Шрамы на спор (СЛР, 18+)

Ксанка:

 » Глава 5

– А ты знала, что, если родители откажутся от этой формы, нам разрешат свободный стиль? – спросила у меня подруга, когда мы сидели на «Статистике».
– Понятия не имела, – глухо отозвалась я, даже не повернув головы. Все мое внимание было приковано к учителю, которая с маниакальным упорством доказывала, что именно эта задача «точно попадется нам на ОГЭ».
– То есть форму навязывают предки, а не гимназия? – уточнила я.
– Да! – Соловей придвинулась ближе, словно собиралась выдать государственную тайну. – Они решают это на каком-то совете. Может, организуем бунт?
– Давай лучше послушаем Наталью Анатольевну, а революцию устроим после урока, – прошептала я, ручкой указывая на доску. – Задача-то интересная.
– Ее было бы легче решать в джинсах, – хмыкнула Лена, пихая меня в бок.
– Ярцева, ты на «Этику ИИ» идешь? – шепотом окликнул меня Егор с задней парты.
– Отстань, Синицын, – бросила я через плечо. – Какой еще «ИИ», если у нас сейчас «Статистика»?
– Слушай, – засмеялась Ленка. – Если романтика с Соколом прогорит, у тебя всегда есть запасной аэродром – Синица!
Я прикусила губу, чтобы не рассмеяться. Она имела ввиду Егора Синицына, который уже несколько дней уламывает меня записаться на те же курсы, что и он. Смешно! И глупо!
– И не смейся, – наставительно произнесла подруга. – Помни: лучше Синица в руках, чем Сокол в небе.
Да, она была права – Пернатый зоопарк какой-то. Только вот летать мне хотелось исключительно с Соколом.
Прошло две недели, как его уволили. Четырнадцать дней тишины. Черный список в телефоне стал моим личным приговором. И тот краткий эпизод встречи в онкоцентре не сглаживал моего отчаяния. Напротив, стало еще тяжелее...
Мне отчаянно хотелось ему помочь, но как? Я даже Ленке ничего не рассказала, посчитав эту историю слишком личной, принадлежащей только ему. Мне самой стало стыдно за свою назойливость и любопытство, которые заставили меня заглянуть за кулисы чужой жизни. Поэтому свой единственный козырь я оставила для мамы, методично обрабатывая ее по вечерам.
В тот же вечер я призналась ей, что мама Максима больна. Правда, соврала, что встретила их случайно на улице. Не знаю, поверила ли она мне, но по глазам было видно: история ее тронула. Однако даже она оказалась бессильна помочь в возвращении Максима на работы до приезда папы.
И потянулись дни ожидания. Уроки, тренировки, пустые вечера. Кажется, своим нытьем я достала всех: маму, Шурика, даже деда, пережившего наш воскресный ужин.
Сегодня я решила действовать. Смыться с профориентационной экскурсии, которую организовал наш «Карьерный центр». Обычно я с удовольствием ездила на такие мероприятия, особенно на заводы, чтобы увидеть реальный мир производства. Но не сегодня.
Я намеренно выбрала экскурсию на завод «Микрон», зная, что туда поедет и Шурик. Когда он по привычке отпишется маме, что я вместе с ним, она потеряет бдительность. А я этим воспользуюсь. Уже утром я понимала: сегодня или никогда.
Поэтому свой механизм слежения со страхом пришлось оставить в комнате.
– Сокол все равно будет моим, – твердо произнесла я, как заклинание.
Соловей лишь скептически хмыкнула. Если честно, иногда сомнения одолевали и меня, но они рождались исключительно из-за глухой стены молчания, которую возвел Соколовский.
Едва мы загрузились в автобус, направлявшийся на завод «Микрон», как Синицын решил продолжить свою излюбленную пытку.
– Ярцева, садись со мной, – тут же заявил он, поспешно убирая рюкзак с соседнего кресла. – Я тебе место застолбил.
– Шурик, – окликнула я брата, который шел за мной. – Садись с Синицыным, он место для нашей семьи забил. Будешь моим официальным замом.
– Я еще раз повторяю: все места распределены заранее, – в голос прокричала наша тьютор – Инга Валериевна. – Ярцева садится с Соловей, Синицын сидит с Холодковым. Что не понятно?
– Абсолютно все понятно, – смиренно вздохнула я, плюхаясь в кресло рядом с подругой.
– И что дальше? – шепотом поинтересовалась она. – Как планируешь смыться?
– Ждем момента. Инга Валериевна сейчас будет отчитываться по телефону. Рюкзак я оставила на скамье, так что смогу вылететь отсюда пулей.
– Но Шурик увидит, – она кивнула в сторону брата, который как ни в чем не бывало, изучал буклет о заводе.
– С ним я договорилась.
– Да ладно? – удивление Соловья было вполне оправданным. Мы постоянно грызлись с братом, но он, пользуясь правом младшей сестра (а преимущество в одиннадцать минут давало мне это право), крайне редко отказывал мне даже в самых безумных просьбах.
Я бросила взгляд на нашего водителя, заполнявшего какой-то бланк, затем перевела его на тьютора. Она отвернулась от потока ветра, чтобы доложить по телефону, что все в сборе и мы готовы отъезжать. Именно в этот момент я поняла: пора.
