Airkiss:
Саша, спасибо за продолжение!
Думаю, вопрос со свадьбой и правда закрыт, но все же интересно, что у Дмитрия за вина, которая его не отпускает? А еще интересно, Ася понимает, что она "запала" на Дмитрия исключительно из-за его внешних данных, религиозности и некой таинственности, помимо подталкиваний отца? Никакой любови там нет, чтоб два года ждать. Вот сейчас ее намного больше тянет к Артему, теперь он вызывает ее неподдельный интерес.
Сарагоса:
Думаю, вопрос со свадьбой и правда закрыт, но все же интересно, что у Дмитрия за вина, которая его не отпускает? А еще интересно, Ася понимает, что она "запала" на Дмитрия исключительно из-за его внешних данных, религиозности и некой таинственности, помимо подталкиваний отца? Никакой любови там нет, чтоб два года ждать. Вот сейчас ее намного больше тянет к Артему, теперь он вызывает ее неподдельный интерес.
Юлия, добрый день!
Ася точно принимала за любовь то, что Вы как раз и перечислили. Ну или это было совсем детское чувство, которое она сама себе больше надумала. А вот насчет тайны... прям заинтриговали. Может и правда Димитрию есть, что замаливать? 
Спасибо за комментарий!
Airkiss:
Саша, ну мне тк просто показалось из прошлой главы, что у него тяжело на душе.
Когда
— Не говори глупостей. Нашла праведника, — он усмехнулся, но как-то горько, с надломом.
Сарагоса:
Саша, ну мне тк просто показалось из прошлой главы, что у него тяжело на душе.
Когда
— Не говори глупостей. Нашла праведника, — он усмехнулся, но как-то горько, с надломом.
Юлия, я изначально думала, что Димитрий будет просто героем, который в какой-то момент поймет, что хочет уйти в монастырь. Вот тянет не в сторону семейной жизни, а вообще подальше от людей, максимально близко к Богу. А теперь думаю, а может и правда у него есть какая-то более веская причина бежать от мира?
Так что спасибо за идею!
Сарагоса:
» ГЛАВА XII. ОСТАНОВИСЬ, МГНОВЕНЬЕ
В пять часов вечера Ася вертелась перед зеркалом. Синее платье, распущенные светлые волосы, доходившие до поясницы, черные колготки, туфли — Ася решила, что для проигранного пари даже слишком нарядно, и поменяла каблуки на лоферы.
Посмотрев на часы, Ася вдруг увидела, что уже опаздывает. Накинув пальто, она чмокнула родителей, сказала, что идет на день рождения сокурсницы — на часок, не больше, — и выбежала из дома.
Моросил мелкий противный дождь. Артем уже ждал около ресторана. Аккуратный букетик цветов в его руках был первым, что бросилось в глаза Асе, потом она заметила кроссовки, джинсы и толстовку с капюшоном, и ей стало немного обидно.
— Это тебе, — сказал Артем, протягивая букет.
— Спасибо, — ответила Ася, принимая цветы. — А ты чего здесь мокнешь?
— Ась, такое дело… — он глупо почесал висок. — У меня были дела в Москве. Я не думал, что застряну на целый день. Короче, не успел заехать переодеться, а в этой вашей «Усадьбе», оказывается, дресс-код. Представляешь? Сюр какой-то. В уездном городе N — дресс-код, — в голосе Артема звучало искреннее недоумение, но лицо при этом стало виноватым.— Короче, меня не пустили.
Артем стоял с таким растерянным видом, что Асе стало его жалко.
«Мажор, блин» — подумала она. Впрочем, поехать к нему домой, чтобы он переоделся, наотрез отказалась, как и идти в какой-нибудь ночной клуб.
— А может пойдем в караоке тогда? — вдруг оживился Артем. — Я ведь тогда в церкви так толком и не услышал, как ты поешь.
Ася подумала: почему бы и нет?
***
Они зашли в бар. Артем помог Асе раздеться, сам остался в толстовке. После улицы Асе внутри понравилось: уютно, приятно пахнет, а главное — тепло. Они устроились за маленьким столиком у стены, и Ася сразу заказала зеленый чай, чтобы согреться.
Посетителей было столько, что, казалось, в этот осенний промозглый день всех вдруг потянуло петь.
— Только… рюмка водки на столе… ветер воет за окном… — надрывно пел какой-то мужчина. Ася посмотрела на бэк‑вокалисток и подумала, как они, наверное, ненавидят эту топовую караочную песню.
Причина ажиотажа оказалась в том, что сегодня был день рождения бара — три года. В честь этого пригласили музыкантов, и они аккомпанировали вживую: два гитариста, ударные, клавишные и трубач.
Ася не спешила и не рвалась к микрофону. Для разведки она послушала пару-тройку выступающих и, убедившись, что здесь далеко не Ла-скала, подала свою заявку. И когда подошла ее очередь, Ася встала к микрофону, убрала назад волосы и тихо запела:
— Выйду ночью в поле с конем, ночкой темной тихо пойдем…
Она понимала, что ее выбор ненамного оригинальнее «Рюмки», но Ася любила эту песню и знала, что она красиво раскрывает ее голос, поэтому не стала рисковать — пошла с козырей и не прогадала.
Ее слушали, ей аплодировали, а когда она вернулась за столик, Артём похлопал ладонью о ладонь.
— Это было классно. Очень красиво!— сказал он. — Тебе не в церкви, а на сцене нужно петь.
— Каждому свое, — улыбнулась Ася, хотя слова Артема ей безусловно польстили. Она пила чай мелкими глотками, а Артём продолжал смотреть на нее долгим, оценивающим взглядом.
— Что? — спросила она.
— Ты потрясающе выглядишь. Не знал, что у тебя такие длинные волосы, — сказал он, будто заглядывая ей за спину. — Как дом. Многоэтажка.
Ася не выдержала и рассмеялась.
— Спасибо. Такого комплимента мне еще не делали.
— Не делали? Вот сволочи! Нет, ты правда очень красивая, талантливая, умная… Местами даже слишком. Я начал читать тут «Тошноту». Знаешь, до тошноты.
— «Тошноту»? — переспросила Ася.
— Твоего любимого Сартра, — ответил Артем.
Асе стало немного стыдно и, выдержав паузу, она призналась:
— Артём, если честно… Я там написала неправду.
Он будто не сразу понял.
— То есть как?
— Так. Ляпнула по глупости. Я не думала, что ты такой доверчивый!..
— Ну ты даешь. Я, между прочим, из‑за тебя её до середины домучил!
— Ну прости!.. Ладно, не дуйся. Знаешь, даже если бы я эту «Тошноту» и любила, то все равно не хотела бы о ней говорить. Расскажи лучше немного о себе.
Артем откинулся на спинку стула, выдохнул. По лицу было непонятно: то ли обиделся, то ли ему смешно. Но потом ответил:
— Немного? Ну слушай немного. Бегутов Артем Львович. Русский. Родился в Москве седьмого ноября две тысячи второго года. Рост — метр восемьдесят шесть, вес — семьдесят девять килограммов. Третий юношеский разряд по плаванию… был когда‑то. Не женат. Есть водительские права категории А и В.
Ася с трудом сдерживала улыбку.
— Как интересно. Для полицейской сводки.
