым исполнителем.
Из России поступало всё больше предложений. Захар, как и обещал оставался на связи, прислал несколько текстов песен, две из которых Алекс решил включить в свой первый русский альбом, который собирался назвать «Между мирами». Клаус сделал невозможное и скомпоновал встречи и выступления в России так, что они могли за один приезд покрыть сразу большое количество. Всего таких поездки планировалось пока только две, но обширные и всё с тем же диким графиком. Менеджер рыл землю, чтобы расчистить для них время.
За прошедшие шесть недель Саша ни разу не позвонила. Он тоже. Алекс решил не думать о том, что за #Сахар может стоять столько же, как за #Alescha, появившегося после их с Сашей поцелуя на съёмочной площадке. Не должен был, но всё же думал. Он брал в руки телефон, открывал список контактов, выбирал Сашу и смотрел на кнопку вызова. Эти медитации неизменно заканчивались тем, что он выключал телефон, так и не позвонив. Он не мог убежать от себя, а оставаясь собой, понимал, что ему нечего ей предложить. Она в Москве, он – сегодня в Германии, а завтра, может, уже в Америке или Португалии. Им пришлось бы скрывать отношения. Саше бы это не понравилось. Как не нравилось Линде – его самым длительным отношениям за последние годы. Пять месяцев полных взаимных упрёков,недомолвок, её слёз из-за его постоянного отсутствия, ревности и желания быть везде и всегда рядом, что несомненно поубавило бы пыл и количество его поклонниц. Алекс не хотел проходить через это ещё раз, тем более с Сашей. Он словно выжег в памяти её полный доверия и безусловного приятия взгляд и своё ощущение, что в тот момент, когда он проснулся рядом с ней, всё было на своих местах и имело смысл. Алекс хотел бы забыть об этом и в то же время, оберегал это воспоминание. Нет, он не звонил – он писал для Саши песни на незнакомом для неё языке, и в этом тоже была своя ирония.
В тот вечер, после концерта в Бадене они собирались взять курс на Брно. Там им предстояло выступить послезавтра, а завтрашний день можно было посвятить осмотру старинного города или проваляться весь день с джойстиками. Алекса не привлекало ни то, ни другое, он отчаянно хотел увидеть Сашу. Он снова открыл её контакт, по приобретённому рефлексу, в голове прозвучало «не стоит». Возможно, она уже несвободна. Он бросил телефон на матрас рядом с собой, а в следующую секунду снова взял и опять открыл контакт. Спустя столько времени, звонить было неудобно, да и в Москве уже за полночь. К тому же, она могла быть не одна. Алекс выбрал голубую иконку тг и, не давая себе шанса передумать, набрал: «Саша, я написал эту песню для тебя. Знаю, что ты не поймёшь слова, но надеюсь, что поймёшь меня». Присоединил ссылку, стукнул пальцем по самолётику и сообщение улетело в Москву.
Александра:
После шоу жизнь Саши не стала ни громче, ни ярче. Она просто вернулась в свое привычное русло, будто все произошедшее аккуратно сложили в ящик и задвинули его подальше. Москва снова жила своим темпом: утреннее метро, очередь на кассе, запах кофе, который она иногда позволяла себе по пути на работу. Она поступила в университет, в МГЛУ, на коммерческой основе. Не потому что «так надо», а потому что ей самой хотелось, будто это был тихий жест в сторону будущего, где она все еще выбирает сама.
Утром она все так же выходила на пробежку с Басти. Тот тянул поводок, радовался каждому прохожему, а она бежала привычным маршрутом, считая вдохи, ловя ритм шагов. Только теперь иногда сбивалась. Не из-за усталости, из-за музыки в наушниках, которую раньше бы пролистала, а теперь оставляла. В ней было что-то знакомое, даже если язык был не ее.
Днем - университет. Аудитории, конспекты, ровные строчки в тетради. Она по-прежнему отвечала уверенно, сдержанно, без лишних эмоций. Но иногда ловила себя на том, что на полях появляются пометки, не имеющие отношения к теме. Слова вроде «дорога», «расстояние», «между». Она не подчеркивала их и не зачеркивала, просто оставляла, как есть.
Одним из языков в университете Саша выбрала немецкий. Решение пришло тихо, без драматичных раздумий и объяснений даже самой себе. В списке были и более привычные варианты - практичные, логичные, «удобные». Но рука почему-то остановилась именно на нем.
Она не называла это знаком и не искала в этом скрытого смысла. Просто этот язык уже жил где-то рядом - в музыке, в звучании отдельных слов, в интонациях, которые она ловила на слух, даже не понимая смысла. Он не пугал своей резкостью и не казался чужим. На занятиях Саша слушала внимательно, старательно повторяла звуки, ловила ритм фраз. Иногда преподаватель хвалил ее произношение, спрашивал, была ли она когда-нибудь в Германии. Она отрицательно качала головой, не вдаваясь в подробности. Это было не про географию. Иногда, выходя из аудитории, она ловила себя на странной мысли: будто делает маленький шаг навстречу чему-то далекому, не рассчитывая на встречу. Не чтобы сократить расстояние, просто чтобы понимать. И этого ей, по правде, было достаточно.
- Ну, как языки? – однажды спросила Аня, когда они ели пиццу на балконе. - Уже можешь прочитать «Фауста» в оригинале и объяснить мне, в чем там, собственно, соль?
- Пока только могу объяснить разницу между «der», «die» и «das» и попросить в кафе счет, - Саша хмыкнула, но в глазах была искра. - Это идеально структурированно. Как математика. Чувствуешь каркас.
- Каркас, - фыркнула Аня. - А я вчера смотрела сериал, там главный герой, как твой… ну, немец тот. Помнишь?
Воздух на секунду стал плотнее. Саша не отвела взгляда, а просто медленно пережевала свой кусок, смотря в темнеющее окно.
- Помню, - наконец сказала она тихо. И добавила не сразу. - Только он не «как немец». Он… как внезапный летний шторм посреди моего самого выверенного маршрута.
- И что? До сих пор? - спросила она осторожно, без обычного своего напора.
Саша покачала головой. Не «нет», а как бы отряхиваясь от простого объяснения.
- Нет. Не в этом дело. Он… он уже встроен. Как операционная система.
Они замолчали. С улицы долетал далекий гул машин. И в этой тишине, ее чувство к тому, далекому теперь человеку, жило не как рана, а как тихий, неугасимый источник тепла и силы. Не разрушающий, а наоборот - дающий ей опору.
Работа осталась прежней - касса во «Вкусно и точка». Те же смены, те же подработки, те же короткие разговоры с коллегами. Иногда ее узнавали. Саша реагировала спокойно: вежливо кивала, улыбалась уголком губ, не поддерживала разговор дольше необходимого. Шоу осталось в прошлом, и она не чувствовала желания тащить его за собой дальше.
Саша не ждала от Алекса сообщений - не потому, что было все равно, а потому что она слишком хорошо понимала устройство его жизни. В его мире все происходило быстро: города сменяли друг друга, люди появлялись и исчезали, а расстояния измерялись не километрами, а часами между рейсами. В таком мире ожидание было формой самообмана, а она не умела и не хотела обманывать себя.