– Соловей… – выдохнула я, словно перед прыжком с тарзанки в бездну. – Я пошла.
– Удачи! – одними губами прошептала она в ответ.
Согнувшись почти пополам, я пролетела между рядами кресел и выскользнула из автобуса прямо под носом у тьютора, которая ничего не заметила. Добежав до своего рюкзака, лежавшего на скамейке, я тут же вызвала такси.
Странно, но сегодня, стоя у квартиры Соколовского, не было того липкого страха и скованности, которые я испытывала в прошлый раз. Только холодная решимость. Видимо, мысленная репетиция беседы с Максимом и осознание цели визита сделали свое дело. Я знала, зачем пришла.
Я морально подготовилась, отрепетировала речь перед зеркалом и даже почти убедила себя вернуться на работу. Оставалось самое сложное – убедить в этом моего Сокола.
Нажав на звонок, я приготовилась брать эту крепость долгой осадой. Поэтому, когда дверь распахнулась через пару секунд, опешила. Готовая уже тарабанить по дереву кулаками, я так и замерла с поднятой рукой.
Передо мной стоял Максим. В свободных джинсах и каком-то домашнем лонгсливе. Этот расслабленный вид настолько не вязался с его привычным образом, что я растерялась.
Впрочем, растерянность быстро сменилась тревогой. На его лице четко прорисовывались кровоподтеки под глазами и на переносице. Обычно так выглядят лица боксеров после проигранного раунда. Но сомневаюсь, что Максим участвовал в каких-то уличных драках.
– Эээ… – выдавила я из себя, заметив его ошарашенный взгляд. – Привет.
Вместо ответа он дернул дверь, пытаясь закрыть ее прямо перед моим носом. Благо я успела сориентироваться и толкнула створку вперед, проскальзывая в квартиру без приглашения.
– Эй! Куда?! Совсем сдурела?! – возмущенно взъерепенился Сокол, мгновенно преграждая мне путь своим телом. Узкий коридор стал ловушкой, лишив меня шанса двинуться вглубь.
– Нам нужно поговорить, Максим, – пролепетала я, глядя в почерневшие от ярости глаза Соколовского. Его челюсть была сжата так, что, казалось, зубы сейчас треснут.
– Ма-акс? – послышался протяжный женский голос. – Кто там?
Я замерла, потрясенно буравя взглядом своего водителя.
– О, какая прелесть! У нас появилось время на личную жизнь? – прошипела я, пытаясь оттолкнуть Макса вперед, чтобы явить «счастливой» хозяйке свое присутствие и выдворить ее прочь. Но Макс даже не шелохнулся, и тогда я попыталась протиснуться между ним и стеной.
– Стоять! – его рука жестко впечаталась в стену, блокируя проход. – Что тебе здесь нужно?
– Я хочу поговорить, Макс, – честно призналась я, бросая на него полный мольбы и грусти взгляд.
– Нам не о чем говорить. Сейчас позвоню Владиславу Марковичу, скажу, чтобы забрал тебя, – демонстративно вытащив телефон из кармана джинсов, он разблокировал экран, явно намереваясь набрать папу.
– Ма-акс? – снова позвала девушка, и теперь отчетливо послышался звук шагов: она спрыгнула с кровати.
Кровь ударила в голову. Так они еще и в кровати валялись сегодня! Меня накрыло волной слепой ярости. Резким толчком я отпихнула застывшего Максима, выхватила из его рук телефон и влетела в ванную справа по коридору.
Великолепно! Просто восхитительно! Пока моя совесть медленно пожирает меня заживо, он прекрасно проводит время в компании своей крали!
– Эй, Александрина! – спохватился Максим, дергая ручку двери. – Живо вышла оттуда и проваливай к себе домой!
Я же замерла посреди ванной, оглушенная собственным безрассудством. И что теперь? Что делать дальше? Только тогда я посмотрела на предмет, который судорожно сжимала в ладони.
Его телефон. Разблокированный. Паника ударила под дых.
Сотовый упал на стиральную машинку со стуком, похожим на выстрел. Я зажмурилась.
– Думай, голова, думай… – прошептала я.
– Открой эту чертову дверь! – новый удар ладонью сотряс хлипкую преграду.
– Сначала пусть она уйдет! – крикнула я, совершенно потерявшись. Мне нужен был Макс. Но говорить с ним при ней – невозможно. Значит, девицу надо устранить.
– Я выбью дверь и позвоню Владиславу Марковичу! Скажу, что ты тут устроила цирк!
И вдруг пазл сошелся. На моих губах расцвела хитрая, хищная улыбка. У меня есть рычаг давления.
– Твой телефон у меня. Я позвоню отцу, и нажалуюсь, что ты меня привез к себе, а я закрылась, спасаясь от тебя.
Боже, что я несу?
– Выйди из ванной, дура! – почти по слогам, сквозь зубы процедил Соколовский.
– Если она не уйдет, я клянусь Богом, позвоню папе и скажу, что ты мне угрожаешь! – прокричала я в ответ, чувствуя странный прилив адреналина.
– Дай свой телефон, – услышала я за дверью, понимая, что Макс собирается звонить с ее сотового. Я раскрыла рот не в силах вымолвить и слово.
– Я покончу с собой, если она не уйдет. Максим, я хочу поговорить с тобой! – строго предъявила я свои условия для продуктивной встречи.