— А остальное ты знаешь.
— Нет. Я не знаю, как мажоры становятся коммунистами и за что их могут сослать в провинцию?
— Пф. Ты немного потеряла!.. Мутная история. Потом как-нибудь...
Артем не договорил и посмотрел куда-то. Ася проследила его взгляд и тоже обернулась.
На сцене разыгрывали призы от спонсора, в связи с чем был объявлен конкурс дуэтов. Набралось шесть пар, и только одной женщине ведущий никак не мог найти пару.
Это была почти старушка с шиньоном и в каком‑то нелепом платье. По залу прокатились смешки. Женщина чувствовала себя неловко и уже начала отмахиваться: мол, не нужно, она не будет участвовать.
— Как она сюда попала, интересно, — тихо сказала Ася. — Перепутала с клубом «Кому за…»?
— Фиг знает. Мы в ее годы может и не так чудить будем, — бросил Артем Асе, вдруг поднялся и пошел к сцене.
Он подошел к ведущему, что‑то сказал. Тот закивал и объявил, что у бабушки появился партнер. Та смущенно, но заулыбалась.
Выступления оказались сильными. Особенно Асе понравилось, как муж с женой пели знаменитое «Приходите в мой дом» — пожалуй, лучше оригинала, но окончательно сразил ее и всех знаменитый «Призрак оперы». Асю даже кольнула зависть, когда девушка взяла финальную ми третьей октавы не хуже Сары Брайтман.
Впрочем, остальные дуэты тоже были неплохи.
Артем с бабушкой пели последними. Когда зазвучал проигрыш «Широка река», Ася прикрыла рот ладонью, чтобы не рассмеяться. Она ждала, что сейчас будет испанский стыд. Но бабушка пела, конечно, по‑народному, со старомодными «подъездами», но чисто. Артем пел не громко, а скорее подыгрывал — кивал, разводил руками, изображал страдания на строках, где «одна беда стелет нам постель». Выглядело это забавно и трогательно‑мило. Зал постепенно ожил. К середине песни люди уже хлопали в такт, а бабушка начала тянуть руки к Артему, словно через «широкую реку», которая разделяла ее с «возлюбленным».
Ведущий поблагодарил участников и озвучил, что главный приз уходит дуэту, выступавшему третьим. Ася была согласна: «Призрак» был вне конкуренции. Но ведущий вдруг дождался тишины и сказал:
— Главный приз разыгран. Но у нас остался еще Приз зрительских симпатий. И, думаю, никто не будет возражать, что его следует вручить… самой горячей парочке нашего вечера! Артем и Надежда Петровна!..
Зал взорвался овациями. Надежде Петровне вручили и Артему небольшие подарочные пакеты с какими-то серттфикатами. Артем поцеловал ей руку, а она, не растерявшись, притянула его и чмокнула в щеку. По залу прокатился смех. Ася тоже смеялась, не сдерживаясь.
Ведущий объявил, что победители должны спеть на бис — вместе или по отдельности. Пара с «Призраком» взяла тайм-аут. А Надежда Петровна замахала руками:
— Нет‑нет, я свое отпела! Пусть мальчик поет!
Она быстро ушла со сцены, а Артем остался. Он поставил пакет у колонки, размял плечи.
— Может, не надо? — спросил он в микрофон.
— Надо! Давай! — крикнули из зала.
Артем обречено кивнул, потом подошёл к музыкантам, что‑то показал на телефоне. Те понимающе закивали.
«Клоун!» — подумала Ася. Она видела, как он нервничал на конференции: был собран, сжимал скулы, натянутый, как струна! А теперь он рисовался, паясничал, как Панч, который вот так же «кокетничал» со своей аудиторией — только без цифровой маски и экономических графиков.
Между тем Артем снял толстовку, оставшись в простой черной футболке. Он обхватил микрофон на стойке одной рукой, палец другой сунул в карман джинсов.
— Эта песня для девушки, с которой я пришел, — сказал он хрипло. — Чтобы ей было не так стыдно, что она меня сюда притащила. Ася, прости меня, я знаю, что обещал другое!
Ася усмехнулась: "Она притащила!“... В зале одобрительно загудели.
Зазвучало вступление. Артем начал негромко, нараспев:
— Una mattina… mi son svegliato… O bella ciao, bella ciao, bella ciao ciao ciao…
Голос у него был не сценический, а скорее дворовый — что‑то среднее между Цоем и Шнуром. Впрочем, Артем и не пытался петь красиво. Он просто пел, покачиваясь, прикрывая глаза и наращивая темп:
— E se io muoio da partigiano, o bella ciao, bella ciao, bella ciao ciao ciao! E se io muoio da partigiano, tu mi devi seppellir!..
Припев зал подхватил. Сначала робко, потом громче…
К третьему куплету это уже не было похоже на караоке, а скорее на пьяный праздник, где энергетика исполнителя, трубач и кайфующий за установкой барабанщик зацепили всех одновременно. Песня, что называется, зашла. Люди хлопали и скандировали незамысловатое: «Белла чао, чао, чао».
Ася не млела от восторга и не завидовала, как в "Призраке". Она смотрела на реакцию зала с усмешкой, как смотрят на людей, собравшихся вокруг уличного музыканта.
Когда Артем закончил, ему хлопали долго. Он вернулся за столик, протянул Асе призовой пакетик и, тяжело дыша, упал на стул и вцепился в стакан с водой. Лоб его был в испарине.
— Мой папа называет таких, как ты, «выпендрёжниками». На русском песни не нашлось? — сказала Ася.
— Если бы я спел очередную «рюмку» или какую‑нибудь «Малиновую ладу», у всех бы пошла из ушей кровь. А что, тебе не понравилось? — спросил Артем.
— Ну… это было скорее шоу, чем пение. Харизма тебя вытащила. Держи, помаду сотри, Шаляпин…
Ася подала Артему салфетку, чтобы он вытер щеку от помады.
— Так понравилось или нет?
— Пойдет, — снисходительно улыбнулась Ася. — А ведь ты и правда обещал другое. В ресторане мы бы хотя бы поели. Может, что‑нибудь закажем?
Артем кивнул, и они заказали два «Цезаря», сырные палочки и коктейли. Ели, слушали чужие выступления — Ася комментировала их с видом знатока. Артем внимательно слушал ее, кивал и отвечал, что «ей, как профи, виднее».
То ли дело было в сытом желудке, то ли в уважении Артема, но в какой‑то момент Асе стало очень легко, и она даже предложила спеть дуэтом. Не удержалась от подкола — она‑то, Ася, поет явно лучше той бабушки! Артем пожал плечами и спросил: а что спеть?
Выбор песни затянулся надолго. То, что предлагала Ася, не нравилось Артему: что‑то он не знал, что‑то считал сложным. Когда предлагал сам — Ася вскидывала бровь и решительно отвергала.
Наконец им удалось найти компромисс.
Они вышли на сцену. Гитарист взял первые аккорды. Артем взял микрофон со стойки и начал тихо, пронзительным шепотом.
— Ты меня на рассвете разбудишь, проводить необутая выйдешь…
Ася пела свою часть чисто и мягко. Она смотрела в зал, лишь иногда поглядывая на экран со словами. В какой‑то момент Артем вдруг повернулся к ней и взял ее за талию. Ася замерла, но не отстранилась (разве немного перепутала слова) — она положила руку ему на плечо и почувствовала под тканью футболки твердую теплую мышцу.
