Слово джентльмена

мисс Крессида Ярвуд:

- Оу, - Крессида внимательно разглядывала наряд леди Клеманс. В Лондоне она всё же впервые, и на маскарадах бывать ещё не доводилось, поэтому наряд леди был необычным и удивительным. И, на взгляд Кресс, очень дерзким. Но, раз леди Вестморленд и леди Бристоль не высказывают недовольства, то - приемлемый? - Какой необычный и изящный наряд. Вы в нём словно сказочная нимфа.
- Потрясающе! - Глаза Миллисент горели восторгом и явным желанием надеть что-то подобное. - Невероятно! Вы всех сразите наповал, леди Клеманс! - признала она с толикой зависти. Впрочем, когда леди завидуют, значит, ей есть чем гордиться. - А кого же вы будете представлять в этом воздушном наряде? - добавила Миллисент, услышав про нимфу.


- Лорд Уортон, - и Крессида, и Миллисент присели в вежливом лёгком реверансе, графиня с достоинством наклонила голову, приветствуя барона.
- Как неожиданно, но, безусловно, приятно, встретить джентльмена у дамской модистки, - с лукавой улыбкой заметила Миллисент, а Крессида перевела взгляд на графиню Бристоль, не сочтёт ли та эту фразу за дерзость.

- Когда у джентльмена есть сёстры, этого вполне стоит ожидать, Миллисент, - заметила Крессида, улыбнувшись обоим мисс Уортон и предостерегающе поглядывая на сестру. Очевидно, что барон не собирался задерживаться и флирт сестры мог бы быть неуместен.

...

мисс Фэйт Уортон:

Фэйт обернулась неспешно, но безупречно вежливо, на приветствие мисс Ярвуд.
- Леди Бристоль, - она склонилась в реверансе, - вы как раз вовремя. Здесь сегодня редкое изобилие удачных решений.
Фэйт посмотрела на мисс Крессиду мягко и чуть дольше, чем требовала вежливость. Так, чтобы та почувствовала себя замеченной. И только скользнула взглядом по мисс Миллисент.
- Мисс Ярвуд. Мисс Миллисент.
Верити поспешно повторила реверанс с усердием, выдававшим ее живость. Фэйт уже собиралась начать светскую беседу, когда занавеска откинулась.

Она не повернулась сразу, ловя взгляды обеих мисс Ярвуд и графини Бристоль на леди Клеманс с за ее спиной. Затем немного повернула голову, и только после повернулась.

Фэйт немного задержалась с улыбкой, поэтому когда та все же украсила ее лицо, то стоила намного больше. Она сделала медленный шаг вперед:
- Миледи, - она многозначительно помолчала, - боюсь, вам придется пересмотреть свое определение «вполовину столь же прекрасно».
Она сказала это мягко, без всякой снисходительности, затем обошла леди Клеманс на полшага, не нарушая дистанции, позволяя ткани двигаться, а свету лечь иначе.
- Оно не старается нравиться, - добавила она тихо, - и именно поэтому его запомнят.
Верити тихо ахнула. Графиня Вестморленд одобрительно кивнула.
Именно в этот момент зазвенел дверной колокольчик. Все обернулись к двери. В лавку вошел предмет недавнего разговора – барон Уортон.

Фэйт встретила его взгляд без удивления, как будто он действительно пришел именно в ту секунду, когда это стало уместно.
- Милорд, - сказала она спокойно, - вы как раз к развязке.
Она коснулась пальцами перчатки – ситуация начинала ее по-настоящему забавлять.
Барон снял шляпу и вежливо поклонился хозяйке.
- Добрый день.
Модистка поспешно присела.
- Милорд.
Она наблюдала, как брат раскланивается с дамами, и заметила едва заметное облегчение, когда его взгляд остановился на них.
Фэйт легко улыбнулась.
- Мы почти закончили.
Барон учтиво поклонился дамам, недавно говорившим о нем. Совершенно в его духе - безупречно и не оставляя пространства для беседы. Обе девушки ответили реверансом немного поспешнее, чем следовало, и поплыли к двери, спасаясь бегством. Он придержал дверь и проводил их взглядом, который могли прочитать только близкие. Фэйт наблюдала за этим с невинной улыбкой на лице.
Барон снова повернулся к ним.
- - Я подожду на улице.
- Это благоразумно, - ответила она мягко, - Но скажите прежде, как вам нравится мое платье.
Брат остановил на Фэйт свой спокойный взгляд.
- Великолепно, - сказал он после короткой паузы. – Я подожду снаружи.
Когда дверь за ним почти закрылась, Фэйт сказала очень тихо:
- Идите, милорд. Внутри сегодня слишком много поводов остаться.
Она повернулась обратно к леди Клеманс и позволила себе чуть более теплую улыбку.
- Вам придется быть осторожнее, миледи. В таком платье вас обязательно заметят.

Извинившись, Фэйт пошла переодеться.

...

Майкл Оукс, виконт Риверс:

Майкл кивнул, соглашаясь, что они оба чуть не перешли грань, и слова Уилтшира только подтвердили это.

Городской дом Стерлингтонов

Большие напольные часы из орехового дерева пробили трижды, когда Майкл прошёл через отделанный мрамором холл в кабинет. Звук поднялся к высоким потолкам, не перебиваемый ни голосами домочадцев, ни шагами дворецкого. Должно быть, отец ещё не вернулся, а мать, возможно, делает покупки на Бонд-стрит или навещает одну из подруг.
Майкл Джозеф Оукс, виконт Риверс, прихватив со столика у камина бокал и графин с вином, удобно устроился в кресле за массивным столом и ослабил узел шейного платка.
Заседание Парламента сегодня затянулось. Обсуждение сумм, в которые Британии обходилась война с американскими колониями, равно как и критика политики в этом отношении Георга III, грозило вылиться в очередную схватку вигов и тори в парламентских стенах. Оуксы, на протяжении поколений не изменяющие вигам, в лице отца и сына выступали за права американских колонистов и продвигали мысль о необходимости мирных переговоров. Когда же речь зашла о введении дополнительных налогов для поддержания ведения войны, ему пришлось крепко взнуздать свой темперамент.
Некоторое время он просто сидел, наслаждаясь тишиной, особенно благословенной после жарких дебатов в Палате общин. Но мысли о войне не оставляли его. Да и как это было возможно, если его младший брат, Филипп, был там, за океаном и по приказу короля, но против собственных убеждений, был вынужден подавлять восстание колонистов.
Филипп, как все младшие сыновья британских пэров, имел на выбор два достойных жизненных пути: стать военным или принять сан. Он пошёл по стопам отца и поступил на военную службу. И вот уже три года, как он подавляет мятеж в Штатах, а отец и старший брат ратуют за независимость колонистов на Родине. Ситуация, не дававшая покоя ни одному мужчине в семье Оукс.
Майкл потёр лицо руками, на несколько секунд спрятал его в ладонях, а потом налил себе вина и сделал большой глоток.
В следующем месяце брату исполнится двадцать три. Четыре года разницы раньше казались пропастью, но со временем становились всё более незначительными. Майкл искренне желал разделить с братом хмельные годы юности, но сначала их разделил Кембридж, а после служба Его Величеству. Увы, упущенного не вернуть, но, возможно, у них есть будущее. На это Майкл надеялся всем сердцем.
Беспокойство за брата переросло в понимание, что ему, Майклу, пора обзавестись семьёй. И это не сиюминутное решение, он думает об этом не первую неделю. Жизнь слишком хрупка. Брат может не вернуться; он может умереть, перевернувшись в экипаже или от оспы. На нём лежит ответственность, поэтому он должен руководствоваться чувством долга. Отец передал ему это чувство в полной мере. Его долг перед родом и титулом — наследием отца и предков — состоял в том, чтобы жениться.
Время пришло, и накануне, волею судьбы и вдовствующей герцогини Сомерсет, он прилюдно заявил о готовности вступить в брак.