– Покончишь с собой? На шторке повесишься? – его усмешка была пропитана таким неверием, что это взбесило меня еще сильнее.
За дверью послышался тихий шепот. Я огляделась по сторонам. Взгляд упал на бритву Gillette, лежащую на полке.
Боже, какая глупость!
– Полосну запястья твоей бритвой! – в сердцах крикнула я, хватая станок. Я повертела его в руках, пытаясь понять, можно ли им вообще что-то вскрыть. – Макс, мы поговорим, и я сразу уйду. Или прямо сейчас буду вскрывать вены, пока ты там со своей девицей все обмусоливаешь. Выбирай!
– Ты больная! – громыхнул Максим, ударив кулаком по двери. – Я сейчас вынесу эту дверь и вышвырну тебя вон!
– Это будет сложно сделать с моими окровавленными запястьями, – тихо проговорила я, зная, что он услышит каждое слово. – Полчаса, Максим. Дай мне всего полчаса!
– Пожалуйста, Александрина, просто исчезни из моей квартиры, – медленно, чеканя каждый слог, произнес Соколовский. На заднем фоне что-то испуганно лепетала Олеся. Пора было доставать главный козырь.
– Максим… – жалобно заскулила я, выдавливая из себя слезу. – Я на грани! Выпроводи ее, давай просто поговорим. Ай! Кровь, Максим! Боже, я глубоко порезала!
– Твою мать, Александрина! – прорычал он, тарабаня кулаком по дереву. А затем, видимо, обратился к ней: – Иди домой! Вечером позвоню!
– Ты сейчас серьезно? – возмутилась Олеся где-то там, а я невольно улыбнулась.
Лед тронулся!
– Да чтоб вас обеих! Не начинай хоть ты! – раздраженно бросил он ей. – Александрина!
– Либо она уходит, либо наш разговор продолжится уже в больнице, – прохныкала я, еле сдерживая смех, который щипал глаза. – Если мы успеем туда доехать…
– Она же ненормальная, Макс! – донесся возмущенный голос Олеси. За дверью началась какая-то возня, шепот, торопливые шаги. А потом раздался громкий стук захлопнувшейся входной двери.
Шах и мат. Улыбка победителя намертво приклеилась к моему лицу.
– Открой дверь, Александрина, – тихо проговорил Максим, и его голос, низкий и притягательный, вызвал во мне странный трепет. На мгновение показалось, что этот звук физически коснулся кожи. Желание немедленно выйти к нему стало почти непреодолимым. Черт бы побрал этот эффект!
Рука сама отпустила лезвие Gillette и потянулась к замку.
– Она точно свалила? – я приложила ухо к двери.
Тишина. И только его дыхание. Нервное такое. Романтично до тошноты.
Я медленно втянула воздух, досчитала до десяти, пытаясь унять дрожь, и повернула замок, встречая встревоженный взгляд моего Сокола. Молча продемонстрировала ему свои запястья.
– Все в порядке, – бодро рапортовала я, надеясь увидеть облегчение. Вместо этого его скулы закаменели.
– Ты соврала! – констатировал он.
– Я блефовала, – пожала плечами и прошла вглубь единственной комнатушки в квартире Максима. – А где твоя мама живет? Для двоих эта квартира слишком мала.
Я снова оглядела крохотное помещение, замечая единственную кровать. Сомневаюсь, что они спят здесь вдвоем. Разве что поперек.
– Зачем пришла? – он тяжело облокотился о стену, вперив в меня свой мрачный, прожигающий насквозь взгляд. Под ним становилось нечем дышать.
– Хочу, чтобы ты вернулся, – тихо прошептала я, скидывая рюкзак на пол. Мой взгляд снова метнулся к гематоме на его лице.
Он молча покачал головой, а затем горько усмехнулся.
– Что у тебя с фэйсом? – не сдержалась я, нарушая гнетущее молчание.
В ответ снова мертвая тишина, прерываемая лишь звуком его дыхания. Оно вибрировало в воздухе, заполняя собой все пространство.
– Так и будем молчать? – спросила я у него.
– Говори живее, что ты хочешь, и проваливай, – сухо отрезал он, пряча кисти рук глубоко в карманы джинсов.
– Я хочу, чтобы ты вернулся! – безапелляционно заявила я, глядя ему прямо в глаза.
– Исключено, – снова этот ледяной тон, бьющий наотмашь.
– Почему?
– Во-первых, у меня нет ни малейшего желания работать с тобой дальше. А во-вторых, Владислав Маркович этого не допустит. Но даже если бы твой отец изменил свое решение, все это перевешивает мой первый аргумент.
– Мы могли бы… подружиться, – предложила я почти неуверенно.
– Мы? – он удивленно вскинул бровь, и уголок его губ тронула усмешка.
Я пару раз энергично кивнула, пытаясь показать: мы вполне можем найти точки соприкосновения для слаженного сосуществования.
– Ты лучший из всех водителей, что у меня когда-либо были.
Максим тяжело вздохнул и болезненно поморщился, словно мои слова причиняли ему физический дискомфорт.
– Александрина, я не вижу смысла обсуждать это сейчас. Все уже решено. Мной. И твоим отцом. У меня новая работа, завтра первый день. Найди себе другого козла отпущения, хорошо? Ты просто не представляешь, как мне теперь спокойно живется.
– А я не хочу, чтобы тебе жилось спокойно, – прошептала я, чувствуя мрачное удовлетворение от того, как заходили желваки на его скулах от моих слов.