— И качнутся бессмысленной высью, пара фраз, залетевших отсюда… — пели они вместе, чуть покачиваясь в танце. Ладонь Артема лежала у Аси на талии, и пальцы медленно, почти незаметно, поглаживали ее спину в такт музыке. Ей это было приятно…
— Я тебя никогда не увижу… — прошептал он в микрофон последние строки.
— Я тебя никогда не забуду… — ответила Ася так же тихо.
Эти фразы следовало повторить еще несколько раз, и Ася старалась держать драматический образ, но Артем смотрел на нее так всерьез и по‑настоящему, что она не выдержала и рассмеялась. Артем поплыл следом. И только гитарист доиграл романс в нужном настроении.
Под аплодисменты они ушли со сцены в обнимку и вернулись за столик. Ася опустилась на стул, чувствуя жар в лице, и махала на себя руками. Она сама не ожидала, что так войдет во вкус: живая музыка, приветливая публика, еще и Артем — с ним так приятно было петь, ведь он не тянул одеяло на себя, не любовался, не выпячивался.
— Я хочу еще! — сказала она вдруг и нетерпеливо пробарабанила ладонями по столу, как заяц по пеньку.
— Нас выгонят, — рассмеялся Артем. — Отдохни! Я уже охрип.
— Не хочу отдыхать! Я только распелась!.. Давай еще что‑нибудь споем?
Артем вдруг замер, будто услышал что‑то необычное. Ася же улыбнулась, надула губки и показала пальчиком: один дуэтик. Один!
— Ага, мы полночи будем только песню выбирать и споем ее дай Бог к утру, — пробормотал Артем.
— Да какие полночи? Время‑то, наверное, еще…
Ася достала телефон и с ужасом посмотрела на экран: почти одиннадцать и пять пропущенных от матери!
Ее словно холодной волной обдало. Она вскочила, извинилась и опрометью выбежала в холл. Прижав телефон к уху, стала объяснять сходящей с ума матери, что жива, здорова, просто телефон не слышала и уже едет.
Когда подъехало такси, Артем протянул Асе уже немного поникший букет и свой приз.
— Спасибо за вечер. Это было… потрясающе! — сказала она, разгоряченная после душного помещения. — Мы должны это повторить! Только выберем заранее песни, чтобы время не тратить. Хорошо?
— Договорились, — улыбался Артем.
Асе хотелось еще сказать так много, а лучше — вернуться и спеть напоследок, но время было безжалостно. И тогда она шагнула к Артему, быстро поцеловала его в щеку и прыгнула в такси.
Машина тронулась. Артем остался стоять на тротуаре, засунув руки в карманы. Ася помахала ему сквозь стекло.
***
Дома пахло успокоительным, родители не ложились. Отец был настроен устроить дочери разбор полетов. В другое время душа Аси ушла бы в пятки при одном только его грозном взгляде. Но теперь она вошла счастливая, засмеялась, обняла отца и попросила перенести все на утро.
Так же мимоходом, но крепко Ася обняла мать и, напевая что‑то, закрылась в ванной.
Ася долго лежала в темноте. Перед глазами все еще стоял караоке-бар, руки Артема на ее спине и их общий шепот в микрофоны.
Телефон звякнул. Новое сообщение: Артем прислал видео: сцена, ее силуэт, первые ноты «Коня». Оказывается, он снимал ее! Вот же...
Под видео была подпись:
«Я тебя никогда не забуду…»
Ася улыбнулась, набрала ответ и отправила:
«Я тебя никогда не увижу…»
Телефон мигнул почти сразу — пришел ответ:
«Я тебя никогда не забуду…»
Она тихо рассмеялась. Артем как будто решил сделать работу над ошибками и хотя бы так закончить романс, как положено. Так сказать, закрыть гештальт. А может, он просто прикалывался.
Ася перевернулась на бок, притянула подушку ближе и снова набрала:
«Я тебя никогда не увижу…»
Ответ пришел через пару секунд. Она уже знала, что там. Но все равно прочитала — от улыбок за вечер уже болело лицо.
Это могло затянуться на всю ночь, и Ася не стала отвечать. Просто перечитала строчку, а потом долго смотрела на светящийся экран и «Я тебя никогда не забуду…».
Airkiss:
Спасибо!
Отличная глава!
Понятно, отчего Артем такой революционер - родился в такой день!!! Хотя, конечно, память о нем всячески пытаются стереть.
Да, но их дуэт в караоке показал, что они могут не только ругаться, но и быть на одной волне..
Сарагоса:
Отличная глава!
Понятно, отчего Артем такой революционер - родился в такой день!!! Хотя, конечно, память о нем всячески пытаются стереть.
Да, но их дуэт в караоке показал, что они могут не только ругаться, но и быть на одной волне..
Юлия, добрый день!
Да, Ася правда этот момент прохлопала, про день рождения, но ничего, будет время исправиться. Тем более, как Вы правильно заметили, отношения Аси и Артема значительно потеплели. 
Еще раз спасибо!
Сарагоса:
» ГЛАВА XIII. БУНТ НА КОРАБЛЕ
Лариса Сергеевна вошла в зал посреди распевки, и хор смолк на полуфразе. Всегда строгая, сегодня хормейстер выглядела особенно недовольной и не на шутку раздраженной.
— Шмелева! — резко прозвучал ее голос.
Ася сделала шаг вперед:
— Я здесь.
— Партию соло в «Есенинской Руси» и «Днях моих» знаешь? Сможешь спеть?
— Наверное.
— Тогда пой. Девочки, собрались, — сухо скомандовала Лариса Сергеевна и ударила камертоном по столу, дала тон.
Девочки переглянулись. Ася в самом деле хорошо знала партии соло и спела она их тоже хорошо.
— Отлично. Оставляем, — сказала Лариса Сергеевна, когда Ася замолчала. — Соло на конкурсе будешь петь ты, Ася.
— Лариса Сергеевна, а… — начала Ася растерянно. — А Маша?
— А Маша… — хормейстер выдержала злую паузу, будто сдерживаясь. — Маша уезжает с родителями в Турцию. И ничего, что у нас через четыре дня министерский конкурс в Петербурге.
— Но, Лариса Сергеевна, я...
— Что?
— Нет, ничего, — ответила Ася и опустила голову.
На трамвайной остановке она стояла расстроенная. Ее освободили до конца недели от всех занятий, кроме репетиций хора, чтобы она подучила партии, но радости не было.
Дело было в том, что Ася так и не сказала хормейстеру, что не поедет на конкурс. Точнее, собиралась сказать, мысленно репетировала этот разговор, но всякий раз что-то останавливало. Тогда она придумала план: до последнего ходить на репетиции, петь, обсуждать с девочками предстоящую поездку, а за день до конкурса позвонить Ларисе Сергеевне и сообщить, что сорвала голос или заболела. Да, это была ложь, но ложь во спасение и ложь безобидная — ведь в первых сопрано их было десять человек! Отсутствие Аси никто бы и не заметил. Но теперь ей поручили соло... И кто — грозная Лариса Сергеевна!..