Вчера давали приём в доме барона Мальтреверс. Было немного скучно, потому что лучшие друзья Майкла, Грегори Уилтшир и Закери Сэвидж, там не появились, а знакомые не слишком развлекали, беседуя о посевах и технических новинках, призванных повысить урожай. Воистину, иногда пэры ничем не отличаются от сквайров, хотя – и это нужно признавать – их всех кормят поместья.
Майкл подумывал, как бы улизнуть с честного собрания, когда домой засобиралась вдовствующая герцогиня Сомерсет. Величественная и непререкаемая, как большинство леди её поколения, она не терпела увиливаний и возражений. Прощаясь, она обходила знакомых, а потом вдруг остановилась напротив Майкла, беседующего со своей сестрой и, прострелив его взглядом в упор, с присущей ей решительностью, объявила:
- Мальчик мой, для вас настало время жениться и обзавестись семьёй.
На несколько шагов вокруг них смолкли разговоры. Все заинтересованные и просто любопытствующие навострили слух, чтобы не пропустить ответ наследника графа Стерлингтона.
- Я полагаю, что Вы правы, Ваша Светлость, - ответив, Майкл почтительно склонился над затянутой в перчатку рукой пожилой леди.

Он взвесил последствия поступка до того, как дал ответ, и прекрасно понимал, что за сим последует. Теперь, более чем прежде, на всех приёмах и балах его будут сопровождать вопросительные и выжидающие взгляды мамаш, отцов и самих девиц на выданье. Они будут подробно обсуждать, во что он был одет, что ел, с кем говорил, кому он улыбался и, конечно, что всего важнее, с кем он танцевал.
Буквально год назад это заставило бы его занервничать, а может, даже искать убежище в «Уайтс», но не теперь, когда он решил, что время пришло. Нужно только определиться с выбором. Ошибка в этом вопросе нежелательна. С супругой можно не спать в одной постели, но делить крышу и обязанности с ней придётся.
Он взял со стола одну из газет, вероятно оставленную здесь отцом, и сразу увидел тому причину.

«Неприлично долго». Они считали мгновения? Он позволил своим губам дрогнуть. И да, поцеловал руку. Как странно, что этому придают столько значения. Его взгляд снова скользнул по «предаваться грехам». Так примитивно, что просто кричит о том, что формулировка была выбрана для повышения продаж.
- Какая плоскость интерпретации, - сказал он сам себе, поднося бокал к губам.
В холле раздались голоса. Сначала высокий голос матери, затем глухой – дворецкого, а следом спокойный – отца. Майкл залпом допил вино, понимая, что его уединение так или иначе будет нарушено.
Сегодня вечером родители давали бал в честь младшей дочери и лорда Кэмпбелла, вступивших в брак на прошлой неделе. Майкл не сомневался, что несмотря на то, что в центре внимания должны быть молодожёны, избежать столкновения с потенциальными невестами не удастся. Возможно, он мог бы успокоить мать, сказав, что вскоре намерен сделать предложение, но что-то заставляло его не торопиться.
Майкл покинул кабинет. В холле его уже поджидал дворецкий.
- Её милость ожидает вас в гостиной, милорд.
- Ожидает или устраивает засаду?
- Я бы не осмелился судить, милорд.
Оукс улыбнулся одним углом губ и, не торопясь, направился в гостиную.

...

Алистер Беннет:

Гайд-Парк.

Гуляя по парку, они то и дело останавливались, чтобы поздороваться с новыми и старыми знакомыми миссис Беннет.

- Леди Кроули, это мой сын, Алистер Беннет.
- Рад познакомиться, - стандартный поклон. - Вы не находите, что погода нынче великолепна?

- Леди Стратхэрн, позвольте представить вам моего сына, Алистера Беннета. Он недавно вернулся в Лондон.
- Для меня это честь, леди Стратхэрн.
- Говорят, вы много путешествовали, мистер Беннет?
- Скорее, много работал, миледи, - поправил Алистер с лёгкой усмешкой. Леди задумала его смутить? Она наверняка знает обстоятельства его "возвращения". Однако, глядя на её спокойное доброжелательное лицо, он, смягчившись, добавил:
- А теперь открываю для себя прелесть праздных прогулок.


Они добрались до уголка ораторов, где собиралась толпа. В центре её невысокий человек в потрёпанном сюртуке кричал, размахивая шляпой:

- ...и скажите мне, почему человек, который трудится с рассвета до заката, не может иметь права голоса? Почему титул, доставшийся по рождению, стоит больше, чем мозоли на руках?

В толпе послышались одобрительные выкрики, но какой-то полковник в красном мундире громко возмутился: "Бунтовщик! Якобинец!". Алистер почувствовал, как мать тревожно сжала его руку.
- Давай уйдём, - прошептала она, испугавшись, что сын может выступить в защиту оратора.
Но Алистер почувствовал интерес. Эти слова напомнили ему его собственную жизнь.
- Давай останемся, - возразил он. - Просто послушаем. Обещаю.

Оратор обвёл толпу горящим взглядом, вытер рукавом пот со лба и заговорил снова, теперь тише, но оттого не менее твёрдо:

- Мне говорят: "Ты якобинец, ты хочешь крови". Нет, друзья мои. Я хочу, чтобы мой сын, который таскает уголь на фабрике, не умирал в тридцать лет от чахотки, пока сын лорда прожигает жизнь в карты. Я хочу, чтобы вдова, потерявшая мужа на войне, не стояла с протянутой рукой у церкви. Я хочу, чтобы те, кто создаёт богатство этого королевства, имели право сказать слово о том, как этим богатством распоряжаться.

...