Она и сама не писала. Не из гордости и не из игры. Просто чувствовала границу, за которой начинается давление, надежды и вопросы, на которые у нее не было ответов. Если между ними что-то и было настоящим, оно не нуждалось в постоянных напоминаниях. А если нет - ни одно сообщение этого бы не исправило.
Она не сомневалась, что эти миры больше не пересекутся. Не потому что кто-то виноват - просто так бывает.
И именно поэтому сообщение пришло тогда, когда она перестала его ждать. Имя Алекса на экране ударило тихо, но точно, как звук, который узнаешь телом раньше, чем разумом. Она села на кровати, подтянув к себе плед, Басти сонно завозился у ног, и только потом нажала на ссылку.
Сначала Саша вообще не слушала слова.
Не потому что они были неважны, просто она их не понимала. Немецкий для нее оставался фоном, набором звуков, в котором смысл прятался, как рыба под толщей воды. И потому все внимание ушло в другое.
В его голос.
Он звучал ниже, чем в разговоре, и мягче. Не сценически - живо. Саша уловила, как Алекс чуть задерживает дыхание перед строчками, как где-то тянет ноту дольше, а где-то голос становится тише, словно боится спугнуть собственную честность. Интонация была не уверенной до наглости, а упрямо-надеющейся. Такой, какой говорят «я здесь» и не требуют ответа.
Она слушала телом. Плечи сами опустились, напряжение, привычно собранное в спине, отпустило. Саша поймала себя на том, что слегка наклонила голову, будто прислушиваясь ближе, хотя звук шел из динамика. Ей казалось, что в этой песне Алекс не доказывает и не завоевывает. Он идет. Долго, упрямо, через расстояние и сомнения, не зная, пустят ли. И это считывалось без перевода, по паузам, по акцентам, по тому, как в конце строк голос становился тише, словно он сам не до конца верил, что имеет право хотеть.
Когда песня закончилась, Саша не сразу пошевелилась.
Она не улыбалась, и не потому, что не понравилось. Просто внутри стало неожиданно спокойно и серьезно. Такое состояние, когда понимаешь: тебе сейчас что-то предложили. Не обещали, не просили, предложили быть рядом.
И только потом, уже позже, когда она увидела перевод, слова легли точно в те места, где ее тело откликнулось раньше разума. Но первый удар пришел не от смысла.
Он пришел от голоса.
Саша не стала разбирать это чувство на части.
Не стала искать, откуда оно, к чему ведет и чем может закончиться. Она слишком хорошо знала себя, чтобы понимать: если сейчас начать рефлексировать, она либо снова начнет подменять понятия, либо аккуратно положит это в ящик «потом», где чувства тихо умирают без воздуха.
Она просто сидела с телефоном в руке.
Экран погас, загорелся снова. Большой палец завис, не дрожал, но и не спешил. Внутри было удивительно ровно. Не волнение и не эйфория - ясность. Та самая редкая, взрослая ясность, когда решение принимается не от нехватки, а от внутреннего согласия.
Ей не хотелось играть. Не хотелось выдерживать паузу, проверять, кто сильнее хочет, кто первым сдастся. Песня уже была жестом. Честным, открытым, без страховочной сетки. И Саша почувствовала: оставить это без ответа, значит солгать. Не ему - себе.
В этот момент в ней не было романтической суеты.
Было тепло и спокойное уважение к тому, что между ними возникло, пусть хрупкое, пусть без гарантий. Он не обещал продолжения, она не строила сценариев. Просто позволяла этому случиться. Саша вздохнула, погладила Басти по голове и все-таки написала просто. Без ограждений и красивых формулировок, так, как чувствовала и как умела быть честной:
«Я услышала тебя. Алекс, я хочу тебя не как воспоминание и не как песню - именно тебя. Ты у меня в мыслях чаще, чем я готова признать, и это не проходит. Я не забыла. И не вычеркнула».
В этих строках не было обещаний и не было требований. Но было ясно одно: он остался с ней - не прошлым, а живым чувством, к которому она все еще тянулась.
***
Это случилось не в страсти, не в танце, и даже не в том первом поцелуе, где все еще можно было списать на азарт и хмель. Это случилось после. Когда они лежали в темноте, и безумие немного отступило, оставив после себя зыбкую, новую тишину.
В этот миг она отдала Алексу не тело. Она отдала ему право видеть ее разобранной. Видеть трещины в своей броне, соль на своей коже, эту детскую, абсолютную потребность просто быть рядом. Для нее, которая выжила, только научившись никому не показывать слабых мест, это был акт большим, чем любая клятва. Большим, чем страсть. Это был ключ от последней, самой охраняемой комнаты.
И она положила этот ключ ему в руку. В этом молчании, и заключалась вся правда ее чувства - без названий, без громких слов. Просто факт: «Я могу разбиться рядом с тобой. И я не боюсь, что ты оставишь меня в осколках».
Юрий:
Красноярск.
Полтора суток спустя.
Новость об огромном выигрыше родителям Юра рассказал сразу, как только они его встретили в аэропорту и привезли домой. Шок, неверие, беспокойство на лицах родителей сменяли друг друга. Такие деньги... Что такого он делал, что выиграл столько??? Еле удалось убедить, что ничего незаконного. Показал сумму в приложении на телефоне. Сайт "Ва-банка" с трансляциями - ему нечего стыдиться, пусть смотрят, а они ведь всё посмотрят! И нет, налог отсюда вычитать не надо, организаторы взяли его оплату на себя.
И ещё один момент...
- Мам, пап, - Юра спокойно посмотрел на них, зная, что они поймут, хоть и будут и возражать, и беспокоиться. - Я куплю квартиру в Москве и перееду туда жить. Работу найду, там и платят больше.
Он ещё и им предложил, денег в принципе хватит и на две квартиры, где-нибудь в спальных районах, но родители ожидаемо и безоговорочно отказались. Тут всё привычное: дача, рыбалка, друзья, родственники, и до пенсии уже осталось недолго доработать. Лучше пусть сам приезжает в отпуск, а потом и внуков им привозит погостить.
- Мам, ну какие внуки? - отмахнулся он. - Рано.
Рано ему пока о своей семье думать.
Хотя с последним он, положим, немножко слукавил...
Красноярск.
Три недели спустя.
Вперёд в толпу встречающих Юра лезть не стал. С его ростом он и так разглядит, когда девушка появится. Букет с собой не взял, оставил в машине, а то и обнять толком не получится, мешать будет или ему, или ей.
...Тогда, в Москве, они провели вместе ещё один день, и вечером, по дороге в аэропорт, с нотками грусти обнимались в вагоне экспресса, прощались перед зоной контроля. А потом созванивались по видеосвязи каждый день. Руслана болтала обо всём, Юра больше смотрел на неё и слушал, спрашивал, побуждая рассказать что-то ещё. Её обещание приехать давало надежду, что девушка тоже хочет увидеться намного раньше, чем он переедет в её город. К тому же очень хотелось ей показать свои любимые места и город вообще. Может, не такой развитый, как столица, но со своим очарованием и красивой дикой природой, а не выхолощенными декоративными парками.