И отказаться сейчас значило не просто подвести весь хор перед серьезным конкурсом, а запачкать свою репутацию... А поехать — значило пропустить панихиду в день памяти жертв политических репрессий на Бутовском полигоне, которую отец считал едва ли не священным событием. И что из этого было хуже, Ася не знала...
Она стояла, прислонившись спиной к прозрачной стенке остановки и искренне жалела, что не сказала правду еще тогда, в сентябре. Ведь это было так просто!
Трамваев все не было. Людей на остановке становилось все больше, они нервничали, вглядывались в рельсовую даль.
— На Комсомольской фура на путях встала, — вдруг сказал кто-то, и толпа разочарованно загудела. Кто-то не выдержал и пошел пешком, несмотря на слякоть и изморось.
Ася вздохнула. «Хороший денек», — подумала она, и в этот момент зазвонил телефон.
— Да, Артем, привет, — сказала Ася.
— Привет. Чего голос такой грустный?
— Да нет. Просто проблемы.
— Могу чем-то помочь?
— Помолись, чтобы меня не убили.
— Ого! А есть желающие?
— Скоро найдутся.
— Понятно. Давай, выкладывай, в чем дело, — сказал Артем.
Ася покосилась на людей вокруг.
— Сейчас мне не очень удобно, — сказала она. — Давай позже, когда домой приду. Правда я не знаю, когда это будет. Трамваи не ходят.
— Так давай я подъеду? Я все равно на машине. Заодно расскажешь, кто там на тебя покушается.
Когда у остановки притормозил скромный серый седан, Ася не обратила на него внимание.
— Девушка, подвезти?
Она обернулась. Из приспущенного стекла смотрел Артем. Ася удивилась весьма скромному авто, но ничего не сказала. Она обежала машину и прыгнула в теплый салон.
Артем выслушал рассказ Аси, не перебивая, глядя на дорогу и изредка поглядывая в зеркало заднего вида.
— А чего ты сразу не сказала, что хочешь провести этот день по-другому? Раз это так архиважно для твоей семьи? — спросил Артем, когда Ася замолчала.
— Важно, конечно… Только как-то стремно стало. Ты нашу Ларису не знаешь!..
— Так если это твои убеждения? Что стремного?Что она, не человек? Или отцу скажи, что форсмажор, надо выручать коллектив.
— Легко сказать! — воскликнула Ася. — Ты не знаешь моего отца! Ты сам чего лицо закрываешь, когда свои обзоры ведешь? Вышел бы, сказал, кто ты, кто твой отец! Ну? Как?
Артем ничего не ответил. Он остановился на светофоре и включил дворники. Изморось постепенно переходила в дождь.
— Ты сама-то куда хочешь, на полигон или в Питер? — спросил он наконец.
— Спрашиваешь!.. Конечно в Питер!.. На полигоне я два раза в год бываю. А в Питере не была ни разу. Еще и конкурс! Да я о таком и не мечтала. Эта Мальцева, которая в Турцию улетает, она у нас «звезда», прям Нетребко. Всегда солирует. И вдруг вместо Машки Лариса ставит меня, представляешь?
— А я не удивлен, — Артем улыбнулся уголками губ. — Я бы на ее месте сразу выбрал тебя, а не Машку.
— Ты лицо заинтересованное. Но спасибо.
Ася улыбнулась, но улыбка быстро сбежала с ее лица и снова уступила место растерянности.
— Короче, не знаю, что делать, — проговорила она, глядя в окно на мокрый осенний город. — Наверное, все-таки откажусь. Попрошу отца позвонить Ларисе и все объяснить. Все-таки это день памяти. Блин, если бы не прадед, все было бы по-другому! А так получается, что я меняю семью на сцену. Это неправильно...
— То есть подведешь живых из-за мертвых? — спросил Артем. — Думаешь, твой прадед того стоит?
Ася резко повернулась.
— Как это «стоит»? — возмутилась она. — Невиновного человека, отца четверых детей, расстреляли из-за ерунды, и ты это знаешь. И после этого говоришь такие вещи?
— Приехали, — сказал Артем, останавливая машину у ее дома.
Но Ася не выходила. Она ждала ответа.
— Ась, а если я скажу, что твой прадед был не таким уж и невиновным? — осторожно произнес Артем и посмотрел на нее.
— То есть? — Ася подалась вперед и повернулась к Артему. — Подожди, ты же сам сказал, что его расстреляли за анекдот. Твой архивный дядька подтвердил, ты признал, что проиграл...
Артем молчал. И Ася добавила:
— Или нет?
Он заглушил мотор, снял руки с руля. В салоне стало так тихо, что было слышно, как снаружи по крыше бьет дождь.
— Ася, в общем... если верить справке, которую прислали из МВД, твоего прадеда вообще не расстреливали...
Ася непонимающе посмотрела на Артема.
— То есть как?
— Его осудили по сто тридцать шестой статье на десять лет, но он умер спустя месяц после суда.
— Ничего не понимаю... Политическая — это пятьдесят восьмая статья. А сто тридцать шестая — это что?
Артем помолчал, словно набираясь сил, и выдохнул:
— Это... убийство, Ась.
Ася на сееунду застыла, потом растерянно улыбнулась:
— Убийство? Твой дядька с ума сошел?
— Подробностей в справке нет, там только общая информация, статья, — Артем покачал головой. — В реабилитации твоему прадеду отказали, поэтому с самим делом ознакомиться нельзя. Но удалось найти еще заметку в газете от того же, тридцать седьмого года. Там написано про труп, обнаруженный на участке Шмелёва Г.И. Скорее всего поэтому на заднем дворе копали, как запомнила твоя бабушка.
— А чей труп, не написано? — спросила Ася, не узнавая своего голоса. Сердце прыгало в груди, как мячик.
— Написано, — ответил Артем и посмотрел на Асю: — Предположительно Анастасии Шмелёвой. Его дочери.
Асю словно ударили.
— Но этого не может быть… — после паузы произнесла Ася одними губами. — Она упала. Так мама говорила!..
Артем достал телефон и показал экран к Асе. Она увидела выцветший машинописный текст, какую-то газетную вырезку от шестого мая тридцать седьмого года: "...обнаружили труп молодой женщины, предположительно Шмелевой А.Г., дочери Шмелева Г.И., пропавшей нескоторое время назад... "
— Но как?.. — у Аси застучало в висках. — Зачем прабабушке было врать? Это же ее дочь!..
— Не знаю, — тихо ответил Артем. — Может, боялась. Может, любила и не верила. Может, стыдилась. Через год, в тридцать восьмом она переехала в ваш город. И ее можно понять: уж лучше пусть муж будет расстрелян за анекдот, чем умер в тюрьме за убийство собственной дочери.
Ася молчала. Она не хотела верить, но где-то внутри уже звенели слова матери о том, что у прадеда Григория был тяжелый характер, как он избивал жену и детей...
— Ну вот, ты расстроилась, — вздохнул Артем. — Я и в прошлый раз не стал говорить, знал, что ты расстроишься. Честно, я сам не ожидал такого поворота...
— Не ври. Как же не ожидал, когда сомневался, что за анекдот не расстреливают, — ответила Ася мрачно.