– Я знаю, – обдал он меня ледяным спокойствием. – Если вокруг тебя всем слишком хорошо, твоя собственная жизнь теряет вкус. Обязательно надо устроить локальный апокалипсис. Без пакости нет сладости, да?
– «Без пакости нет сладости», – эхом отозвалась я, ловя себя на том, что улыбаюсь. Черт возьми, даже его жесткость в словах мне нравилась. – Ты меня совсем не знаешь.
– Да и слава Богу! – громко взмолился Максим. Резко оттолкнувшись от стены, он шагнул ко мне навстречу. Подняв с пола рюкзак, он жестом руки, в которой сжимал лямку, указал на выход.
– Раз уж попытка суицида отменяется, а причина твоего визита исчерпана, прошу на выход, Александрина. Мне необходимо подготовиться к завтрашнему дню, – его голос звучал пугающе спокойно, пока он бесцеремонно схватил меня за локоть, намереваясь вывести из квартиры.
– Ты... ты меня выгоняешь? – я вырвала руку, отказываясь верить в происходящее. Неужели он так просто выставит меня за порог?
– Именно. Выгоняю. Пошла вон! – строго отчеканил Соколовский, и этот холодный приказ выбил воздух из моих легких.
– Если папа узнает, что я была у тебя…
– Он тебе шею свернет, – перебил он, грубо толкая меня в спину по направлению к коридору.
– Нет, дорогой. Тебе! – прошипела я.
Максим уже почти дотянулся до замка, когда внезапный звонок разразился громким, требовательным звоном, заставляя нас обоих замереть на месте. Мы хмуро переглянулись.
– Это дурдом какой-то, а не день, – процедил Максим сквозь зубы, собираясь распахнуть дверь.
А мне стало по-настоящему страшно. Вся моя бравада и спесь испарились без следа. А вдруг это соседи? Слышали крик из ванной и вызвали полицию. Что я им скажу? Что делаю в квартире взрослого мужчины?!
– Не открывай, Макс, – испуганно прошептала я, хватая его за рукав, и потянула назад. – Вдруг там полиция!
Он застыл, видимо, осознав масштаб катастрофы: если меня найдут здесь, он тоже «влипнет» по полной программе. Несколько долгих секунд Максим смотрел на входную дверь, по которой пару раз уверенно постучали твердой рукой. Звук был таким отчетливым, что сомневаться не приходилось: тот, кто стоял снаружи, прекрасно знал – квартира не пуста.
– Кто там? – голос Максима прозвучал глухо в напряженной тишине квартиры.
– Владислав Маркович, – прогремел строгий голос отца, от которого у меня мгновенно подкосились ноги. – Открой дверь, Максим.
Мне стало физически тяжело дышать. Воздух покинул легкие вместе с остатками уверенности, как только мозг осознал всю двойственность моего положения: я заперта в квартире парня, которого недавно уволили из-за меня.
– Максим, – прохрипела я, цепляясь похолодевшими пальцами за его запястье. – Что нам теперь делать?
– Поздравляю с прозрением, принцесса, – язвительно прошептал он, отводя меня подальше от входной двери. Встав посреди тесной комнаты, он крутанулся на месте, лихорадочно оглядываясь в поисках укрытия. – Черт!
– Максим, мне страшно! Папа убьет меня! – прохныкала я, теряя остатки самообладания.
– Тебя? Это вряд ли, – холодно ответил он и двинулся к шкафу. Резким движением распахнув дверцы, он швырнул внутрь мой рюкзак, а затем взглядом указал на темное нутро гардероба. – Залезай!
– Ты шутишь? – слезы обожгли глаза, подступая к самому горлу.
– Или ты лезешь внутрь, или идешь открывать дверь отцу. Выбирай! – зло выдал Соколовский, упираясь руками в бока и сверля меня немигающим взглядом.
Я мысленно зарычала от бессилия, но поняла: другого выхода нет. Послушно залезла в шкаф, делая глубокий вдох... И тут же задохнулась от потрясающего запаха мужской одежды Макса, смешанного с ароматом парфюма.
– Боже! – прошептала я, касаясь первой попавшейся вещи – рубашки, чей рукав оказался прямо у моей щеки. В голове пронеслась глупая, неуместная фантазия: вот я глажу эти рубашки, пока он собирается на работу... Но сладкие грезы оборвались так же внезапно, как и начались.
Щелчок замка входной двери прозвучал для меня пушечным выстрелом. А следом раздались тяжелые, знакомые шаги папы, мощным эхом разлетевшиеся по маленькому помещению прихожей. Я инстинктивно прижалась к задней стенке шкафа, затаив дыхание. Страх снова сковал тело ледяными оковами.
– Добрый день, Максим! – прогремел властный голос отца, отзываясь в моей груди глухими ударами. Кровь мгновенно застыла в жилах, превращая тело в ледяную статую.
– Здравствуйте, Владислав Маркович! – ответил Максим удивительно ровным, почти безмятежным тоном. – Чем могу быть полезен?
Наступила гробовая тишина, прерываемая лишь тяжелым дыханием папы. Он явно сканировал взглядом помещение. Или самого Макса. Или, может быть, почувствовал мое присутствие? Я зажала рот ладонью, боясь выдохнуть лишний звук.