мисс Дафна Кросслин:

Они почти дошли до того места, где их уже ждал экипаж, когда Дафна, все так же держа сестру под руку, позволила своему взгляду скользнуть по тротуару – скорее по старой привычке, чем из настоящего любопытства.
И тогда она его увидела.
У входа в лавку миссис Хартли стоял барон Уортон.
Он был неподвижен, но в этой неподвижности чувствовалась та особенная, почти ленивая уверенность человека, который не привык ждать, однако умеет делать это с достоинством. Сюртук сидел на нем безупречно, а поза, слегка расслабленная, казалась слишком естественной, чтобы быть случайной.
Их взгляды встретились.
Дафна не отвела глаз. Она никогда не отводила первой, если только того не требовали строгие правила приличия. А сейчас правила молчали.
Секунда. Вторая.
Она видела его не впервые – они раскланивались на балах прошлых сезонов, обменивались ничего не значащими фразами, как это принято между людьми одного круга. И все же каждый раз, когда их пути пересекались, внутри нее возникало это странное, необъяснимое напряжение – словно кто-то невидимый проводил пальцем по туго натянутой струне.
Она присела в легком, безупречном реверансе – ни на дюйм глубже, чем требовало воспитание, ни на мгновение дольше, чем следовало. Лицо ее оставалось спокойно-отстраненным, словно она выполняла всего лишь привычный светский ритуал, не вкладывая в него ни капли личного интереса.
Внутри же все сжалось. Сердце сделало один лишний, предательский удар, и она почувствовала, как тепло медленно поднимается к щекам.
Барон ответил поклоном – кратким, безукоризненно учтивым, с тем едва заметным наклоном головы, который мог сказать очень многое… или ничего.
Дафна уже повернулась к сестре, подхватывая ее под локоть мягким, но уверенным движением, и сделала шаг в сторону экипажа. Все это заняло не больше нескольких ударов сердца.
– Кто это? – тихо спросила Октавия, уловив едва заметную перемену в дыхании сестры.
– Барон Уортон, – ровно ответила Дафна, не позволив голосу дрогнуть даже на полтона. – Вы виделись с ним на балу у леди Гамильтон, помнишь?
Она не добавила больше ни слова. Все остальное осталось внутри – запертое, укрощенное, надежно скрытое за привычной маской спокойствия.
Они подошли к экипажу. Дафна помогла Октавии подняться, а затем сама ступила на подножку. Она не обернулась. Не нужно было. Она чувствовала спиной, что он все еще стоит там, у входа в лавку, но это уже не имело значения.
– Ну что, девочки, – спросила леди Абернети, когда они устроились внутри кареты, – нагулялись?
– Вполне, – ответила Дафна, поправляя складку платья на коленях.
Октавия откинулась на сиденье и, как всегда, положила голову на плечо Дафны. Дафна почувствовала ее спокойное, ровное дыхание и тихое тепло, которое всегда разливалось между ними в такие минуты, когда не нужно было ничего говорить.
Карета тронулась.
Дафна смотрела в окно, где медленно проплывали улицы Лондона. День клонился к вечеру, и свет становился мягче, золотистее, словно сам город устал от суеты и теперь готовился к долгой, бархатной тишине.
А внутри нее еще долго звучала та короткая, почти неуловимая пауза между их взглядами – как эхо далекого колокола, которое никак не желает затихнуть.

Когда экипаж остановился у дома на Гросвенор-сквер, Дафна первой заметила, что в холле что-то изменилось. Дворецкий распахнул дверь, и воздух встретил их не только привычным запахом воска и цветов, но и чем-то новым – свежим, чуть пряным, настойчивым.
В вазах на консольных столиках, на мраморной доске камина – везде, где хватало места, стояли букеты. Розы, гвоздики, ранние пионы, перевязанные лентами, с короткими записками, аккуратно вложенными между стеблей.
Октавия замерла на пороге, и рука ее, все еще лежащая на локте Дафны, дрогнула.
– Это… – прошептала она, и голос ее стал вдруг совсем девичьим, растерянным.
– Это знаки внимания, дитя мое, – спокойно произнесла леди Абернети, проходя в холл и снимая перчатки. – Лорд Чедвик прислал розы. Лорд Линдли – гвоздики. Мистер Торнтон – пионы. Вы произвели впечатление.
Она сказала это так, будто речь шла о погоде, но Дафна заметила, как руки компаньонки на миг задержались на лентах букетов, поправляя их, и в этом жесте было что-то почти нежное.
Октавия подошла к столу, осторожно, словно боясь спугнуть чудо, коснулась лепестков роз. Те были еще влажными, утренними, и капли воды блестели на них, как слезы.
– Он прислал розы, – повторила она тихо, и в голосе ее было столько удивления, словно она никак не ожидала, что мужчина, который смотрел на нее и слушал, может сделать следующий шаг.
– Это только начало, – заметила Дафна, подходя ближе и разглядывая записки. Почерк лорда Чедвика был твердым, разборчивым, без лишних завитков – совсем как у человека, который привык, чтобы его понимали с первого слова. – Если ты продолжишь в том же духе, скоро нам понадобится оранжерея.
– Дафна! – Октавия обернулась, и в глазах ее смешались смущение и восторг.
– Я серьезно, – улыбнулась Дафна. – Радуйся, Ви. Это твоя победа. И вполне заслуженная.
Дафна окинула взглядом стол, на котором теснились вазы, и заметила, что среди записок и лент есть и те, что адресованы ей. Не так много, как Октавии, но достаточно, чтобы леди Абернети не пришлось краснеть за отсутствие внимания к старшей племяннице.
– Тебе тоже, Дафна, – заметила компаньонка, кивнув в сторону букета темных роз, перевязанных серебристой лентой. – Лорд Уэстон, кажется, не забыл, как вы прошлой весной поправили его латынь в разговоре о Горации. И мистер Торнтон присоединил к букету сестры и ваш – с запиской, полной восхищения вашим умом.
Дафна подошла ближе, взяла карточку, пробежала глазами несколько строк, и уголки ее губ тронула та самая светская улыбка, которая не касалась глаз.
– Лорд Уэстон, как всегда, галантен, – сказала она, возвращая записку на место. – А мистер Торнтон, видимо, решил, что если уж писать комплименты, то сразу на двоих. Экономный подход.
– Дафна! – возмутилась Октавия, но тут же рассмеялась. – Ты невыносима.
– Я всего лишь отмечаю, что моя скромная персона не осталась незамеченной, – ответила Дафна, поправляя в вазе розу, которая накренилась. – И, признаться, это приятно. Но сегодня, Ви, твой вечер. Эти цветы для тебя.
Она взяла сестру под руку и направилась к лестнице, оставив позади и розы, и гвоздики, и пионы, и ту легкую, ни к чему не обязывающую дань внимания, которая была ей приятна, но ни в коей мере не составляла главного события дня.