— Потому что за анекдот не расстреливали! Ась, просто послушай, — Артем взял Асю за подбородок и повернул ее голову к себе. — Пятьдесят восьмая статья, та самая знаменитая политическая, имеет много подпунктов. Там и измена Родине, и вооруженные востания, и шпионаж, терроризм и диверсии. Анекдот — это что? Это «антисоветская агитация». То есть статья пятьдесят восемь пункт десять. Но за нее не предусмотрена была высшая мера! Ну как сейчас не могут дать пожизненное за кражу. Это юридически невозможно, понимаешь? И я был уверен, что твой дед накосячил на расстрельную статью за ту же измену Родине или шпионаж. Но тут даже не пятьдесят восьмая, и не расстрел...
— Да уж, — вздохнула Ася. — Все равно в голове не укладывается... Может, это однофамилец? Мало ли Шмелевых?..
— Ась, ты сама видишь, слишком много совпадений. Но с другой стороны подожди вешать нос. Надо разобраться. Может, дочь у него была та еще оторва, и он как Тарас Бульба: я тебя породил, я тебя и убью?
Артем улыбнулся, но улыбка вышла неловкая.
— Это не смешно, — сказала Ася, не глядя на него.
Артем кивнул, отвел взгляд.
— Извини. Слушай, а хочешь, я перекину тебе все? Покажешь отцу. Вдруг он что-то знает.
Ася кивнула, открыла дверцу и вышла. Она шла к подъезду, даже не раскрыв зонтика, не чувствуя дождя. Уже у самой двери она вспомнила, что так и не поблагодарила Артема за то, что подвез ее. Но это было как будто и не важно... Ася достала ключи и вошла в дом.
***
Ася закрыла за собой входную дверь, положила рюкзачок на тумбочку в прихожей и прислушалась: из кабинета доносился голос отца, обсуждавшего какие-то балки, доски, гидроизоляцию... Стараясь не шуметь, Ася прошла на кухню, машинально поставила чайник, хотя есть не хотелось совсем.
— О, Асенька? — убирая телефон в карман домашнего халата, Борис Аркадьевич появился в дверях. — Ты почему так рано? Случилось что-то?
— Нет, пап, все в порядке. Занятия отменили, — ответила она и, помедлив секунду, через силу озвучила мучивший ее вопрос: — Пап… Скажи, а насчет прадеда Григория… то, что его расстреляли именно за анекдот, — это правда?
Борис Аркадьевич не ответил сразу. Он хмыкнул, неторопливо подошел к столу, отодвинул стул и сел напротив Аси, сцепив крупные пальцы в замок.
— То есть, поясни, пожалуйста, в каком смысле «правда»?
— Ну… — Ася почувствовала, как нервничает, и опустила глаза на столешницу. — Откуда вообще пошла эта история? Я знаю, что так всегда говорила прабабушка Татьяна, но есть ли документальные факты, которые это подтверждают?
— Вот как. Любопытно, — негромко произнес Борис Аркадьевич. — Значит, слова твоей собственной прабабушки, пережившей весь этот кошмар, для тебя не имеют веса? А могу я поинтересоваться, откуда вдруг возникла эта внезапная тяга к разоблачениям и поиску доказательств?
Ася вздохнула. Но отступать было некуда.
— Помнишь того парня с конференции? Ну, который по Колчаку спорил? Ты еще сказал, что "он не плох", — Ася торопливо разблокировала смартфон. — Мы тогда после конференции немного поговорили. Ну там, революция, советская власть, последствия. Я сказала про прадела, а он засомневался. Я почти забыла, но сегодня он прислал мне кое-что. Вот, посмотри… Я ничего не понимаю.
Она протянула телефон через стол, но отец даже не шелохнулся, чтобы взять его или достать очки, лишь бросил на светящийся экран равнодушный взгляд.
— И что же там написано? Что Шмелев Гэ И хладнокровно убил собственную дочь Шмелеву А Гэ? И ты готова в это поверить?
Ася замерла:
— Так ты… ты знал?
— Разумеется, — вздохнул отец, и лицо его приобрело выражение усталой скорби. — И прекрасно понимаю цену этим бумагам. Ася, ты столько читала самая, столько я давал тебе материала, свои работы, статьи Гришеньки... но рассуждаешь так, как будто никогда не слышала о методах следствия в тридцать седьмом году! Человека брали по доносу за неосторожное слово — за тот самый треклятый анекдот, — а дальше машине требовалась кровь. Любое бытовое несчастье, любую беду следователи выворачивали наизнанку, выбивая признания в чудовищных зверствах, чтобы отчитаться о раскрытии очередного гнезда контрреволюции.
— Но ведь бабушка Татьяна вспоминала, как во дворе копали люди в форме. И в заметке этой дурацкой прямо сказано! — возразила Ася и на эмоциях стукнула ладонью по телефону, — останки двадцатилетней Анастасии нашли закопанными на заднем дворе дома… Ее ведь действительно нашли там, пап!
— Это был несчастный случай, Асенька, — твердо, глядя ей прямо в глаза, произнес отец. — Анастасия упала и погибла мгновенно. А теперь представь себе обстановку того времени: террор, доносы, всеобщая подозрительность. Кто стал бы разбираться? Верующего человека, церковнослужителя, немедленно обвинили бы в умышленном преступлении, а всю его семью — жену и четырех детей мал-мала-меньше — растерзали бы следом, отправили бы в лагеря, как родственников преступника. Григорий Иванович пошел на этот страшный поступок исключительно ради того, чтобы спасти остальных детей. Это была трагедия, его великая жертва, а не уголовщина.
— Но похоронить без гроба, на заднем дворе, где коровы... без единой молитвы, без отпевания? — прошептала Ася, чувствуя, как внутри все сжимается от страшной картины. — Как он мог?
— А ты полагаешь, то время дало бы ему возможность пригласить священника или отпевать Анастасию в храме? О святая простота, — почти ласково улыбнулся отец. — И еще. Не суди, да не судима будешь. Мы не имеем права мерить тот ад мерками нашего сегодняшнего комфорта. Дело было наверняка так: когда Григория Ивановича арестовали за антисоветские разговоры, чекисты перерыли весь участок, наткнулись на захоронение и тут же сшили два дела в одно, чтобы подвести под высшую меру. Вот и вся «правда», которую ты так старательно ищешь в бумагах палачей.
— Но его не расстреляли. Он умер в тюрьме. Об этом ты тоже знал? — спросила Ася.
— Это момент спорный. Татьяна всегда рассказывала мне, что Григория именно расстреляли, и я ей верю больше, чем чекистским писакам. Но даже если так. Смерть дочери, пытки, позорный суд, я бы сказал судилище... А потом камера, нечеловеческие условия, уголовники, звери-вертухаи... Неужели тебя удивляет его смерть?
Ася смотрела на потемневший дисплей телефона. Объяснения отца звучали логично и гладко, но внутри у Аси оставался какой-то неприятный холодок нестыковок.
— И все-таки… почему в семейных альбомах нет ни одной ее карточки? — тихо спросила она. — Взрослая девушка, двадцать лет… Почему о ней вообще никогда не говорили?
— Время было такое, раньше не фотографировали каждый свой шаг. А не говорили, потому что воспоминание слишком болезненное, — ответил Борис Аркадьевич и слегка стукнул дочь по кончику носа: — Ну как, успокоилась, любопытная Варвара?