Мелькнула рыжая вспышка волос. Улыбка - как луч солнца. Он ринулся навстречу, подхватил за талию и приподнял, улыбаясь.
- Привет. Я скучал...
И это действительно было так. Казалось бы - всего три дня рядом, и возвращение в привычную жизнь могло отодвинуть в сторону вспыхнувший интерес, забить воспоминания здешней, реальной жизнью, но - нет. Хотелось говорить, обмениваться сообщениями, видеться. Ждать встречи.
И встреча тоже могла бы что-то изменить, если бы ожидание идеализировало воспоминания, сделало реальность лучше, чем есть. Но - тоже нет. Всё было таким, каким казалось и ждалось.
С работы Юра уже уволился, отработав положенные две недели, и проводил дни, разбирая вещи и готовя их к отправке контейнером, и в целом разбираясь с делами. Передавал клиентов, друзьям-однокурсникам посмышлёнее. Подшаманил машину, чтобы не подвела в ответственный момент. Разослал резюме в московские компании, присмотрел несколько вариантов квартир и машин. Забронировал жильё на первое время, нашёл даже хоккейный клуб для тренировок. Встретился и поговорил с теми из знакомых, кто недавно покупал квартиры и мог дать дельные советы. Одним словом, тщательно готовился к предстоящему переезду и новой жизни. И сейчас был полностью свободен для своей долгожданной гостьи.
Они съездили посмотреть обещанный остров с сусликами посредине города. И нашли все мини-скульптуры этих животных, расставленных в последние годы по всему городу. Ели вкусное местно мороженое, гуляли по вечернему городу (всё-таки и у них город становился нарядным вечером). Провели целый день в заповеднике "Красноярские Столбы", гуляя по горам, залезли на Ермака и Столбовую Видовку, с которой открывался самый красивый вид на окрестные горы, покрытые лесами, и на сам город. Подъём по самой длинной лестнице Юра благоразумно разнёс в днях, чтобы не выматывать девушку два дня подряд подъёмами верх по горам и лестницам, хотя Руслана и оказалась выносливой и активной.
Остановилась же Руслана всё-таки в отеле. Он не стал спорить, может ей понадобится возможность отдыхать и быть одной, а может просто не хочется показываться на глаза посторонним людям в пижаме и ненакрашенной, или после душа... Девушки иногда заморачиваются такой ерундой, что и не угадаешь причин. Да и... Ну... Наверное, это даже хорошо, что есть отдельное жильё.
...Оно и на самом деле было хорошо, потому что ночевать у Русланы Юра остался уже на второй день.
С семьёй же он девушку и так познакомил - родители были крайне заинтересованы увидеть "ту рыжую девочку из твоего шоу", многозначительно (и одобрительно) поглядывали на них, мама специально для похода на Столбы напекла им пирожков, а отец предложил взять его машину и возить гостью на более комфортном транспортном средстве. Подумав, Юра не стал отказываться, поглядывая на Руслану, ему хотелось, чтобы ей было комфортно. Её вообще хотелось носить на руках после той, первой во всех смыслах ночи, и чем дальше - тем сильнее.
Через неделю Руслана улетела, а Юра стоял у заграждения взлётной полосы, переписываясь до последнего и провожая взглядом самолёт.
А ещё через неделю, сорвавшись раньше запланированного времени, он махнул в Москву. Здесь его уже ничего не держало, а там - предложили прийти на собеседование, риелтор тоже мог встретиться, но главное, конечно, там была она. Забросил в арендованную на месяц квартирку дорожную сумку (в этот раз у него было с собой больше вещей) и позвонил Руслане, попросив быть дома в ближайший час, мол, курьер с букетом приедет.
- А, курьер, - дверь открыл брат, Юра видел его на фотографиях. - Руся, иди, тут тебе цветы притащили!
- Уже? - Руслана выскочила откуда-то, встрёпанная, такая домашняя и милая, и замерла, увидев "курьера". - Ой...
- Привет, - Юра широко улыбнулся и протянул цветы. - Я соскучился...
Впереди их ждёт много прекрасного. И практически уже состоявшееся знакомство с братьями Никольскими, которые его, пока ещё провинциала, одобрят. И совместный осмотр квартир. И переезд. И предложение - потому что смысл тянуть, когда уже понятно, что это твоё.
...Работать же Юра пошёл в Останкино. Нагло написал в резюме о недостатках в безопасности и техобслуживании, приведя пример с доступом фактически вчерашнего студента к сетке вещания, на собеседовании выдал предложения по исправлению этой ситуации, а в качестве того, кто мог бы дать ему рекомендацию, назвал того монтажёра, которому помогал с компьютером. И, как сотруднику спортивного канала, ему ещё и билеты на матчи будут иногда перепадать, такие, которые раньше он мог смотреть только через экран. Всё же Москва - город огромных возможностей.
А теперь ещё и город, где живёт счастливая молодая семья Красновых.
Аркадий:
Они познакомились так недавно, но иногда Аркаше казалось, что прошла целая жизнь. Что на самом деле знакомы они очень давно, только почему-то "потерялись", а вот теперь нашлись. После того вечера в баре были и разговоры до ночи по телефону, и встреча за кофе «на пять минут», который растянулся на два часа... Она рассказывала о маме, он — о работе, иногда, или чаще о Цахесе. С ней было легко. Не нужно было притворяться лучше, умнее, смелее. Она видела его настоящего — ленивого по утрам, уставшего и язвительного вечером. Видела, и не исчезала, продолжала отвечать на его глупые мемы в мессенджере и смеяться в ответ на его шутки. Семёныч однажды заглянул через плечо в его телефон и заржал: Ну, надо же, она понимает твои шуточки. Аркаша спрятал телефон и вышел, не отвечая. Хохмить о Лизе ему не хотелось.
А потом был вечер, когда ей было плохо. Очень плохо. Он тогда просто сидел рядом, гладя её по плечам, пока она рыдала у его на груди, и не зная, что сказать. Всё, что принято говорить обычно, звучало банально и формально, и не умаляло её боли. А подобрать свои слова он не умел. Тогда он вдруг осознал: вот сейчас, когда она здесь, в его руках, такая хрупкая, что кажется, вот-вот сломается, он всё бы отдал, чтобы быть ей опорой. И это пугало. Он пытался отмахнуться. Говорил себе, что это ничего не значит, это просто симпатия и сочувствие. Но что-то внутри упрямо реагировало иначе: теплело, когда она улыбалась, слишком сильно радовалось её сообщениям, и замирало от мысли потерять.
Потом появились мелочи. Он начал замечать, как она морщит нос, когда смеётся. Как всегда берёт чай, но почти не пьёт его. Как замолкает иногда, уходя в какие-то свои мысли, или делает вид, что всё в порядке. Эти детали зачем-то откладывались в памяти, хотя он не собирался их хранить. Если бы кто-нибудь спросил его тогда, кто она тебе? Подруга? Знакомая? Он бы, наверное, затруднился с ответом. Она была просто - Лиза. И это было что-то совершенно особенное. То, чему нельзя было подобрать определение.