– Во-первых, я хотел бы принести извинения, – наконец нарушил молчание отец, и его голос звучал непривычно мягко, наполненный неподдельным раскаянием. – Признаю, перегнул палку.
За что он извиняется?! О чем идет речь?! В голове пронеслась молниеносная, пугающая догадка, расставившая все по своим местам: гематома Макса. Это папиных рук дело? Желчь комом встала в горле, когда осознание вины обрушилось на меня всей своей тяжестью. Стало еще хуже, чем было минуту назад. Волнение нарастало, а сердце забилось в бешеном ритме.
– Я неправильно понял ситуацию с Алексой. Прости за несправедливость, которую проявил к тебе. Нужно было изначально разобраться во всем лично, – твердо произнес папа, словно не извинялся, а ставил ультиматум.
– Владислав Маркович, чем могу быть полезен теперь, когда вы во всем разобрались? – спросил Максим, и в его тоне прорезалось осторожное напряжение.
– Нужна твоя помощь. Алекса сбежала со школы, и Аня заверяет, что ты можешь подсказать, где ее следует искать.
– Могу подсказать? – спросил Максим. В комнате снова повисла пауза, которой я очень боялась. Мне казалось, что в этот промежуток что-то происходит, например, отец осознает, что я всего в нескольких метрах от него.
– Помоги найти ее, – голос отца стал мягче, в нем появились нотки искреннего беспокойства.
В комнате повисла такая густая, звенящая тишина, что я боялась даже пошевелиться. Каждое движение могло выдать мое присутствие. Все тело кричало, умоляло припасть к щели между дверцами шкафа, чтобы подсмотреть за этой сценой, но липкий, первобытный страх намертво парализовал меня.
– Хорошо, я помогу, – наконец ответил Максим.
От этого тихого согласия стало еще страшнее. Неужели он сейчас распахнет створки и предъявит меня отцу, как пойманную с поличным воровку?
– Что-то еще? – его голос прозвучал так уверенно, так соблазнительно низко, что мне стало не по себе. Господи, когда я успела помешаться на нем настолько, что реагирую на звук его голоса физически?
– Да, знаешь… – протянул отец, но вдруг замолчал, словно подбирая правильные слова для капитуляции. – Я хочу, чтобы ты вернулся. Алекса уже привыкла к тебе, да и Ане спокойнее, когда ты рядом с детьми.
– Алекса привыкла? – в голосе Максима послышалась откровенная, ядовитая насмешка, а у меня едва не вырвался крик: «Да, идиот! Я привыкла!». – Смею напомнить, именно по ее просьбе вы выставили меня за дверь. Еще и бонус выписали напоследок.
Проклятье! Папа, ну сделай же что-нибудь! Уговори его! Ты же всегда умел находить ключик к любому человеку!
– У нас возникло недопонимание, – твердо произнес отец, пытаясь вернуть контроль над ситуацией. – Обещаю, впредь подобное не повторится.
– Владислав Маркович, я отлично вас понимаю, – холодно отчеканил Максим, и каждое слово било точно в цель. – На вашем месте ради дочери я бы тоже сломал нос кому угодно. Но я не вернусь. Не хочу. Устал от ее капризов, простите за откровенность.
– Если дело в зарплате…
– Нет, вы неверно истолковали мои слова, – жестко перебил папу Макс, обрывая любые пути к отступлению. – Я не торгуюсь. Я попробовал. Мы не сработались. Точка.
Дрожь от волнения пронеслась по телу. Еще мгновение – и я потеряю остатки самоконтроля, выскочу из своего укрытия и рухну перед Максимом на колени, умоляя вернуться. Но я держалась изо всех сил.
Господи! Дай мне сил промолчать и остаться незамеченной.
– Максим, предлагаю не горячиться сейчас, как это сделал я две недели назад. Возьми паузу. Подумай на холодную голову и приезжай ко мне в офис. Все обсудим без эмоций.
– Я уже нашел другую работу, – устало проговорил Максим. Голос его звучал глухо, словно каждое слово давалось с трудом. – И отступать не в моих принципах. Ничего личного, Владислав Маркович.
– Ничего личного… – эхом отозвался папа, и после этого повисла странная, звенящая пауза. – Алексу поможешь найти?
– Помогу! Обещаю, через час она будет дома.
– Спасибо! И подумай над моим предложением, – властно заявил отец, возвращая себе привычные стальные нотки. – Размер оплаты я увеличу в любом случае, детали обсудим при встрече. Приходи завтра в офис, буду ждать тебя до вечера.
– Владислав Маркович… – начал было Максим, тяжело вздохнув.
– Взвесь все «за» и «против», – твердо перебил его отец. – Не отвечай категоричным «нет» прямо сейчас. Я пересмотрел наш контракт, поверь, ты останешься только в выигрыше. Я тебе это гарантирую!
Тишина, установившаяся в комнате, зазвенела металлическим отголоском пустоты. Мое собственное сердце замерло, вслушиваясь в происходящее сквозь щель между дверцами. Но внезапно входная дверь с грохотом захлопнулась, заставив вздрогнуть. Я глубоко вдохнула, пытаясь унять дрожь.
Неужели отец ушел?