— Да, пап… — пробормотала она.
— Вот и слава Богу.
И Борис Аркадьевич поднялся, выключил кипевший чайник, затем повернулся к висевшей в углу иконе и широким жестом перекрестился.
— А вообще, хорошо, что ты спросила меня напрямую, Ася. Искренность и доверие в семье — это бесценно и важно, — сказал вдруг Борис Аркадьевич, заложив руки за спину и пристально глядя на дочь, точно сканируя. — Ты ведь больше ничего не хочешь мне сказать?
Ася вскинула голову:
— Что именно?
Борис Аркадьевич не спеша достал свой смартфон, провел пальцем по экрану и повернул экран к Асе. На видео, снятого с некоторого расстояния, в полутемном зале караоке-бара, Ася стояла рядом с Артемом. Его рука лежала на ее талии, они смотрели друг на друга и пели...
— Вчера мне показали студенты, — со вздохом проговорил отец, не сводя с Аси тяжелого взгляда. — Спрашивают: не ваша ли дочь так замечательно поет Рыбникова? Я вот только не пойму, этот юноша... не тот ли самый с конференции? Это он тебе прислал эти бумажки?
Воздух в кухне словно закончился. Ася почувствовала, как к горлу подступил ком. Руки и ноги похолодели.
— Папа… это был просто день рождения... мы случайно там встретились, спели…
— Я очень хочу верить, что все было именно так, — с горечью произнес Борис Аркадьевич. — И я не собираюсь ругать тебя или читать нотации. Но меня тревожит то, с какой легкостью ты начала хитрить и увиливать. Ася, у тебя есть жених и определенная репутация. Ты будущая жена священника!.. Повторяю, я не ругаю тебя, дочка, просто напоминаю, что дьявол всегда приходит под маской обаяния, необыкновенной эрудиции и тонкого ума. Посмотри, как быстро этот человек заставил тебя лгать, сомневаться в памяти твоих предков, изменить себе и петь с ним в прокуренном кабаке пошловатые песенки...
Борис Аркадьевич сделал паузу, давая каждому слову проникнуться в Асю.
— И я надеюсь, у тебя хватит рассудительности понять, что любое дальнейшее общение с этим юношей не просто нежелательно, но и духовно гибельно. Ты согласна со мной?
Ася сидела неподвижно, словно статуя, не в силах поднять на отца глаза.
— Да, папа, — едва слышно отозвалась она.
— Это хорошо, — сказал Борис Аркадьевич и, поцеловав Асю в макушку, вышел из кухни.
Airkiss:
Как же Борис Аркадьевич научился манипулировать фактами. Однако, он и сам, наверное, готов поверить в этот бред. Жаль, что Ася совершенно не обладает волей и причиной, чтобы противостоять ему. Она не приучена к тому, что любую правду можно извратить. Любую!
Саша, спасибо за продолжение!
Сарагоса:
Саша, спасибо за продолжение!
Юлия, добрый вечер!
Да, почти уверена, что Борис Аркадьевич и сам искренне верит в то, что говорит, и ничего, что его версия трещит по швам. А у Аси не то чтобы воли нет, скорее авторитет отца еще слишком силен, но и он уже пошатнулся.
Юлия, спасибо Вам большое!
Сарагоса:
» ГЛАВА XIV. СКЕЛЕТ В ШКАФУ
Ася сидела за пианино и занималась уже второй час. Дома она была одна, поэтому пела в полный голос, открытым звуком, и горло уже начинало немного зажимать.
Допев партию, Ася остановила диктофон и включила прослушивание записи. Некоторые места ей все же не понравились, но их отработку Ася оставила на вечер. Она глотнула теплой воды, встала и, потянувшись, прошла по залу к окну. Там опять было серое небо, снова шел дождь, и, несмотря на то что было всего десять утра, в доме как будто уже сгущались тяжелые вечерние сумерки.
На душе у Аси было тоже мрачно. Во‑первых, уже было двадцать восьмое октября, через два дня конкурс, а она все еще не поговорила с Ларисой Сергеевной. Точнее, она дважды за утро звонила ей, но у той был отключен телефон. Как будто назло.
Ну а еще Асю тяготил разговор с отцом. Несмотря на то что он вроде все разложил по полочкам, внутри как будто что‑то сопротивлялось, да так сильно, что Ася всерьез задумалась: а не искушение ли это в самом деле.
И дело было не только в Артеме и ее обещании не видеться с ним.
Мать всегда говорила, что Ася слишком чувствительная. Наверное, так оно и было, потому что история убитой Анастасии — двоюродной бабушки, тезки и на момент смерти почти ровесницы — не выходила у нее из головы. Она так много думала об этом, что ей даже накануне приснился кошмар: как она пытается выбраться из земляной ямы, кричит, но наверху видит лишь коровьи головы…
Ася опустила крышку фортепиано, убрала ноты, и мысли ее снова вернулись к этой истории. Тогда Ася подошла к книжному шкафу и достала тяжелый семейный альбом в тисненом переплете. Она медленно перелистывала плотные картонные страницы, вглядываясь в старые фотографии.
От тридцатых годов их осталось не так уж много. Самым отчетливым и хорошим по качеству был снимок 1935 года. Снимали в фотоателье, на фоне нарисованного южного пейзажа.
В центре, положив широкие ладони на колени, сидел прадед Григорий Иванович — статный крепкий мужчина с бородой и тяжелым, глубоко посаженным взглядом. Слева, чуть ссутулившись, в черном длинном платье и платке сидела прабабка Татьяна Ильинична. На руках она держала маленькую Верочку (Асе было так непривычно видеть бабушку такой). Рядом, по разным сторонам от родителей, стояли еще трое детей: Андрей, Лиза, Ольга.
Фотография была обрезана с правого края. Ася никогда не обращала внимания на эту деталь. Мало ли? Нестандартное фото, не влезало в «ушки» альбома или рамку, порвали, поставили пятно — да что угодно!
Но на этот раз Ася провела пальцем по правому краю снимка и вдруг нахмурилась. Она села за стол, включила настольную лампу, взяла линейку и прикинула: если прадед — это центр фотографии, а левая, полноценная половина снимка — десять сантиметров, то весь снимок должен быть двадцать сантиметров, а не пятнадцать. Получается, кто‑то отрезал пять сантиметров только с одной стороны, в то время как левый край — с бутафорской колонной, кипарисами и луной — оставил нетронутым.
«Уж лучше бы его откромсали», — подумала Ася и снова внимательно посмотрела на срез. Он проходил ровно вдоль плеча Лизы.
И тут взгляд зацепился за странную деталь. На светлом платье Лизы, прямо у плеча, виднелось едва заметное затемнение. Раньше Ася принимала его за складку примятого рукава-фонарика, но теперь решила присмотреться. Она принесла из кабинета отца лупу, поднесла стекло к карточке — и по спине пробежал холодок.
Это была кисть руки. Выцветшие, почти слившиеся со складками платья пальцы, лежавшие на плече Лизы. На этих пяти вырезанных сантиметрах кто‑то был. Кто-то стоял рядом с Лизой и обнимал ее.
«Анастасия?..» — пронеслось в голове у Аси. Но если молодая девушка просто упала и разбилась насмерть, зачем вырезать память о ней с единственного семейного снимка? Кто это сделал? И зачем?