На первой встрече Цахес церемонно ткнулся носом ей в щёку, принимая знакомство, и вызвав этим улыбку на её лице. Этот мелкий дамский угодник явно сумел пробраться в женское сердце, не приложив для этого никаких усилий.
- Походу, я тут третий лишний. Мне пора начинать ревновать? - Вроде бы шутка, но в каждой шутке, как говорится...
Это был первый раз, когда она, наконец, оттаяла настолько, что согласилась прокатиться с ним по ночной Москве. Мотор вздохнул, словно собираясь с мыслями, и тишина разошлась по углам, уступая место ровному, живому гулу. Фары выхватывали асфальт — влажный, блестящий, как чёрное стекло, в котором отражались окна домов и редкие звёзды. Город ночью другой. Он не спорит, не толкается, не торопит. Проспекты тянутся длинными, свободными линиями, светофоры мигают лениво, будто подмигивают: «Езжай». Ветер пробирается под куртку, холодный и честный, выдувая из головы дневную суету. Остаётся только дорога, скорость и руки девушки, обнимающие за талию. Полное доверие с её стороны, оно так опьяняет.
На мосту напротив Кремля Аркаша остановился.
- Почему мы остановились?
- Просто так. Красиво здесь.- Он помог Лизе слезть с высокого седла.- Разомнёмся немного.
Красные стены тонули в янтарном свете фонарей, и река внизу дышала темнотой и отражёнными огнями мостов. Иногда мелькнёт такси — жёлтая комета — и снова вокруг пусто. Только они вдвоём, и город-соучастник, подаривший им свои улицы.
- Знаешь, а у меня есть новости.
- Хорошие? - Можно было бы и не спрашивать, воодушевление в её голосе говорило само за себя.
- Очень. - Её глаза сияли, и Аркаша не мог отвести взгляд.- Я смогу вернуться на сцену. Конечно, не сразу, придётся как следует поработать, но меня возьмут.
- Ну, если туфелька по размеру, значит твоя.
Он снова поймал себя на том, что не столько слушает Лизу, сколько смотрит на неё, завороженно следя, как сменяются эмоции в её глазах, как она вдруг замолкает, задумавшись, как покусывает губу. Он наклонился внезапно, шаг вперёд, словно в пропасть, не проверив, есть ли под ногами земля. Руки сами легли на хрупкие плечи, рывком притягивая её ближе, ещё ближе, так, чтобы невозможно было отстраниться. Поцелуй получился жарким, коротким и слишком честным.
- Я так давно хотел это сделать. - Пробормотал он, не отрываясь и не выпуская девушку из объятий. Она вдохнула, чуть ближе, и поцелуй перестал быть случайным. Тепло стало явным, дыхание — общим, время — ненужным. Аркаша почувствовал, как исчезает напряжение, как простое прикосновение превращается в согласие. Когда они отстранились, между ними повисла пауза — не пустая, а наполненная чем-то новым, ещё без названия, но уже важным.
- На нас смотрят, - Лиза улыбалась и вовсе не пыталась высвободиться из его рук.
- Кто? - Хрипло выдохнул Аркаша, безуспешно пытаясь собраться с мыслями, но всё, о чём он был сейчас в состоянии думать, это как продолжить.
- Цахес.
- Цахес, отвернись. Пусть завидует, мне не жалко.- И снова наклонился, вдыхая лёгкий аромат, исходящий от волос Лизы. - Я не отпущу тебя. Теперь уже нет. Никогда.
Александр:
Баден, Австрия
Роли поменялись. Алекс принял это спокойно, даже с облегчением. Если тогда инициатором была Саша, то теперь встречи искал он сам и это правильно. Знаменитость – это не только привилегия, что он понимал и принимал с большой благодарностью, но и соблазн для других погреться в лучах твоей славы. Это здорово растравливает паранойю.
Саша не пыталась его найти, напомнить о себе, засветиться рядом, и Алекс, с одной стороны, был ей за это благодарен, а с другой – не мог избавиться от чувства, что для неё их встреча значила куда меньше, чем для него. Он не боялся выяснить правду. Он боялся, что всё намного серьёзнее, чем ему хочется думать.
Вторая галочка стала зелёной. Алекс гипнотизировал взглядом шапку их пустого чата, надеясь что сейчас появится «Саша ...пишет». Мимо него к своей полке прошёл Шадз, внизу о чём-то трепались Курт с Якобом, на улице всё ещё возились с погрузкой концертного оборудования. Шли минуты. Значок присутствия у Саши погас. Алекс закрыл мессенджер, бросил мобильник и свесился с полки:
- Помочь не надо?
Пауза в прервавшемся разговоре подсказала, что кто-то вышел на улицу узнать.
- Нет! – Крикнул наверх Курт, - почти закончили. А ты куда-то торопишься?
Последнее предложение Алекс слышал, но издалека, словно в параллельной реальности – он смотрел на дисплей своего телефона, на слова, написанные Сашей и что-то очень похожее на безумие выбросило его с полки в проход.
- Да, тороплюсь.
Алекс сосредоточенно, но быстро, проверял наличие документов, одновременно спрашивая Зири когда следующий рейс Вена-Москва? К тому моменту, когда он выяснил, что рейс из Москвы в Прагу будет послезавтра утром, в проходе спального этажа собралась вся группа.
– Ты представляешь, что будет с Клаусом, когда он узнает, что ты уехал? – Со смешком спросил Лукас.
– Догадываюсь, – усмехнулся Алекс.
– Успеешь вернуться вовремя?
Шадз всегда больше всех беспокоился о накладках и возможных неприятностях.
– Впритык, – честно ответил Алекс. – Самолет вылетит из Москвы в 10:20. В Праге я буду примерно в два, плюс 2-2,5 часа до Брно.
- Ты будешь на месте только в половине пятого или даже в пять. Клаус умрёт раньше. – Спокойно заключил Якоб. – Когда вылетаешь?
От его делового тона все покатились со смеху.
Ни для кого из них не было секретом, что у Алекса была интрижка с девчонкой с московской киностудии. Он не скрывал. Не от них. Вернее, перестал скрывать, когда они заметили первые странности в поведении. Были шутки, подколы, диагнозы и предложения лечения. Всё в шутку, конечно, хотя никто не шутил.
Ребята развили бурную деятельность по отвлечению менеджера, чтобы достать сумку Алекса и самые необходимые вещи из багажного отделения, а также, чтобы прикрыть его уход из автобуса. Было решено, что он останется здесь, дождётся когда все уедут и только потом возьмёт машину до Вены.
Четыре часа до вылета он слонялся по аэропорту, в поисках подарка для Саши. И всё, что он находил было до ужаса банальным и глупым. Единственное, на чём задержался взгляд – мясные чипсы для Басти.
Алекс, помаявшись, заказал доставку цветов в Москве и написал Саше: «Буду в девять».
У неё была глубокая ночь, поэтому он рассчитывал, что сообщение Саша увидит только утром, но буквально через несколько минут получил ответ «Мне нужно на занятия в Университет».