Комната встретила ее тишиной. Она сняла шляпку, развязала ленты, позволяя им скользнуть сквозь пальцы. Миссис Бейкер помогла ей переодеться в домашнее платье - мягкое, из тонкой шерсти, без жестких линий и строгого корсета. Когда шнуровка ослабла, Дафна вздохнула свободнее и села к зеркалу, медленно распуская волосы.
К обеду они собрались в малой столовой – втроем. Лорд Нортон прислал записку, что задерживается в Парламенте, и леди Абернети распорядилась накрыть стол у камина. Свечи горели ровно, серебро блестело, и запах жареной дичи смешивался с ароматом роз, которые перенесли из холла и поставили в центре стола.
Октавия ела мало, больше говорила, быстро, вдохновенно, снова и снова возвращаясь к одному и тому же: как он смотрел, что сказал, как слушал.

После обеда Дафна вышла в сад. День угасал, и небо над Лондоном было еще светлым, но уже тяжелым, сгущающимся к вечеру. Она прошла по дорожке, вдоль еще не распустившихся кустов, и остановилась у старой скамьи, где когда-то сидела с матерью. Отсюда, из глубины сада, открывался вид на Гросвенор-сквер – на ряд строгих фасадов, на фонари, которые еще не зажгли, на редких прохожих, спешащих по своим делам. Дафна любила этот час, когда город замирал между дневной суетой и вечерним оживлением, и можно было стоять вот так, никуда не торопясь, и просто смотреть.
Взгляд ее скользнул по знакомым домам и вдруг остановился.
Особняк, что стоял через два дома от их собственного, тот самый, который, выглядел пустующим с безмолвным фасадом, теперь подавал признаки жизни.
Кто-то вернулся или, может быть, новые хозяева въехали, она не знала. Знала только, что ее привычный, размеренный мир на Гросвенор-сквер получил еще одного соседа.

...

графиня Бристоль:

Бонд-стрит притягивала женщин, как мёд м... пчёл. не встретить здесь знакомых было в принципе невозможно.

- Леди Вестморленд, леди Клеманс, какая приятная встреча, - графиня Бристоль и обе мисс Ярвуд поздоровались со свежевстреченными леди. - Мисс Уортон и мисс Уортон, - дамы поприветствовали сестёр Уортон, - рады вас увидеть.

Подопечные графини были хорошо воспитаны. и это радовало. Не приходилось волноваться слишком сильно.
У модистке было о чём пообщаться, что обсудить, чем восхититься и вспомнить ситуации о которых говорят сильно снижая голос. Сплетни леди Мари не любила, но жить в приличном обществе без них просто невозможно. Ход такого общения могло изменить только одно. Появление мужчины. Это и оживляет и дисциплинирует одновременно.
Взгляд графини скользнул по сёстрам Ярвуд, призывая вспомнить манеры. но напоминание было лишним.

- Лорд Уортон, - и Крессида, и Миллисент присели в вежливом лёгком реверансе, графиня с достоинством наклонила голову, приветствуя барона.




Ну видимо не совсем лишним. Миллисент напрашивалась на беседу. и перед балом она её точно получит. Вот только говорить с сёстрами графиня будет о разном. Кинув взгляд на младшую, графиня сдвинула брови, показывая недовольство.

Барон Уортон был вполне подходящим кандидатом. Но таких графиня выбрала чуть меньше десятка. Нужно было присмотреться, кто из сестёр ему более симпатичен, и есть ли там вообще симпатия.
Графиня не собиралась выдавать замуж насильно, что не могла сказать о кузене.

Далее наблюдая за компанией молодых людей, графиня готовила две вечерние беседы. Подбирала доводы, вспоминала случаи и чем они закончились. Пока прогулка и компания были неплохи.

...

Г.Уилтшир, граф Кавендиш:

Завершение дебатов положило конец этой битве титанов. Грегори даже огорчился — слишком уж увлекательным было зрелище. Если бы он не знал этих двоих как облупленных, то, пожалуй, решил бы, что схватка сия закончится поединком.

Догнав спорщиков, он хлопнул обоих ладонями по плечам:

— Вы так увлечённо спорили, друзья мои, что даже факты начали колебаться. Ей-богу, я чувствовал себя атеистом, за душу которого одновременно сражаются ангел и дьявол.

— И кто же победил? — буркнул Оукс, прекрасно зная ответ. Со времён Кембриджа они сцеплялись не раз.

Грегори ухмыльнулся, обнимая обоих за плечи:

— Amicus Oaks, sed… — блеснуть латынью не вышло: как выяснилось, он забыл её напрочь.



— А для чего же ещё я ждал вас столько времени? — лениво протянул он, соглашаясь. — Уж точно не для того, чтобы любоваться натощак на ваши сумрачные физиономии.

Тем не менее пообедать в приятной компании не получилось. Риверс отправился домой под предлогом подготовки к балу, а Уортона сорвала с места записка, которую ему вручили, едва они прибыли на Сент-Джеймс-стрит.

Грегори лишь вопросительно взглянул на него, но Уортон выглядел не встревоженным, а скорее озабоченным — стало быть, ничего серьёзного. Отсалютовав ему бокалом на прощание, Грегори остался наслаждаться обедом в гордом одиночестве.

Обслуживание в Уайтс, как всегда, было на высочайшем уровне. Грегори привычно развлекался, заключая сам с собой пари на то, угадают ли сегодня его желания или нет. И снова проиграл.

Лакей появился, как всегда, вовремя — ни раньше, ни позже. Бокал едва опустел и уже через мгновение был наполнен вновь. Но вместо того чтобы бесшумно исчезнуть, лакей задержался на полшага дольше обычного.

— Милорд… если позволите.

Это было настолько необычно, что Грегори удивлённо поднял бровь.

— Мой брат в настоящее время ищет место, милорд. Он служил в хорошем доме, обучен, надёжен. Я сам его обучал.

Пауза была короткой — ровно настолько, чтобы слова прозвучали, но не превратились в просьбу.

— Я бы не позволил себе упомянуть его, не будучи уверен, что он может быть вам полезен.

Грегори поднял взгляд — на этот раз внимательнее.

— В самом деле?
— Да, милорд.

Лакей поклонился и заменил на столе бокал с остатками мадеры на бренди. Как он понял, что сейчас Грегори нужно именно это?

— Если милорд сочтёт возможным…

Он не закончил фразу.

— Я подумаю, — Грегори поднял бокал. — Пусть зайдёт.

— Благодарю, милорд.

Лакей отступил, исчезнув так же бесшумно, как и появился. Грегори только хмыкнул. Вот так-так. Только сегодня утром он решил, что надо искать замену Хокинсу — и вот…

Поднявшись, он направился к выходу, по пути заглянув в «книгу пари», чтобы полюбопытствовать, на что же сделал ставку их молчаливый друг. Прочитал, расхохотался и отправился домой, отклонив по пути несколько приглашений присоединиться к игре.

Бал по случаю свадьбы сестрёнки друга — не то событие, которым можно пожертвовать.

...