Вряд ли кто‑то мог ответить Асе на эти вопросы кроме отца. Но ему она больше ничего говорить не хотела. Хватило одного раза. Впрочем, можно было попробовать по-другому…
В кабинете Бориса Аркадьевича стояла мертвая тишина, разве что тяжело шли старинные напольные часы. Окна были, как всегда, зашторены плотным темно‑зеленым бархатом с золотой бахромой, и здесь было совсем темно. С портрета на стене на Асю смотрел прадед Григорий Иванович. В полумраке его глаза казались черными провалами, и Ася поспешила включить люстру. Перекрестившись и пробормотав: «Прости меня, Господи», — она подошла к стеллажам.
Она сама не знала, что ищет. Ее пальцы перебирали подшивки, машинописные и рукописные листы, распечатки в файликах, ксерокопии — материалы по работе отца, по восстановлению церкви, для будущей книги…
Ася почти окончательно уверилась, что ее затея бесполезная и некрасивая, когда вдруг на самой верхней полке она нащупала плотную папку‑скоросшиватель.
В этот момент напольные часы в углу хрипло зашипели и тяжело пробили полчаса одиннадцатого. Ася вздрогнула всем телом, едва не выронив папку на пол.
Внутри оказались ксерокопии на вполне современной белой бумаге, местами чуть тронутой желтизной. По краям страниц тянулись широкие черные полосы. В правом верхнем углу листов стояли какие‑то штампы с номерами: «л. д. 12», «л. д. 13 об.». Некоторый текст был написан от руки, другой набран на машинке, — все с датой 1937 года. Это была копия следственного дела, к которому архивариус Артема так и не смог подобраться законным путем.
Первыми Ася увидела черно‑белые фотографии: на одной — разрытая земля у покосившегося коровника, комья земли, примятая крапива. На другой — труп, наполовину вытащенный из земли. Лицо было скрыто слипшимися прядями, шея неестественно изогнута. У плеча — картонная табличка с цифрой «7».
Внизу был крупный план лица: опухшее, восковое, уголки губ стянуты судорогой. От одного взгляда Асю затошнило, будто тяжелый, гнилостный запах разложения и сырой земли просочился сквозь бумагу и время…
Она прижала ладонь ко рту и зажмурилась, глубоко вздохнула и только потом перелистнула еще несколько страниц.
«Акт судебно‑медицинского исследования трупа гр‑ки Шмелевой А. Г., 1917 г. р.», — прочитала Ася.
…При наружном исследовании обнаружен обширный вдавленный оскольчатый перелом свода и основания черепа в правой теменно‑затылочной области, сопровождавшийся массивным разрушением вещества головного мозга. Характер повреждений свидетельствует о неоднократном (не менее трех) нанесении ударов твердым тупым предметом с ограниченной контактной поверхностью (предположительно, бойком молотка).
...
При внутреннем исследовании установлено наличие беременности. По совокупности морфологических признаков (величина матки, развитие сформированного плода и пр.) срок беременности определяется приблизительно в 12 недель. Данные обстоятельства зафиксированы в протоколе осмотра и подтверждены заключением привлеченного специалиста…
— Господи, помилуй… — ошеломленно выдохнула Ася. В этой страшной яме, оказывается, оборвались не одна, а две жизни…
Ася с силой сжала скулы и перевернула страницу. Это был протокол допроса Шмелева Г. И.
Прадед Григорий упорно твердил следователям одно и то же. Его дочь Анастасия «по нерадению оступилась в темноте на лестнице подпола, ударилась головой о край железного бака для засолки, от какового удара мгновенно преставилась». А он, Григорий, «убоявшись напрасных подозрений, положил тело в землю, дабы не навлечь на семью беду». В том «каялся, но убийства не чинил».
Следом шли показания другого человека.
«Протокол допроса свидетеля Крылова Николая Васильевича, 1915 г. р., оперуполномоченного районного отдела НКВД, от 29 мая 1937 г.
Допрос провел следователь следственного отделения районного отдела милиции Турпаев И. Н.
Вопрос: Скажите, в каких отношениях вы состояли с гр‑кой Шмелевой Анастасией Григорьевной, 1917 г. р.?
Ответ: С осени 1936 года мы состояли с гр‑кой Шмелевой Анастасией в близких личных отношениях и хотели пожениться.
Вопрос: Известно ли вам о наличии у гр‑ки Шмелевой А. Г. беременности?
Ответ: В начале мая 1937 года гр‑ка Шмелева А. Г. сообщила мне о своей беременности. Я был очень рад этому и в очередной раз предложил оформить брак в установленном законом порядке.
Вопрос: Каковы были отношения гр‑ки Шмелевой А. Г. с ее отцом, гр‑ном Шмелевым Г. И.?
Ответ: Отношения были крайне напряженными. Шмелев Г. И. держал всю семью в постоянном страхе, систематически учинял дома скандалы и допускал рукоприкладство в отношении своей жены и младших детей. В отношении же самой Анастасии он открытого физического насилия применять опасался, зная ее активную общественную работу на фабрике и намерение вступить в ряды ВЛКСМ. Однако со стороны отца в ее адрес постоянно звучали угрозы и проклятия.
Вопрос: Какие действия вы предпринимали в связи с известием о беременности и опасениями гр-ки Шмелевой за свою безопасность?
Ответ: Узнав о беременности, я настаивал на немедленной регистрации брака и переезде Анастасии ко мне, намереваясь лично и открыто поговорить со Шмелевым Г. И. Однако Анастасия категорически просила меня к ним в дом не приходить и в конфликт пока не вмешиваться. Она была уверена, что сможет объясниться с отцом сама, и прямо говорила мне, что боится: если вмешаюсь я, отец сорвет всю злобу на ее матери и малолетних детях.
Вопрос: Когда и при каких обстоятельствах вы видели гр‑ку Шмелеву А. Г. в последний раз?
Ответ: Последний раз я видел ее вечером 14 мая 1937 года. Мы встретились в кино, а потом я проводил ее почти до дома. Она пообещала мне, что в тот же вечер объяснится с отцом. Я настаивал, чтобы присутствовать при этом, но она отказалась.
(В 14 час. 20 мин. допрос прерывался ввиду тяжелого состояния допрашиваемого. Допрос возобновлен в 14 час. 50 мин.)
Вопрос: Кого вы подозреваете в совершении данного преступления и на каких основаниях?
Ответ: Убежден, что Шмелев Г. И. совершил это злодейское убийство исключительно на почве его непримиримой классовой и идеологической вражды к советской власти. Анастасия стремилась к честной, открытой трудовой жизни. Известие о ее намерении связать свою жизнь со мной — сотрудником органов НКВД — послужило прямым поводом к расправе. Зная фанатичный и деспотический характер Шмелева, считаю, что в припадке озлобления он учинил над дочерью физическую расправу, после чего предпринял меры к сокрытию следов совершенного им преступления...
Ася опустила лист. Версия прадеда про оступившуюся девушку и железный бак теперь выглядела не просто слабой, а чудовищно нелепой на фоне этих сухих строк…
— Ты что здесь делаешь?!
Ася вздрогнула и подняла голову. В дверях кабинета стояла Анна Михайловна.