Он удивлённо смотрел на экран, отчётливо понимая две вещи
1. Он ничего не знает о Саше
2. Он сильно погорячился
Раздумывая что теперь делать, Алекс не сразу понял, что под её последним ответом появился ещё один: «Хочешь, я тебя встречу?». По его лицу медленно расплылась довольная улыбка – конечно, он знает Сашу.
«Я прилетаю в девять. Лучше поспи подольше».
Москва
Алекс надеялся, что она приедет в аэропорт. Не слишком умно с его стороны, но ещё глупее терять минуты, которые можно провести вместе.
Саша стояла чуть поодаль от основной массы встречающих. Алекс увидел её не сразу, за беспрерывно двигающимися фигурами, окриками и взмахами рук. Маленький островок спокойствия в потоке объятий, приветствий, смеха и слёз. Он потянул за козырёк бейсболки, поправил на плече ремень сумки и пошёл к ней. На полпути Саша узнала его в направляющемся к ней мужчине в бейсболке и солнцезащитных очках и её лицо осветила улыбка. Взгляд мягко скользнул по нему, словно сравнивая, проверяя и снова вернулся к глазам.
Остановившись напротив, Алекс снова подумал, что они как-будто начинают сначала. Саша смотрела на него тепло, ища глазами его глаза за линзами тёмных очков, но не пытаясь нарушить тишину или дистанцию. Он узнал запах её духов, тело откликнулось на её близость.
- Привет. – Он взялся пальцами за дужку очков, снял их и зацепил за горловину футболки. – Я почти забыл какая ты красивая.
Он действительно не думал о ней, как о красивой девчонке, которой хочется задрать юбку. Саша была желанна, без учёта косметики, дорогих тряпок и обещаний неземных удовольствий. Его до нелепости сильно влекло к этой маленькой русской, которая ничего не предлагала, ничего не обещала, но стала сосредоточием его мыслей и желаний.
Алекс обхватил ладонью её лицо, лаская провёл большим пальцем по округлой щеке. Другая рука легла на талию Саши, привлекая ближе. Расстояние между ними стало таким маленьким, что можно было услышать как ускорилось биение сердца в грудной клетке напротив. Воздух стал таким густым, что без её губ он уже не мог дышать. Их соскучившиеся губы соединялись и встречались вновь, словно хотели отдать друг другу все поцелуи накопившиеся за последние шесть недель. Алекс чувствовал как руки Саши обняли его, скользнув по бокам за спину. Он слепо снял ремень сумки с плеча и небрежно опустил её на пол, торопясь снова обнять Сашу. Поцелуи стали медленнее, тягучее, Саша втянула воздух с его губ и Алекс улыбнулся прямо в её губы. Звуки аэропорта вернулись, ясно давая понять, что им нужно найти более уединённое место.
Августовское утро было менее душным, чем те дни, когда они каждое утро отправлялись на задания «Ва-банк». Кажется, что с тех пор прошли месяцы. Быть может потому, что у Алекса слишком напряжённый график и за эти шесть недель он прожил и увидел больше, чем некоторые за год. Но здесь, в Москве, он словно вернулся в прошлое.
Ужасно шумная и многолюдная российская столица спешила по делам и по работе; в потоке их обгоняли машины, изредка раздавались гудки, водитель такси что-то ворчал под нос, перебивая Рози, вопрошающую: «Разве ты не хочешь меня так же, как я тебя, милый? Разве я не нужна тебе так же, как ты мне?», а двое на заднем сидении были так поглощены друг другом, что не замечали ничего вокруг.
Номер на имя Саши снял и оплатил для них Якоб, чтобы нигде не фигурировало имя Алекса – уж это они могли сделать для Клауса, который возможно именно сейчас обнаружил пропажу своего подопечного и находился в прединфарктном состоянии. Алекс хохотал до упада, обнаружив, что это люкс для новобрачных. Саша была несколько обескуражена, пока Алекс не объяснил, что это шутка его друзей и другого контекста тут нет. И всё же, шикарный номер, выдержанный в кремовых тонах, с захватывающим видом на распростёртую у их ног Москву, как и дорожка из красных лепестков от двери к двуспальной кровати настраивали на романтический лад. На столике перед панорамным окном стоял пышный, как платье невесты, букет цветов, ведёрко с шампанским и бокалы. Обведя глазами дарованное им великолепие, Алекс улыбнулся и покачал головой – придурки!
Он встретился глазами с Сашей, она величественно кивнула и он подхватил её на руки.
- Хочешь шампанское? – прижимаясь губами к волосам Саши.
- Потом.
Много позже, завернувшись в полотенца, они ужинали при свечах, глядя на огни погружающегося в ночную негу города. Алекс попросил Сашу рассказать о себе. И она рассказала без жалоб и драмы, словно говорила о ком-то другом, не имеющего к ней отношения. Её тон не допускал жалости, но Алексу было жаль маленькую девочку, не знавшую любви родителей, шумных семейных праздников и безусловной поддержки. А ещё он восхищался сильной женщиной, не сломленной судьбой. Теперь он понимал её сдержанность и отстранённость, которую заметил в начале их знакомства. Саша рассказала о поступлении в МГУ, Ане и планах на будущее. Алексу было почти неудобно рассказывать про свою многочисленную семью, пустившую корни в двух странах, но он ответил на встречный вопрос также честно, как Саша, и не увидел в её глазах зависти, только тепло и словно робкую надежду. Они говорили о том, как попали на шоу и жизни после. О мелочах, которые как-будто не важны, но составляют сущность.
Алексу нравилось смотреть на Сашу и слышать то, что она не произносит. Ему нравились небрежно сколотые после купания волосы, выбившиеся пряди и танцующие блики свечей на голой коже её груди и плеч. Ему нравилось как Саша смотрит на него. Её глаза, как окна нараспашку в летний день, согревали его теплом и доверием. С ней всё было абсолютно правильно, как если бы она была его конечной, куда он будет возвращаться, где бы ни был.
День подходил к концу. Осталась ночь, а утром ему снова улетать. Расставаться с Сашей не хотелось, а остаться не было никакой возможности. Неожиданно возникшая мысль, заставила Алекса загореться.
Он накрыл ладонь Саши своей:
- Саша, поехали со мной? Ненадолго. На недельку. Прокатишься с нами по Чехии...
Ещё не договорив, он увидел, что Саша мотает головой.
- Я не могу. – Она не казалась расстроенной, только немного удивлённой. – У меня занятия.
- Я научу тебя самым похабным фразам, - Многообещающе ухмыляясь, Алекс сжал руку Саши в своей, поднялся из-за стола и привлёк её к себе. – Твой доцент точно поставит тебе шестёрку.
- Пятёрку, - поправила Саша улыбаясь, касаясь кончиками пальцев его подбородка.
– Три дня? Только до конца этой недели, – не сдавался Алекс.
Саша снова помотала головой, но он не дал ей возможность отказать – положил левую руку чуть ниже её лопаток и, увлекая Сашу за собой, сделал шаг вперёд, начиная вальсировать.