Я осторожно отсчитала минуту, выжидая подтверждение, затем тихонько приоткрыла дверцу. И замерла: на диване сидел Максим, подавшись вперед и локтями упираясь в колени. Именно в такой напряженной позе я впервые увидела его несколько месяцев назад в приемной отца. Словно время замкнуло круг, превратив настоящее в застывший кадр из прошлого.
– Макс? – мой голос дрогнул, растворяясь в звенящей тишине. Он даже не повернул головы, продолжая гипнотизировать свои ладони. Лишь его плечи ходили ходуном, выдавая готовность к взрыву, который грозил разнести эту крошечную квартиру вдребезги.
– Чего ты ко мне прицепилась? – наконец спросил он, отрывая свой взгляд от рук и переводя его на меня.
– Ты мне нравишься. Хочу, чтобы ты вернулся, – прошептала я почти беззвучно, делая шаг ближе.
– Нравлюсь? – горькая усмешка исказила его губы. Он резко выпрямился, увеличивая дистанцию между нами, а его ладонь тяжело прошлась по лицу, стирая следы нечеловеческой усталости. – Ты маленькая манипулятивная стерва! Тебе просто нравится играть людьми, как марионетками. И сейчас, насколько я понимаю, ты решила пополнить свою коллекцию мной. Да?
– Нет! – скрипнула я зубами, глядя ему прямо в глаза. – Ты должен вернуться, Макс.
– Для тебя я Максим! – жестко отрезал он, ткнув в мою сторону пальцем, словно ставя точку.
Я попыталась коснуться его руки, но он мгновенно отшатнулся, будто мое прикосновение могло обжечь его до костей.
– Не трогай меня! Мне только обвинения в домогательствах к несовершеннолетней не хватало для полного счастья!
Меня затрясло от бессильной ярости. Раскаяние душило, подкатывало к горлу тошнотой, но пути назад не было. Пришло время платить по счетам.
– Макс, – включив самую невинную интонацию, на которую только была способна, я постаралась воздействовать на него тем же оружием, что действовало на папу. Соколовский мрачно посмотрел на меня сверху вниз, уперев руки в бока. Эта поза насмешливого превосходства резанула по глазам. – Максим, вернись, пожалуйста. Видишь, папа тебе даже зарплату готов повысить.
– Вернуться, чтобы ты продолжала терроризировать меня? – иронично изогнул бровь он.
– Я буду шелковой! Обещаю! – в доказательство я подняла два пальца крестиком.
На это Максим лишь презрительно усмехнулся.
– Ты? Шелковая? – он покачал головой, указывая широким жестом на входную дверь. – Вали отсюда. Тебя родители ждут.
Сердце болезненно сжалось в спазме, а кровь бешеным потоком ударила в голову, мгновенно туманя разум и лишая способности мыслить здраво.
– Если не вернешься, я расскажу папе, как ты со мной разговариваешь, – попытка шантажа прозвучала жалко даже для моих собственных ушей, но Максим не стал слушать. Он мгновенно схватил меня за локоть мертвой хваткой и потащил к выходу. – Эй, прекрати. Макс!
– Пошла вон отсюда! Мне еще предстоит разбираться с Олесей из-за тебя! – выплюнул он.
Это имя стало детонатором. Внутри взорвалась слепящая ярость, черная и ядовитая. Она разрывала внутренности, дробила кости, требуя выхода.
– К своей Олесеньке побежишь? – оттолкнув его, я выдернула руку, чувствуя, как жгучие слезы отчаяния подступают к горлу. – Чтоб она провалилась сквозь землю!
– Иди домой, – холодно приказал Максим, указывая на дверь жестом человека, которому смертельно надоело мое нытье.
– И не подумаю! Если понадобится, поселюсь здесь навсегда. И ты мне ничего не сможешь сделать. Могу даже купить эту квартиру. Вместе с тобой!
Максим поднял голову к потолку, словно ища там спасения, пытаясь удержать бушующую бурю эмоций, нахлынувших изнутри. Его глаза плотно сомкнулись, мускулы шеи натянулись стальными канатами, готовыми лопнуть от чрезмерного напряжения. Он шумно втянул воздух, грудная клетка судорожно дернулась, а челюсти сжались с такой силой, что раздался отчетливый хруст зубов. Судя по всему, он усиленно силился запереть внутри то чудовище, что отчаянно рвалось наружу.
Но спустя мгновение он опустил на меня свой взгляд. В нем боролись две стихии: стальная решимость человека, взявшего эмоции под контроль, и затуманенная дымкой первобытная ярость зверя, которого удалось загнать в клетку лишь наполовину.
– Владиславу Марковичу не понравится твоя идея, – тихо проговорил Максим, и его холодный тон действовал эффективнее любого крика, сражая своей отстраненностью. – Убирайся отсюда по-хорошему, пока я силой тебя не вышвырнул.
– Знаешь, Макс, – я подошла к нему вплотную, сократив расстояние до опасного минимума, и заглянула в карие глаза, окутанные сейчас мистическим туманом внутреннего напряжения. – Придет время, и ты будешь бегать за мной, выпрашивая крохи внимания.
– А ты брезгливо отвернешься? Как оригинально, – сарказм в его тоне звенел, натянутый как струна.