— Григорий все-таки убил ее, — сдавленно ответила Ася. — Убил собственную дочь. Забил молотком, а потом закопал в коровнике!
— Господи… Тебе заняться нечем?! — выдохнула Анна Михайловна, прижимая руки к груди.
— Мама, откуда эти копии? — спросила Ася.
Мать тяжело задышала, оглянулась на пустой коридор и бессильно опустилась на краешек стула.
— В конце девяностых отец хотел добиться полной реабилитации прадеда. Но пришел отказ. Отец у нас вроде тебя, с шилом в одном месте!.. Не поверил, не успокоился. Нашел нужных людей, заплатил бешеные деньги, чтобы ему сняли копию дела.
— И он, зная все это… — Ася с силой ткнула пальцем в документы, — продолжал уважать его?
— Отец не поверил ни единому слову, — глухо отозвалась мать. — Сказал, что это чекистская фальсификация.
— Мама, какая фальсификация?! — голос Аси сорвался. — Это заключение судмедэксперта! Анастасия была беременна! Это невозможно подделать задним числом!
— Боря объяснил, что этот нквдэшник надругался над Анастасией. Понуждал к сожительству, а когда она отказалась, то выследил ее и убил. Старик же просто испугался, растерялся, ну и спрятал тело, чтобы не погубить остальных детей. А чекисты все сфабриковали. Показания выбили…
— И ты в это веришь? — Ася в упор посмотрела на мать. — Ты сама рассказывала, что Григорий избивал прабабушку! И этот Крылов пишет ровно о том же! Кто ему об этом мог сказать, если не сама Анастасия?
Мать отвела глаза. На ее лице проступила горькая усталость, быстро сменившаяся глухим раздражением.
— Да кто ж меня, дуру, за язык‑то тянул!.. — Анна Михайловна закатила глаза, а потом подалась вперед и заговорила: — Ася, закрой эту проклятую папку и забудь. Восемьдесят лет прошло, кости давно сгнили! Какая теперь разница, кто кого любил и кто кого убил?!
— Мам, как ты можешь?..
— Могу, — отрезала мать. — Потому что для меня главное, мир и покой в нашем доме! Так что убирай эту макулатуру с глаз долой, и иди давай, вон, белье погладь, делом займись!
Анна Михайловна резко поднялась, выхватила документы из рук дочери и с силой затолкнула папку обратно на верхнюю полку.
***
В тот вечер Ася не вышла к ужину. Она сидела на кровати, сжимая гриф гитары и тихо бренчала. Но перед глазами стояли строки протоколов.
Молоток… Три удара по голове. Яма возле коровника.
Если бы это был несчастный случай, разве любящий отец закопал бы дочь в нечистотах, как собаку? Нет. Анастасия повела себя не так, полюбила не того, забеременела, хотела уйти.
И в этом, пожалуй, крылось для Аси самое страшное открытие.
Чекисты, НКВД... в их семейных преданиях они всегда были абсолютным злом, палачами. Но получалось, что для Анастасии этот парень парадоксальным образом оказался безопаснее родного отца. Именно в «безбожнике» она нашла защиту от «праведника». И Григорий не простил ей этого предательства. Она стала «нечистой» — и прадед зарыл ее там, где ей, по его мнению, было самое место.
А прабабушка Татьяна? Она наверняка догадывалась или все знала, и потому вырезала собственную дочь ножницами со снимка. Но как можно было так поступить с собственным ребенком? Не простила ареста мужа? Также презирала и ненавидела, как и Григорий? Или боялась его даже после его смерти?
Для Аси все словно перевернулось вверх дном: девушку, забитую до смерти, вычеркнули из семейной памяти, зато портрет ее убийцы висел на самом почетном месте в их доме, а послезавтра его имя с придыханием зачитают в списке невинных жертв репрессий…
Ася ударила по струнам — аккорд вышел неожиданно резким и грубым. Она положила гитару и вышла в коридор.
На кухне родители обсуждали предстоящую поездку — поехать на одной машине или на двух? Отец особенно беспокоился за Ксюшеньку: как та в ее положении перенесет долгую дорогу.
— Ася, ты, наверное, поедешь с Гришенькой на заднем сиденье, — сказал отец, заметив ее.
Ася остановилась в дверном проеме. В горле стоял ком, но она заставила себя посмотреть отцу прямо в глаза:
— Я не поеду с вами, папа.
Повисла звенящая тишина. Нож в руке Анны Михайловны замер над куском сыра. Она поджала губы и словно крикнула Асе глазами: «Не начинай!»
— Что, прости? — отец медленно повернулся, брови тяжело сдвинулись к переносице.
— Завтра я со своим курсом уезжаю на конкурс в Петербург, — Ася сжала кулаки за спиной, чтобы унять волнение. — Заболела солистка. Я пою вместо нее.
В глазах отца на мгновение мелькнуло искреннее изумление, затем губы скривились в тяжелой усмешке. Внутри у Аси все сжималось от страха, но она впервые в жизни не отвела глаз и не опустила голову.
— Жаль, — наконец процедил сквозь зубы отец, но это слово прозвучало не как сожаление, а как приговор.
— Ну, надо так надо! — торопливо вмешалась Анна Михайловна. — Борь, раз Ася не может, Ксюша с нами поедет. Я на заднее сиденье сяду, а Ксюшеньку на переднее устроим…
Что было дальше, Ася не слышала. Она развернулась и вернулась в свою комнату, захлопнув дверь.
Два дня назад она пообещала отцу держаться подальше от Артема. Теперь же достала телефон и набрала его номер. Пошли длинные гудки, но звонок сбросили. На экране высветилось: «Занят, перезвоню».
Тогда Ася вбила текст:
«Анастасия Григорьевна Шмелева, 1917 года рождения. Найди ее фото. Пожалуйста».
Нажав «Отправить», Ася положила телефон на колени и глубоко вздохнула, глядя в темное окно, за которым шел бесконечный осенний дождь...
Airkiss:
Спасибо, Саша!
Читала с замеревшим сердцем - уж очень страшная судьба у Анастасии, и на этом фоне еще страшнее выглядит личность отца Аси (ее в честь погибшей назвали?). Вот кто - чудовище, которое вполне может свершить суд над не покорившейся дочерью, подобно своему деду. Но, надеюсь, рука не поднимется, да и кишка тонка.
Сарагоса:
Читала с замеревшим сердцем - уж очень страшная судьба у Анастасии, и на этом фоне еще страшнее выглядит личность отца Аси (ее в честь погибшей назвали?). Вот кто - чудовище, которое вполне может свершить суд над не покорившейся дочерью, подобно своему деду. Но, надеюсь, рука не поднимется, да и кишка тонка.
Юлия, добрый день!
Да, немного мрачновато получилось, но дальше исправлюсь. Несмотря на параллели, не думаю, что отец Аси такой же, как дед. Все-таки времена не те, да и человек он публичный. Но кто знает, есть в кого быть жестоким.
По поводу имени буду думать. Я как-то так с намеком дала имя бабке Анастасия, а теперь думаю: если документы отец нашел до того, как родилась Ася, как же он дал ей имя "опальной" родственницы? Может, верил только в свою версию, считал ее "жертвой"? А может назвал в честь младшей дочери Николая II,и так совпало?
Подумаю.
Юлия, еще раз огромное Вам спасибо!