- Только три дня, - Веря в скорую победу, он бесшабашно улыбался. – Скажи «да»! Да? Да?
На каждом «да» он делал следующий шаг, слегка разворачиваясь по ходу движения.
- Да, - улыбнулась Саша, заразившись его настроением, - но я не могу.
Воспаривший от её «да» Алекс, остановился на полушаге.
- У меня нет загранпаспорта и визы.
Алекс услышал грохот, с коим его фантазия разбилась вдребезги о стену действительности.
Не выпуская Сашу из объятий, он разочаровано вздохнул и рухнул с ней на кровать:
- Ты меня убиваешь.
По вине сашиного будильника они проснулись ещё до рассвета. По вине Алекса вылезли из кровати получасом позже. От непривычки и вследствие двух бессонных ночей, его голова не хотела включаться, зато Саша была отвратительно бодрой. Стараясь не сильно отставать, он собрался, получил несколько ободряющих поцелуев и они поехали к Саше.
Басти нетерпеливо скулил ожидая свою хозяйку. Алекс даже почувствовал лёгкий укол совести. В квартире они провели всего несколько минут, за которые Алекс был представлен Ане, а Саша – букету, о котором Алекс совершенно забыл. Саша взяла поводок, Алекс оставил свою сумку в квартире, предварительно засунув в один из карманов брюк, пакетик с мясными чипсами.
Они дошли до Борисовских прудов, где обычно бегала Саша. Басти обнюхивал помеченные места, оставлял свои метки и тянул Сашу дальше. Алекс шёл рядом, но не говорил, а наблюдал за Сашей, в мире её привычек. Она шла знакомой дорожкой, привычно бросая взгляд на гладь воды, скользя глазами по деревьям и редким прохожим – естественно, как видно уже делала много раз. Без суеты, без желания привлечь внимание - разрешая на себя смотреть и видеть. Солнце медленно поднималось вверх, приближая расставание. Они встретились глазами, одновременно подумав об одном и том же. Алекс привлёк девушку к себе и, нагнув голову, вдохнул её запах. Саша подняла к нему лицо, потянулась навстречу. Почувствовав, что его забыли, Басти бросился между их ног, крутанулся вокруг своей оси и, виляя всем телом и просительно повизгивая, опустил передние лапы на ногу Алекса.
- А! – Догадался Алекс, - Почуял всё-таки.
Улыбаясь, достал пакетик с мясными чипсами, надорвал упаковку и кинул Басти первый кусочек. Саша наблюдала за ними с улыбкой.
- Откуда у тебя это?
- Как откуда? – Алекс кинул собаке следующий кусочек сухого мяса. – Я заранее подготовился к переговорам с соперником.
Саша засмеялась и наклонилась погладить Басти, но тот едва обратил на неё внимание, влюблённый в пакетик с вкусным.
Они поднялись в квартиру. Времени оставалось в обрез. Вернее, уже совсем не было, поэтому от кофе пришлось отказаться.
- Через две недели я снова буду в Москве, - сказал Алекс, вешая сумку на плечо. – Наш с Захаром сингл на втором месте в чартах. У нас целая куча приглашений исполнить номер на концертах и шоу.
Алексу хотелось спросить не хочет ли Саша сопровождать его в поездке в Екатеринбург, где его ждёт выступление на телеканале «Союз», и в Татарстан, но он не стал. Она ясно дала понять как важна для неё учёба и он не станет дёргать её. Он не должен мешать ей строить будущее.
Она кивнула. Алекс повторил движение.
- Сделаешь себе загранпаспорт?
Саша улыбнулась и потянулась к его губам.
Они целовались так, как целуются люди, которые понимают как плохо им будет друг без друга, ненадолго забыв, что нужно создать видимость независимости. Они ничего не обещали друг другу, даже позвонить, но сбивчивое, горячее дыхание обоих и то, как плотно сомкнулись руки за спинами были намного честнее слов.
Алекс вернулся через две недели, но не один, а со своей группой и менеджером. Клаус нанял себе переводчика, Алекс попросил Вадима выступить в качестве его личного помощника и водителя. Они пробыли несколько дней в Москве, потом уехали на Урал, где его принимали как родного, а после в Татарстан, в Нижний Новгород и снова в Москву. За эти дни он видел Сашу лишь один раз, но не смог остаться даже на день дольше, потому что с его появлением на экранах, снова вспыхнул интерес публики и уйти от вездесущих камер стало труднее.
Не предупредив, он вернулся через три недели и ждал Сашу перед Университетом, за что был награждён счастливейшей из улыбок, которую когда-либо видел на её лице.
В свой следующий приезд, на новый раунд выступлений перед российской публикой, он прибыл в Москву на три дня раньше. Была уже середина октября и ему до смерти надоело скрываться. Алекс пришёл перед закрытием во «Вкусно и точка» и встал в очередь к кассе Саши. Она узнала его только когда до него дошла очередь. Помимо ставшей привычной бейсболки и солнцезащитных очков, на щеках Алекса была трёхдневная щетина, придававшая ему диковатый вид. Когда в глазах Саши зажглось узнавание, он наклонился через стойку и поцеловал её в губы.
В эти три дня, как и в предыдущий приезд, он учил Сашу немецкому, называя окружающие их вещи на родном языке, на нём же давая простые ответы на её вопросы.
– У меня скоро отпуск, - сказал Алекс, за игрой в «Uno», - ты поедешь со мной?
– Куда?
Саша ещё не согласилась, но он видел, что ей очень хочется.
– Сюрприз, но тебе понадобится купальник.
Глаза Саши заблестели от предвкушения. Алекс бросил карты на стол, потеряв к ним интерес.
Он хотел, чтобы она перешла на заочное и поехала с ним на две недели в Австралию, а потом на весь декабрь в Германию, чтобы провести Рождество с родителями, а новогоднюю ночь в Берлине, где он будет выступать на площади перед Бранденбургскими воротами. Было бы ещё лучше, если бы она осталась с ним до конца января, на время работы над новым альбомом, а потом... хотя, так далеко загадывать было почти опасно.
– Мы запланировали с братьями эту поездку почти год назад. Тогда только у Михи была девушка, а теперь и Виктор без малого женат. Я хочу, чтобы ты поехала со мной.
Саша прижалась щекой к его плечу и он почувствовал как она улыбнулась:
– Хорошо.
Вкус этой маленькой победы пьянил сильнее алкоголя.
– Нет, скажи «Gut, ich komme mit».
Саша покачала головой, словно спрашивая «Что, опять?», но послушно повторила.
- Gut, ich komme mit.
- Du hast mein Herz gestohlen.
- Что значит «гештолен»? – Саша села прямо, сведя брови, положила свои карты на стол и посмотрела на Алекса.
- Украла, - пояснил Алекс. – Там «h» после о, поэтому звук нужно произносить длинее – гештоолен.
- Ты моё сердце украла?
- Саш, глагол в конце предложения ставят в немецком, но не в русском, - поддразнивая, усмехнулся Алекс. – Повтори предложение на немецком.
- Du hast mein Herz gestolen.