мисс Крессида Ярвуд:

Ввиду уединённого образа жизни Крессида не была сильна в истолковывании скрытых нюансов светского общения. Безусловно, графиня учила их понимать полунамёки, но получалось далеко не всегда. Вот и сейчас, заметив, как ей показалось, особенный взгляд, Крессида задалась вопросом, придумывает ли она сейчас или и правда что-то было? И что? Знак особого расположения? Предложение дружбы? Намеренное невнимание к Милли? Но если так, то почему? Да, Милли легкомысленна и склонна к флирту, ей доставляет удовольствие внимание, но она совсем не злая и её не за что не любить. Разве что если считать соперницей... Надо будет у графини уточнить, когда домой поедут.
Только в этот момент Крессида поняла, что мисс Уортон тоже была в наряде для маскарада. Красивом и достойном внимания, просто более привычном, чем был на леди Клеманс.
- Позвольте заметить, мисс Уортон, - мягко произнесла Крессида, когда девушка вернулась из примерочной, - Ваш наряд не менее прекрасен, и, мы совершенно уверены, что когда вы дополните его соответствующими аксессуарами и завершите образ причёской, будете смотреться изумительно. Какое счастье, что на маскараде не будет Париса с золотым яблоком, должного выбрать прекраснейшую, ибо это было бы крайне сложно.
Миллисент мечтательно улыбнулась, но, после пойманных несколько минут назад грозных взглядов графини Бристоль, предпочла промолчать о желании быть такой выбранной.
- Ах, скорее бы наступил день маскарада, - вместо этого с улыбкой произнесла младшая мисс Ярвуд. - Очень хочется увидеть все наряды и восхищаться воплощением задуманных фантазий. Это будет прекрасно.

А старшая Ярвуд поняла, что они-то свои костюмы ещё не видели, хотя их точно уже заказали, ведь на маскарад девушки были приглашены. Ещё один момент, о котором стоит поинтересоваться у графини.
Тем более, леди Мари уже объявила, что им пора возвращаться домой и готовиться к балу. Так что мисс Ярвуд вежливо попрощались с присутствующими, возможно, даже совсем ненадолго - до вечера.

...

мисс Фэйт Уортон:

Фэйт выслушала Крессиду с вниманием, которое позволяло комплименту прозвучать без лишней тяжести.
Она слегка склонила голову.
- Вы чрезвычайно великодушны, мисс Крессида, - ответила она мягко. - И, к счастью, мифы редко повторяются в лондонских гостиных. Здесь предпочитают судить… без яблок, но не менее пристрастно.
В ее взгляде мелькнула почти незаметная тень улыбки. Фэйт поправила перчатку, словно возвращая разговору более легкий тон.
- Но раз уж мы лишены подобной развязки, - добавила она, - нам остается полагаться на воображение. Скажите, что выбрали вы?
Ее взгляд перешел с мисс Крессиды на мисс Миллисент - не останавливаясь, но отмечая.
- Я думаю, что именно это будет самым интересным на маскараде.
Верити тут же оживилась, ожидая ответа с искренним нетерпением. Фэйт позволила себе легкое движение веером - знак того, что разговор ей действительно любопытен.
Когда ответы были даны (и в должной степени обсуждены), она почти незаметно изменила позу, завершая разговор.
Фэйт повернулась к графине Бристоль, затем к графине Вестморленд:
- Леди Бристоль, леди Вестморленд, - безупречный реверанс, - боюсь, если мы задержимся дольше, нас начнут считать частью витрины. - А это удел куда более смелых образов.
Верити едва сдержала улыбку.
Фэйт перевела взгляд на Клеманс:
- Миледи, я не решусь советовать вам ничего, кроме одного - не менять ни детали. – И добавила чуть мягче, - Я буду ждать, чтобы увидеть его при свете огней Воксхолла.
Короткий, но теплый книксен для мисс Ярвуд:
- Надеюсь, вы позволите мне восхититься и вашими образами.
После этого Фэйт не спеша прошла к двери. У выхода она на мгновение задержалась, позволяя Верити поравняться с ней, и только потом вышла на улицу.
Барон ждал.
Она остановилась рядом, не сразу подняв взгляд.
- Мы готовы, - сказала Фэйт спокойно и посмотрела на него с теплотой. - Надеюсь, вам не пришлось скучать, милорд.

Немного позже, в карете

- Милорд, до того, как вошли графини Вестморленд и Бристоль, мы имели неосторожность обсуждать вас, - сказала Фэйт, усаживаясь рядом с сестрой.
- Меня? – барон моргнул.
Фэйт кивнула.
- В самом лестном смысле, разумеется.
- Боюсь, я это пропустил.
Фэйт коснулась кончиком пальца края перчатки.
- Ничего важного. Мы всего лишь пытались установить, правда ли у вас, - она на секунду стала серьезной, - безупречные манеры.
Барон посмотрел на нее с осторожным недоверием.
- И к какому выводу вы пришли?
- Мы были готовы вынести благоприятный вердикт, - ответила Фэйт. - Но появление леди Вестморленд помешало следствию.
- Какая досада.
Фэйт чуть склонила голову.
- Видите ли, милорд, некоторые считают, что вы всегда безукоризненно вежливы.
- Это обвинение?
Верити тихо засмеялась.
- О нет, милорд, - сказала она поспешно. - Скорее наблюдение.
Барон перевел взгляд с одной сестры на другую.
- И все же, - заметил он спокойно, - мне кажется, я пропустил какую-то часть разговора.
Фэйт невинно улыбнулась.
- Самую интересную.
- Не сомневаюсь.
Сестры переглянулись. Карета мягко покачнулась на мостовой.

...

Райан Уортон, б-н Уортон:

Бонд-стрит жила своим привычным движением. Кареты останавливались у дверей лавок, слуги открывали дверцы вовремя, не дожидаясь приказов. Дамы появлялись и исчезали в дверях между витрин, как в зеркалах. Оставляя после себя лишь движении ткани и запах духов.
Здесь не спешили. Спешка была бы неприлична.
Я стоял у входа в лавку модистки, на границе этого движения, но не участвуя в нём. Ожидание меня не тяготило: улица жила, а я наблюдал за ней.
Под одной из массы шляпок, расцветивших улицу, я узнал мисс Кросслин. Узнал не по лицу, а по тому, как она держалась: спокойно и немного отстранённо. Именно так она переходила из сезона в сезон – без стремления быть замеченной. И всё же, несомненно, замечаемой.
Наши взгляды встретились. Я склонил голову. Мисс Кросслин выдержала взгляд и ответила лёгким реверансом – без излишка вежливым. В этот момент я отметил лёгкое тепло на её щеках. Я тут же поприветствовал леди Абернети и мисс Октавию лёгким поклоном.
Обе мисс Кросслин направились к экипажу. Я проводил их взглядом ровно настолько, насколько это было допустимо, и отвёл его.


– Скучать? – И бросил на сестру короткий взгляд. – Не думаю. Вы не оставили для этого повода.