– Нет, – спокойно улыбнулась я, позволяя себе погрузиться в сладкую иллюзию будущей мести. – Я обращу на тебя свое внимание. Я буду любить тебя. Так сильно и всепоглощающе, что все твои мысли станут моими. Каждый твой вздох, каждое слово будет посвящено исключительно мне.
Максим внимательно посмотрел на меня, и лед в его глазах дрогнул, уступая место странному теплу. Он осторожно, почти невесомо обхватил мой подбородок длинными пальцами и медленно наклонился, сокращая последние миллиметры расстояния, словно собираясь запечатлеть поцелуй на моих губах. От неожиданности я замерла, парализованная, совершенно не понимая, как реагировать и куда отступать.
– Мечтай! – прошептал он, удерживая зрительный контакт, который сокрушал мои воздушные замки с пугающей легкостью.
– Давай поспорим, что этот момент настанет, – бросила я вызов, внутренне упиваясь своей грядущей победой. Я всегда выигрывала в любых спорах и соревнованиях; родители с детства внушали мне ментальность лидера, и сейчас я знала наверняка: в битве за сердце Максима победа будет за мной.
– Да, пошла ты, – равнодушно бросил он, отвечая холодной, ничего не значащей улыбкой. – Это ты еще не наигралась в свои игры, а я уже сыт по горло твоими выходками.
Максим отпустил мой подбородок и резко распахнул входную дверь, широким жестом указывая на лестничную клетку.
– Свободна.
– Я уйду только при условии, что ты вернешься, – уверенно заявила я.
– Не вернусь, – отрицательно качнул он головой, ставя точку.
– Боишься своих чувств ко мне? – его ответный смех прозвучал как приговор моей наивности, словно я сморозила несусветную глупость.
– Тебе расти и расти, девочка, до понимания человеческих чувств. Тем более – моих, – равнодушно бросил Максим, снова указывая на порог.
– Если дело исключительно в возрасте, то я ведь скоро подрасту, – спокойно ответила я, скрывая в душе азарт охотницы.
– Страшно представить, какая мегера из тебя вырастет, – снисходительно отметил он. – Малолетками я не интересуюсь.
– Позже мы вместе посмеемся над этим, вспоминая сегодняшний день, – прошептала я, криво улыбаясь. – Через пару лет ты будешь повторять самые нежные слова, обращаясь ко мне.
– Безусловно, – согласился Максим с убийственным сарказмом, открыто потешаясь над моими словами.
– Я клянусь, что так и будет! – подчеркнула я, зажигая внутри себя огонь абсолютной решимости.
– Да-да, я уже понял твой план, – кивнул он, окончательно потеряв интерес к беседе. – Уходи.
– А потом будешь умолять меня остаться. Сходить с ума по мне, – прошептала я, за что тут же получила тяжелый, испепеляющий взгляд Соколовского. Он был явно истощен нашим общением.
– Я уже сошел. Из-за тебя и твоих бесконечных выходок!
Максим снова грубо схватил меня за локоть и решительно вытолкнул за дверь, которая со стуком захлопнулась перед моим носом, отрезая путь к нему. Меня захлестнула волна такой слепящей ярости, что она была подобна молнии, раскалывающей небо пополам.
– Ты серьезно? Макс! – в бессильной злобе я ударила ладонями по холодной двери, пытаясь выплеснуть накатившую злость. – Максим! Ты ведь потом пожалеешь об этом!
Я отошла на шаг, судорожно пытаясь придумать следующий ход, но разум отказывался работать. Тогда я вернулась, прижалась ухом к дереву и тихо постучала, надеясь уловить хоть какой-то звук изнутри. Тишина.
– Ну ладно тебе, Макс! – сменила я тактику, прижимаясь лбом к прохладному дереву. – Давай заключим сделку. Ты возвращаешься к нам на работу, а я… я оставлю тебя в покое. Клянусь! Я поеду домой прямо сейчас, как ты и обещал моему папе. Макс? Слышишь? Я все сделаю! Ты просто вернешься, а я навсегда отстану!
Время тянулось бесконечно, пока в голову не закрались первые ядовитые сомнения: вдруг он просто не слышит меня там, внутри? Достав телефон, я уже открыла сообщения, но внезапно раздавшийся щелчок замка заставил меня испуганно отпрянуть. Дверь распахнулась, и в меня полетел мой рюкзак, который я чудом поймала на лету.
– Я подумаю! – бросил он напоследок, прежде чем дверь снова сомкнулась, отсекая нас друг от друга.
«Подумаю»…
Это слово прозвучало спасением. Оно было несравнимо лучше холодного «нет». Это был обнадеживающий знак, приглашение к игре. С этим можно поработать. Обтесать, убедить, сломить сопротивление. И получится потрясающий результат, который принесет пользу каждому из нас.
Спускаясь вниз в кабине лифта, я мысленно держала в руках трофей победы в нашем одностороннем споре. Я была абсолютно уверена: Соколовский станет моим! Я приложу для этого все мыслимые и немыслимые усилия. Но не сейчас. Нет-нет, я полностью согласна с ним – мне нужно подрасти. Но этот момент обязательно настанет. И тогда он задохнется от своей любви ко мне. Будет смотреть на меня и понимать, что мир без меня рушится на кусочки, которые он будет не в состоянии собрать воедино без моей помощи.
Да, так все и будет!
Иначе я не Ярцева!