Алекс наклонился и поцеловал девушку в губы.
- Над твоим произношением нужно работать. Ты слишком коротко произносишь «о», - Наставляя, он обхватил руками Сашину талию и пересадил её к себе на колени. – Ладно, давай дальше. Скажи «Ich liebe dich».
Саша засмеялась, обнимая руками его шею:
- Я знаю, что это значит.
Поймав её взгляд, Алекс кивнул:
- Это значит, что я люблю тебя.
________
Так как в нашей реальности нет нужды делать пересадки в других странах, посчитано время прямых перелётов.
Александра:
Эпилог
Их будущее не было сияющим полотном без изъянов. Оно больше напоминало дерево - живое, прочное, пустившее корни в непростой почве. Корни эти были сплетены из тихих утренних часов, когда в квартире слышно только сопение Басти, из смеха на кухне над неудачной яичницей, из разговоров в темноте, когда слова текут легко, как будто их и не надо было годами держать взаперти. Ствол – два человека, научившихся быть собой, не играя и не притворяясь. А раскидистая крона, видная всему миру, - его слава, с которой приходилось считаться, как с погодой: иногда - солнце, иногда - штормовой ветер.
Теперь разум Саши, когда-то занятый исключительно возведением стен, строил мосты. Мосты между их личной вселенной и тем публичным пространством, где царил Алекс-звезда. Она научилась отфильтровывать шум: не читать сплетни, игнорировать комментарии хейтеров, доверять только голосу того Алекса, который дома ходил босиком и иногда проигрывал в настолку. Саша поняла главное: их будущее - не битва ее тишины с его громкой славой. Это синтез. Умение находить или создавать острова покоя посреди океана аплодисментов.
Их жизнь складывалась из этих островков. Из совместных походов в гипермаркет в кепках и темных очках, где они спорили, какой сыр взять, и смеялись над понятной только им шуткой. Из того, как Алекс, мировая знаменитость, мог проиграть ей в настольную игру и с детским возмущением требовать реванша. Из ее притворного ворчания, когда его черные носки снова оказывались в стирке с ее светлыми вещами. И еще - из постоянного, почти неосознанного касания. Рука Алекса на ее талии, когда они проходили мимо друг друга на кухне. Ее нога, ищущая тепло его ног под одеялом. Его пальцы, переплетающиеся с ее пальцами, пока они смотрели фильм. Для Саши, чье детство не оставило ей памяти о простых ласках, эти прикосновения стали языком, более красноречивым, чем слова. Они были тихим, ежесекундным подтверждением: «Я здесь. Ты не одна». В этом непрерывном тактильном диалоге таял последний лед ее одиночества. Это была осязаемая связь, якорь, который удерживал ее в настоящем, когда страх или прошлое пытались наверстать упущенное.
Были и другие кусочки мозаики - долгие перелеты, где Алекс, спрятав лицо в капюшон, спал на ее плече, а Саша читала книгу, одним ухом прислушиваясь к его ровному дыханию. Были безликие гостиничные номера в чужих городах. Но всегда - возвращения. В пространство, где он был просто Алексом, а она - Сашей, готовившей обед под звуки новой мелодии, рождавшейся у него в наушниках. Ее сдержанность, бывшая когда-то стеной, превратилась в фундамент. В то, на чем можно было стоять твердо, когда мир вокруг него терял опору.
Алекс изменил ее, подарив спонтанность. Он мог среди недели сказать: «Все, бежим» - и увозил Сашу, где не было интернета, только они, скрип сосен и камин. И она, привыкшая планировать каждый шаг, с удивлением обнаруживала, что телефон разряжен, и не чувствовала ничего, кроме легкого, пьянящего головокружения от свободы. Это был его дар ей - умение выключить голову и просто раствориться в моменте.
А еще был немецкий - Саша продолжала обучение в университете - язык, который она учила методично. Ее произношение было точным, но безжизненным. Алекс, свободно говоривший на нем, начал мягко поправлять ее, вплетая уроки в ткань их вечеров. Однажды она билась над сложной конструкцией с сослагательным наклонением: «Wenn ich früher gekommen wäre, hätte ich dich kennengelernt» - «Если бы я пришел раньше, я бы познакомился с тобой».
- Hätte ich dich kennengelernt, - бормотала она, чувствуя, как язык заплетается.
Алекс отложил ноутбук, подвинулся ближе.
- Слушай, - его ладонь легла ей на спину, между лопаток, направляя дыхание. – «Gekommen wäre» - это одно целое. Не рви. А здесь… - он легонько коснулся ее горла. - «Hätte». Глубже. Словно это слово лежит на дне.
Саша закрыла глаза, позволив его голосу вести себя. Повторяла снова и снова, пока механическое заучивание не прорвалось внезапным пониманием. Эта чужая, гипотетическая фраза о несбывшемся знакомстве обернулась иной стороной. В ее реальности не было «если бы». Было только «когда». Когда Алекс появился.
И когда Саша, наконец, произнесла фразу безупречно, она не стала ждать похвалы. Она повернулась, взяла его лицо в ладони, заставив смотреть прямо в себя, и сказала уже по-русски, вкладывая в слова всю ту проникновенность, которую только что оттачивала:
- А я благодарна. Каждой секунде, каждой ошибке и каждому неверному повороту, которые сложились именно так, чтобы привести меня к тебе. Не раньше. Не позже.
-Ich liebe dich, - сказала она, не спеша, вкладывая в слова всю мощь собственного чувства.
Это был не урок, не упражнение. Это была правда, наконец обретшая свой звук на его языке.
Он замер на мгновение, услышав в ее голосе ту самую уверенность, к которой они вместе шли. Легкая улыбка тронула его губы.
- Смотри, - мягко произнес он, - уже гораздо лучше.
Она фыркнула, и ее ладонь легонько шлепнула его по руке - не в обиде, а словно стирая эту улыбку. Потом ее пальцы коснулись его щеки. И прежде чем он успел что-то добавить, она сама замкнула расстояние между ними, найдя его губы в тихом, окончательном ответе, где не нужны были больше никакие слова.
Так и вышло, что они не переделывали друг друга. Они просто добавляли друг друга в свою уже существующую жизнь. Любовь к Алексу не стирала Сашу. Она, как лак, лишь подчеркивала глубину и яркость ее собственных красок. Раньше она была сильной, потому что была одна. Теперь она была сильной, потому что была частью чего-то большего, не переставая быть собой. Она любила Алекса безусловно, но не безоговорочно. У Саши оставалось свое мнение, свои принципы, свое право сказать «нет». И он любил ее именно за эту незыблемую сердцевину, за которую можно было держаться, не боясь, что она сломается или растворится в его тени.
Конечно, тени наступали. Алекс уезжал на месяцы - на съемки, в турне. Тогда ее старый, холодный режим выживания пытался включиться: порядок, график, работа. Но теперь в тишину ее вечера врывался его голос по видеосвязи, усталый и теплый: «Расскажи, как твой день?» И в этот момент мировая икона снова становилась просто Алексом - скучающим, настоящим, ее. А ее «Скучаю» было уже не признанием слабости, а еще одной прочной нитью, связывающей их поверх любых расстояний. И в эти моменты Саша особенно остро чувствовала физическое отсутствие его прикосновений, что делала их встречи еще более яркими и желанными.