Я помог сёстрам устроиться в карете и закрыл за ними дверцу.
Заняв своё место напротив, я на мгновение задержал взгляд на Фэйт. Бросил взгляд за окно на лавку модистки и сказал сухо:
– Надеюсь, вы были снисходительны.

Дома. Риджент-стрит

День был ещё не окончен, но свет уже начал терять свою ясность, становясь рассеяннее. Лондонская весна рано отпускает свет.
Мы вернулись в дом на Риджент-стрит позже, чем я рассчитывал. Сёстры поднялись к себе, унося с собой шелест юбок и разговоры о предстоящем бале у Стерлингтонов. Внизу было спокойно, тихо. На столике в холле, на подносе, лежали письма. Я снял перчатки, отложил трость и, не садясь, просмотрел их – привычно, не задерживаясь на приглашениях. Один из конвертов я узнал сразу. Простая печать, без герба. Бумага не лучшего качества, лишённый изящества почерк. Забрав все письма на моё имя, я прошёл в библиотеку и сел в кресло.

«Милорд,

согласно Вашему поручению, я продолжил поиски и, кажется, мне удалось напасть на след. Я получил сведения о предмете, который Вы разыскиваете. Перстень с рубином, соответствующий данному описанию, был замечен около двух месяцев назад в Суррее, на одном из загородных приёмов в доме мистера Харрингтона.
Я не могу с уверенностью утверждать, что речь идёт именно о том самом перстне, так же не могу сказать, на ком из гостей был перстень, однако свидетель, чьи слова я привожу, отметил старинную оправу, необычную огранку камня и его тёмный, почти густой оттенок.
В настоящее время я продолжаю выяснять, у кого именно находится данный предмет.

Остаюсь к Вашим услугам,
Дж. Эллис»

Я дочитал до конца и опустил письмо. Суррей. След уже однажды приводил нас туда, но оборвался. И вот снова. Я ждал, что перстень всплывёт на аукционе или у ювелира, ведь, казалось, мы уже искали везде, где было возможно. И всё-таки – частное владение. Это меняло дело.
Я снова взял письмо, но не для того, чтобы перечитать, а чтобы уточнить формулировку.
«Старинная оправа», «необычная огранка», «тёмный, почти густой оттенок».
Достаточно ли этого, чтобы поверить? Мы ищем слишком давно, чтобы исключать совпадения. Я положил письмо на стол, машинально разгладив сгиб. Суррей находился не более чем в дне пути.
Загородный приём означал ограниченный круг, знакомые лица и возможность наблюдать, не вызывая лишнего интереса. И вместе с тем был риск, что перстень снова исчезнет.
Суррей. Там родился Риверс. Он знает всю округу, возможно, видел перстень. Нет. Он знает, что мы ищем наши утерянные драгоценности. Я не спрашивал, но он бы сказал.
Или нет.
Я взял перо. Ответ не требовал длинных формулировок.

«Мистер Эллис,
продолжайте наблюдение. Установите, кому принадлежит перстень, и сообщите мне незамедлительно.
Р. Т. Уортон»

Я отложил перо, дав чернилам впитаться. На мгновение задержал взгляд на письме.
Шестьдесят лет – слишком долгий срок для вещи, которая должна была передаваться из поколения в поколение и украшать руки избранниц наследников Уортонов.
Я сложил лист и запечатал его.
В этот раз перстень не должен уйти.

...

Эмберлин,леди Рэйвенхёрст:

Карета останавливается. Она слегка качнулась вперёд — не потеряла равновесие, но лёгкое движение оставило след в теле. Пальцы коснулись складок платья. Ткань держит её, как и она сама себя. Лондон встречает шумом. Колёса. Голоса. Смех, который не имеет к ней никакого отношения. Эмберлин не спешит выходить. Несколько секунд — лишние, ненужные, но она оставляет их себе. Воздух густой, неподвижный. Пахнет дорогой и чем-то ещё — тем, что она привезла с собой и не смогла оставить. Она открывает глаза. Лицо. Дыхание. Шаги. Дверца распахивается. Свет бьёт в глаза. Шаг — и мостовая под ногами становится привычной.

Леди из поместья Рэйвенхёрст выходит в город. Её имя произносят чужие голоса, тихо, почти шёпотом, словно его можно испачкать, если сказать слишком громко. Взгляд скользит по лицам. Мельком отмечает, кто спешит, кто лениво наблюдает, кто просто проходит мимо. Губы изгибаются в лёгкой улыбке. Тёплой, мягкой. Почти случайной. Её багаж ещё не внесли в дом, а она уже ощущает напряжение, которое висит между людьми. Слухи, догадки, недосказанность. Ложь тонка, почти невесома, но она чувствует её вкус. Пальцы скользят по ручке веера. Щелчок тихий, почти незаметный.

Она поворачивается, чтобы осмотреть Сент-Джеймс. Витрины сияют, блестят золото и парча. Руки касаются краёв шляпки — лёгкое движение, почти привычка. Люди отворачиваются, едва замечая её. Не от страха, а потому что она здесь — как часть города, тихо наблюдающая.

— Интересное утро, — тихо, почти про себя. Карета уходит дальше, оставляя шум и запахи позади. Она идёт по Бонд-стрит, подбирая шаг к ритму города. Каждый продавец, каждый прохожий — часть карты, которую она собирает в голове. Карта, по которой никто другой не пройдёт. Утренние визиты — следующие на очереди. Но сейчас — только воздух, обувь и ощущение того, что город раскрывается перед ней, как книга, которую хочется читать медленно.

Она поворачивается, чтобы осмотреть Сент-Джеймс. Витрины сияют, блестят золото и парча. И в этом потоке появляется новая карета.

Она не останавливается резко, не привлекает внимание шумом — но взгляд всё равно цепляется за неё. Лакированное дерево, глубокий тёмный цвет, отблеск металла на гербах. Всё выверено до той степени, когда роскошь перестаёт быть показной и становится очевидной. Такие кареты не путают.

Графиня Бристоль

Имя всплывает почти сразу — не как догадка, как знание, которое просто есть. Её не нужно представлять. О ней не говорят громко. О ней говорят правильно. Карета замедляется, и на мгновение можно увидеть её силуэт. Спокойствие, в котором нет ни тени спешки. Сдержанность, за которой чувствуется привычка к власти. Та самая, из-за которой голоса вокруг становятся тише, даже если она ничего не говорит.

Она появляется только там, где это имеет значение. И именно поэтому её появление всегда замечают. Рядом с ней — две девушки. Слишком юные, слишком аккуратные в движениях, слишком внимательные к каждому жесту. Красивые. Выверенные. Таких не берут с собой случайно. Благоволение графини — не подарок. Его добиваются. Его заслуживают. И если она позволяет кому-то стоять рядом с собой — это уже знак. Тихий, но весомый.

Эмберлин провожает ее взглядом. Не из любопытства. Из понимания. Некоторые двери в этом городе не открываются — их открывают для тебя. И всегда кто-то решает, достоин ли ты войти.

мисс Дафна Кросслин

Ближе к садам воздух становится мягче. Шаги тише. голоса растворяются между деревьями. Под каштанами беззаботно гуляет девушка. Молодая. Хорошо одетая. Ткань ложится без единой складки, движения лёгкие, как будто ей не нужно думать о том, как она выглядит. Рядом с ней задерживаются взгляды: чуть дольше, чем положено, не навязчиво, почти незаметно, но достаточно, чтобы понять — её видят.

Она смеётся чему-то своему, солнце цепляется за волосы, за линию плеч, за тонкие пальцы. Безмятежность. Редкая. Почти хрупкая. Эмберлин отмечает это мимоходом. Как отмечают что-то красивое — без желания остановиться, без необходимости присваивать и понимать. И идёт дальше.

Алистер Беннет

Гайд-Парк встречает влажным воздухом и прохладой, что пробирает сквозь перчатки. Земля под ногами твёрдая, а мир вокруг кажется немного чужим. Эмберлин останавливается у фонтана. Взгляд мягко скользит по прохожим — кто спешит, кто наслаждается утром. Лица. Запахи. Слухи, ещё не произнесённые вслух, уже висят в воздухе. Гайд-парк полон людьми: движение мягкое, непрерывное — пары, экипажи, прогулки под деревьями. разговоры переплетаются, но не сливаются в шум. Каждый звучит отдельно.

Эмберлин идёт не одна: xуть позади — миссис Харлоу, её компаньонка. Женщина сдержанная, внимательная к деталям и к тому, как именно следует держаться в обществе. Ещё дальше — служанка, несущая мелочи, которые могут понадобиться в любой момент. — Лента, миледи, — тихо напоминает миссис Харлоу, чуть склоняя голову, — Кажется, ослабла.

Пальцы поднимаются к шляпке. Лёгкое движение. — Это новый фасон, — спокойно, без спешки. —Его носят свободнее.

— Говорят, это последний вкус Парижа, — осторожно добавляет компаньонка, губы едва заметно изгибаются. — Лондона,— мягко поправляет Эмберлин. — Париж лишь делает вид, что задаёт тон.

Ветер поднимается почти внезапно. Лёгкий, но достаточно резкий, чтобы сдвинуть ткань. Шёлковый шарф — почти невесомый, прозрачный — срывается с плеча, на мгновение зависает в воздухе, как будто не решаясь, куда упасть. И затем уносится - прямо вперёд. Эмберлин не сразу понимает, что происходит: только ощущение — пустоты на коже, движения воздуха, чужого взгляда, который вот-вот будет пойман. Шарф закрутился в воздухе, словно самостоятельная птица, прежде чем зацепиться за руку проходящего мужчины.

На долю секунды всё замирает. — Боже мой… — почти шёпотом выдыхает миссис Харлоу. Служанка делает шаг вперёд слишком резко, будто собирается броситься следом, но останавливается. Эмберлин бледнеет едва заметно — не настолько, чтобы это можно было назвать слабостью, но достаточно, чтобы дыхание сбилось.

Она мгновенно осознала, что он не один — рядом с ним шла женщина, чьи шаги и осанка сразу заявляли о титуле и возрасте; в её присутствии каждый смещал тон голоса на полтона ниже. Эмберлин остановилась, руки автоматически скользнули по складкам платья, и она, слегка наклонив голову, произнесла ровным, мягким тоном, почти шёпотом, но так, чтобы мужчина и дама услышали:

— Прошу прощения, сэр… и вы, ваша милость, если позволите, — она едва заметно кивнула женщине, уважительно, почти формально, — моё непредусмотренное неосторожное движение… надеюсь, не доставило вам неудобств.

Она едва дышала, не из страха, а из привычки держать себя в рамках, позволяя сердцу оставаться тихим, а осанке — идеальной. Шарфик зацепился и удерживался только рукой мужчины, и Эмберлин, не отводя взгляда, слегка улыбнулась, чисто из вежливости, пока мысленно договаривалась сама с собой, что этот момент — маленькая искра света в её утреннем наблюдении за городом.

— Позвольте мне… — она начала, вновь регулируя голос, чтобы он остался спокойным и благородным, — Убрать это, если вы не возражаете.

И уже после того, как мужчина и дама кивнули, она аккуратно подошла, не торопясь, убрала шарфик, слегка прикоснувшись к его плечу только настолько, чтобы вернуть ткань на место. Всё происходило так, что никто не мог заподозрить ни неловкости, ни раздражения; она оставалась полностью леди, сдержанной и учтивой, и в то же время наблюдательной, отмечая детали их одежды, осанки и даже того, как мужчина держал руку рядом с дамой.

...

леди Клеманс Кэмерон:

— Спасибо, мисс Ярвуд, мне тоже очень нравится этот наряд. — Клеманс улыбнулась с благодарностью. — Я даже не ожидала, что этот образ можно будет так выразить. Теперь я жду карнавала с ещё большим нетерпением.


— Вы так полагаете? Теперь, когда я увидела это платье и примерила его, я тоже склоняюсь к этой мысли. Мне казалось, оно будет слишком простым. Теперь я так совсем не думаю.

***

— Дорогая моя, ты меня удивила, если не сказать больше, — леди Вестморленд посмотрела на дочь. Экипаж медленно катился в сторону Сент-Джеймс-сквер, и карета с задёрнутыми шторками была идеальным местом для небольшого нравоучения со стороны матери.
— Как ты могла сказать, что согласна на что-то вполовину менее красивое, чем у другой девушки? Как бы ни была мила мисс Уортон — она мне тоже очень нравится, и я не против вашей с ней дружбы, — но ты дочь графа Вестморленда, ты не имеешь права соглашаться на полумеры.
Графиня на мгновение замолчала, переведя дыхание, и продолжила:
— Даже если ты в душе согласна довольствоваться чем-то более скромным — ради бога, — но ты не должна об этом говорить вслух. Это, в конце концов, вопрос реноме. Вестморленды берут всё или ничего. Ты понимаешь меня, девочка?
— Да, мама, — Клеманс опустила глаза. Она не была согласна с леди Вестморленд в этом вопросе, но и спорить с ней не собиралась. Зная графиню, это бы ни к чему не привело.

Подъехав к дому, Клеманс поднялась вслед за графиней на высокое крыльцо. В тени крыльца у коновязи стояла коренастая гнедая лошадка. Клеманс с интересом посмотрела на неё и, когда дверь распахнулась, спросила у дворецкого:
— Чья это лошадь, Дженкинс?
Дворецкий бросил взгляд за дверь и невозмутимо ответил:
— Это лошадь доктора Харрингтона, леди Клеманс.
— Доктора? А что у нас делает доктор? Что-то случилось с Мерседес, пока нас не было дома?