И вот одно утро, самое обычное. Алекс возился с капризной кофемашиной, Басти сидел в терпеливой позе, ожидая своего кусочка. Саша смотрела на эту картину и вдруг осознала, что не наблюдает со стороны. Она чувствовала себя внутри. Частью этого целого. Частью мира, где тебя поправляют не для оценки, а, чтобы твой голос звучал увереннее. Мира, который она не унаследовала, а построила сама. Кирпичик за кирпичиком. Вздох за вздохом. День за днем.
У нее не было прошлого, с которым можно было бы это сравнить. Не было готового названия. Было только тихое, несокрушимое знание в сердце бывшей крепости: она больше не одинока. Ее сила теперь была иного рода - не в отчаянной самодостаточности, а в спокойной уверенности, что за ее спиной не пустота, а тыл. Что можно быть сильной не вопреки, а потому что.
Он научил ее спонтанности, она ему - ценить тишину. Он вносил в ее жизнь яркий, иногда ослепительный свет, она давала ему тень, в которой можно было отдышаться. Они писали общую партитуру, где паузы были так же важны, как и мощные аккорды, а тихие касания и страстные ночи были той самой непрерывной, живой мелодией, что звучала только для них двоих.
Саша не стала «спутницей Алекса». Она осталась Сашей, которая любит Алекса. И в этой, казалось бы, небольшой оговорке, заключалось все: свобода, доверие и это тихое, повседневное чудо, которое прочнее любых стен и теплее любого солнца. Чудо дома, наконец-то найденного.
Лиза:
Рисунок жизни удивительно похож на рисунок танца. И почему Лиза раньше этого не замечала?
До сих пор она неслась по отведенной ей дороге со скоростью бегущей в колесе белки, даже не успевая толком рассмотреть происходящее вокруг, лишь бы не замедлиться и не выпасть из бешено вращающегося механизма, теперь же все острее чувствовала ритм и темп отдельных моментов.
Ларго – очень медленный, размеренный, с широким звучанием и подчеркнуто весомыми аккордами. Темп сарабанды – танца-шествия, формализованного и регламентированного, где каждое движение выверено, а позы статичны. Фигуры замирают, руки приподнимаются, так и не соприкоснувшись, и лишь взгляды находят друг друга. И тоже замирают вместе с дыханием, протягивая между двумя людьми тончайшую паутинку из взаимных интереса, настороженности и ожидания следующего движения. Вглядываясь в карий мед глаз Аркадия, Лиза чувствовала, как время застывает, превращаясь в осколок нагретого солнцем янтаря – теплого, живого и бесконечного, как вечный плач моря, выносящего из глубин золотисто-желтые слезинки.
Адажио – медленный, спокойный темп, одна из основных составляющих урока классического танца, призванная выработать устойчивость и чувство равновесия. Именно поэтому так называют и парные элементы-поддержки, в которых равновесие и баланс особенно важны для безупречного исполнения. Прикосновения, легкие, почти незаметные касания пальцев, отзывающиеся слабым покалыванием, будто по коже пробежал электрический разряд. Эта крохотная искра заставляет ресницы затрепетать и прикрыть глаза, разорвав тягуче-долгий взгляд, стряхнув оцепенение, и вот уже замершее было сердце вновь начинает биться, разгоняя кровь по венам и заставляя щеки слегка порозоветь. Хотя, казалось бы, смущаться совершенно нечего.
Анданте – неторопливый, но и не замедленный шаг неспешной прогулки в парке, когда смыкающиеся над головой кроны деревьев защищают от палящих солнечных лучей. Темп менуэта – танца-приглашения, танца-прелюдии, состоящего из поклонов и реверансов. Тела могут вести разговор не хуже голосов: вот головы склоняются друг к другу, словно уменьшившееся расстояние позволит удержать в тайне от случайных свидетелей нечто важное, вот плечи на мгновение соприкасаются, будто дорожка вдруг стала удивительно тесной, вот пальцы сжимают кружку с чаем несколько крепче, чем следует, точно боятся легкой дрожью выдать желание дотронуться до руки сидящего рядом человека. Руки, которая так бережно и одновременно надежно укрывала плечи Лизы, когда ей больше всего нужна была поддержка.
Аллегро – темп подвижный, огненный, веселый, в таком обычно проходит прыжковая часть уроков хореографии. А у Лизы в таком темпе подпрыгивало и заходилось сердце, когда Аркадий впервые поцеловал ее. Арка моста, выгнувшегося на водой, как прыжок в неизвестность. Красно-зеленые башни, словно пестрая юбка андалусийской цыганки. И отчетливо звучащая в ушах бравурная увертюра к опере Бизе – воплощение легкости и улыбки в музыке. Потемневшие до почти черного цвета глаза Аркадия, окутавший Лизу запах кедровой смолы и превращающие кровь в шипучку прикосновения губ – все слилось в единую симфонию, окрасившую ночь всполохами фейерверков. Лиза даже не успела заметить, в какой момент закинула руки на шею Аркадия, прильнув к нему всем телом и безоговорочно поверив его словам и поцелуям, словно в глубине души давно знала, что он на самом деле не отпустит, не позволит упасть или оступиться. Потому что сильный. Потому что надежный. Потому что не боящийся лететь против ветра. Потому что единственный, кому она доверяет настолько, чтобы открыться.
Престо – очень быстрый, дерзкий и агрессивный звук, со сложными партиями, требующими виртуозного владения инструментом. Темп, прославивший хеви-метал, стирающий границы между физическими возможностями тела и страстными порывами души. Скорость, запечатленная в музыке. Полет, выходящий за границы сознания. Движения, вырывающиеся из-под контроля. Танец, в котором не играют роли умения, лишь желания. Перехлестье взглядов, переплетенье рук, слияние губ, смешение запахов, соединение звуков. Жар влажной от пота кожи, огонь сносящего разум поцелуя, росчерк обжигающего взора, пожар, бушующий в душе, напалм, струящийся по венам. Древнейший танец на земле – страсть, испепеляющая все преграды, лишающая осмотрительности и смущения, срывающая запреты и зажимы, обнажающая не только тела, но и души.
- У меня никого не было до тебя, - влажным выдохом сорвавшийся с губ Лизы последний секрет, растворившийся в ночной мгле.
«И никого не будет больше, потому что никто, кроме тебя, мне не нужен», - пронесшаяся в голове мысль разлилась по телу новой порцией жара под пристальным взглядом затягивающе-темных глаз Аркадия.
Мастер Игры:
В игре принимали участие:
• Александр - Фройляйн
• Александра - Lapulya
• Аркадий - Танюшка
• Варвара - nikulinka
• Захар - Ирэн Рэйн
• Лиза - Болотная фея
• Мастер Игры - Фройляйн
• Наталья Ясно Солнышко - Solnyshko
• Руслана - med-ve-dik
• Юрий - Solnyshko