Клеманс встревожилась не на шутку. Да и графиня тоже выглядела обеспокоенной. Быстрым шагом она направилась в покои старшей дочери. Ну, как старшей — всего на четверть часа, но всё же формально старшей.
Собственно, именно поэтому ей дали родовое имя — Мерседес, в честь прабабушки. А вторая дочь получила имя Клеманс, потому что «милосердие» может звучать по-разному.
Клеманс поспешила вслед за матерью, но дверь комнаты сестры захлопнулась перед её носом. Расстроенная и напуганная, она просидела на диванчике перед дверью больше получаса, когда наконец родители — оба — и доктор вышли из комнаты сестры.

— И пожалуйста, отнеситесь к моим словам с должным вниманием, — доктор поклонился графу и графине и направился к выходу.
Клеманс схватила отца за рукав:
— Что с Мерседес? Она в порядке? Почему вы мне ничего не говорите? Она же моя сестра!
— Пойдём, девочка. — Граф Вестморленд открыл дверь в библиотеку, пропуская вперёд жену и дочь. — Ты права, и ты уже достаточно взрослая, чтобы оберегать тебя от всего, что может тебя расстроить.
Клеманс помертвела.
— Что с Мерседес?
— Не пугайся, всё с ней хорошо. — Граф занял своё кресло, предоставив жене и дочери устраиваться на диване. — Точнее, не хорошо, но пугаться пока нет причины.
Он помедлил.
— Но то, что Мерседес никак не идёт на поправку, вызвало у доктора Харрингтона определённые подозрения. При обычной простуде такого быть не должно.
— У неё чахотка? — Клеманс стиснула пальцы. Неужели это они называют «пугаться нет причины»?
— Нет, ещё нет. Но доктор считает, что это вполне вероятно. Мерседес не подходит воздух Лондона — он слишком сырой и грязный. Именно поэтому она никак не идёт на поправку. Доктор настаивает на том, что её надо как можно скорее увезти из города. Или домой, в Суррей, или на море — в Лайм или Скарборо. Там она поправится и окрепнет.
— Так мы что, уезжаем из Лондона? — Клеманс ещё не могла сообразить, как теперь изменится их жизнь.
— Не мы, — графиня поднялась и подошла к окну. — А папа и Мерседес. Доктор считает, что тебе нельзя сейчас находиться рядом с сестрой — во избежание опасности заражения. Так что мы останемся в городе до конца Сезона, а ваш отец увезёт Мерседес домой.
— Я думаю, что лучше всё же мы поедем в Скарборо, — спокойно добавил граф. — Там хороший воздух для прогулок, морские купания и есть общество. Мерседес будет не так скучно, как дома, пока вы тут продолжите развлекаться без неё.

В его голосе послышались нотки сдерживаемой усмешки, так хорошо знакомой его дочерям. И это наконец убедило Клеманс, что трагедии в самом деле не произошло. Ну, пока не произошло. И, даст бог, не произойдёт.
Вот только как она будет без Мерседес, ей представлялось с трудом. С самого рождения они никогда не разлучались дольше чем на несколько часов, а сейчас предстояла разлука на недели.
— Так что отправляйся к себе в комнаты и готовься к сегодняшнему балу. Попрощаешься с сестрой через окно. А мы уедем сегодня вечером или завтра утром — как получится собраться. Но тянуть не будем.
Граф чуть улыбнулся:
— У меня две красавицы-дочери, и я намерен сделать всё, чтобы так и оставалось.

...

Алистер Беннет:

Гайд-Парк.

Оратор продолжал вещать, но шум толпы нарастал.
- По-вашему, каждый угольщик знает, как управлять государством? - вопрошал негодующий бас.
- Мы тоже имеем право жить лучше! - возражал ему женский голос.
- Это революция!...
- Пусть он замолчит!
Толпа волновалась всё больше. Кто-то шагнул к оратору, и Алистер дёрнулся вперед, в неосознанной попытке вмешаться, но подошедший лишь взял говорившего под руку.
- Господа, нам пора! - объявил он, картинно приподняв шляпу. И со словами: "Оставляем вас поразмыслить о сказанном", они оба нырнули в толпу.

"Вовремя, что ж", - усмехнулся про себя Алистер, а миссис Беннет уже тянула его вперёд, подальше от скопления возбужденных людей.


- Как хорошо, что они убежали, - зашептала Алисия, наклоняясь к сыну. - И прошу тебя, в будущем не участвуй в подобных собраниях. Это может повредить нашей репута... - она задохнулась от резкого порыва ветра.

Перед глазами Алистера вдруг что-то мелькнуло, а рядом послышался встревоженный вздох. Он перевёл взгляд на рукав, инстинктивно придержав рукой тонкую материю. Чей-то шарфик.

Тут же нашлась и хозяйка, красивая светловолосая леди с беспокойством во взгляде.
Глядя на неё, Алистер тоже напрягся. Имеет ли он право держать её шарф? Ещё не хватало случайно нарушить какое-то светское правило!


- Абсолютно никаких неудобств, - заверил он девушку.


И, помогая снять с руки шарфик, галантно добавил:
- Я даже рад был оказаться у него на пути, не позволив ему упасть на дорожку.

Рядом недовольно кашлянула мать, и Алистер вспомнил, что по правилам не дозволялось разговаривать, будучи не представленными. Однако, в данной ситуации не было никого, кто мог бы их познакомить, поэтому, немного поколебавшись он сказал:

- Кажется, мы не знакомы. Позвольте представиться - Алистер Беннет, а это моя мать - миссис Алисия Беннет.

...

Эдвард Глостер, в-т Лайл:

Вестминистерский дворец

Тема финансирования войны с янки обсуждалась не первый день. Но до голосования дело опять не дошло. Эдвард не принимал участия в дебатах, но с тех пор как вернулся с войны сам ни раз мысленно возвращался к североамериканской кампании. Он будучи всегда ярым монархистом, впервые допускал несогласие в этом вопросе с политикой Георга III. И даже самому себе ему было сложно признаться что политические взгляды вигов ему кажутся более разумными. Не придя к какому-то конценсу, лорды принялись потихоньку расходиться, виконт, решив, что не услышит сегодня больше ничего важного, покинул собрание.

Так как дождя на улице не наблюдалось, Эдвард решил пройтись по Гайд-парку, прежде чем пообедать. В это время здесь собирался весь цвет дебютанток и не только. Возможно среди всего этого многообразия он присмотрит и для себя подходящую партию, с которой потом будет возможность пообщаться на балу у Стерлингтонов. Куда он был приглашен как и большинство местной знати.

...

Алистер Беннет:

- Сегодня так ужасающе ветренно, - пожаловалась Алисия, затронув одну из привычных пристойных тем. - Так хочется, чтобы поскорее наступило лето.

Взгляд Алистера вдруг выхватил среди гуляющих знакомое лицо. Виконт Лайл, - всплыло в памяти имя. Они были знакомы недолго, но Алистеру успел понравиться этот немногословный молодой человек.
Он приподнял шляпу, издалека приветствуя виконта.

...