...

Tsarbird:

Ну вот, дело обретает понятность.
Размышляет Алекса, конечно, по-взрослому, ну, в конце главы. А Максим почему-то сам заинтересован в этой работе.
Теперь остаётся ждать продолжения.

...

инсайт:

Ну все? Да? Переходим во взрослую жизнь? Растём?

...

Ксанка:

Всем привет с поцелуйкой, милые леди


А мне причина кажется более очевидной - его заинтересованность имеет вполне конкретный денежный эквивалент. В сложившихся условиях (болезнь матери) он отлично понимает, что гордость - привилегия сытых и свободных. В его положении это непозволительная роскошь. Поэтому он смиряет свой нрав и принимает правила игры, которые ему диктует контракт с Ярцевым.


Еще парочка катастроф и вырастим)))

...

Ксанка:

 » Глава 6

Глупо было надеяться, что на следующее утро Максим покорно займет место за рулем. Этого не произошло.
Что его останавливало? Особенно если учесть отчаянное положение его семьи и огромные суммы, необходимые для лечения матери. Эта мысль жгла изнутри, не давая покоя.
Именно она привела меня к маме спустя пару дней, когда надежда на возвращение Максима окончательно иссякла. Она возилась на кухне с завтраком, и, воспользовавшись отсутствием папы и младших, я решила зайти с другой стороны. Выдавать то, что мне известно о тайном разговоре папы с Соколовским, было нельзя.
– Мам, а почему Максим не вернулся? Папа встречался с ним? – мой голос звучал обманчиво беззаботно, пока мама колдовала над творожными булочками. Устроившись на высоком стуле, я гипнотизировала ее спину, надеясь выудить крупицы правды.
– Встречался, милая, – едва слышно прошептала мама, очевидно, волнуясь, что нас могут подслушать.
– И?
– Не знаю подробностей, – ответила она, отводя глаза.
Я прикусила губу до боли, чтобы не ляпнуть лишнего. Конечно, она ничего не знает. Это ведь не она сидела в шкафу Соколовского, пока папа уламывал того вернуться.
– А про маму Максима ты узнавала? Там все очень серьезно?
– Мы уже ездили в клинику, где она сейчас проходит курс химиотерапии, – вздохнула мама. Внезапно она резко переключилась: – Алекса, может быть, ты, наконец, скажешь, где именно ты видела Максима с мамой? Меня и папу очень интересует этот вопрос.
– Эм… – я замешкалась, понимая, что попалась. Вопрос мамы явно был вызван фактами, которые раскрыли мою ложь. – В парке каком-то. Мам, мы же просто гуляли. Я не обязана запоминать все места, где мы с Соловьем проводим время.
– Просто Анастасия Кирилловна сейчас не в той форме, чтобы свободно разъезжать по паркам. Ты была в клинике? – голос мамы прозвучал строго, но с ноткой скрытой тревоги.
– Была, – честно призналась я и вздернула подбородок, готовая к очередному допросу или нравоучению. Но тут меня осенила гениальная идея, способная все объяснить без потери лица. – Мы волонтерили там! Я буквально наткнулась на Максима с его мамой, когда там были с Ясминой.
– Кто такая… Стоп. Что? Волонтерила? Ты? Добровольно? – в ее голосе звучало странное неверие.
– Клянусь, мам, – для пущей убедительности я подняла вверх скрещенные пальцы, ведь в этот момент я даже не лгала. – Я приехала туда с Ясминой, и мы реально помогали больным.
– Ты волонтерила? – снова переспросила мама, ошарашенно глядя на меня, словно видела впервые. Мне даже стало как-то неловко: родная мать сомневается в моей гуманности и способности к состраданию.
– Мам, это уже похоже на оскорбление. Неужели я похожа на бесчувственный камень? Просто скажи мне, у Анастасии… как ты сказала ее отчество?
–…Кирилловны.
– У нее все настолько серьезно? Или есть надежда на скорое выздоровление?
– Всегда нужно надеяться на лучшее, – уклончиво ответила мама, погружая меня в еще большую задумчивость.
– Как прикажете понимать ваш эзопов язык?
Но дальше мой мозг полностью отключился от реальности. Я даже забыла про творожные булочки, которые обожала с самого детства. Сердце гулко забилось в груди, едва за окном послышался низкий, вибрирующий гул мотоциклетного мотора.
Приехал. Соколовский приехал на работу!
Сердце пропустило удар, а затем забилось где-то в горле. Руки предательски задрожали. Он вернулся. Он снова будет моим личным водителем. Будет молчать, смотреть ледяным взглядом, но будет рядом, даря моему мозгу эти редкие минуты тихого, почти семейного счастья.
Я крутилась на месте, как уж на сковородке, пытаясь найти удобное положение, которого просто не существовало. Адреналин пульсировал в кончиках пальцев. Мысль о том, что я снова смогу спокойно изучать прекрасные черты лица Макса, наблюдать за суровой складкой между бровями, когда нас подрезают на дороге, или видеть, как он хмурится, вслушиваясь в слова телефонного собеседника, сводила с ума. Я снова стану частью его жизни. Как паразит, да. Но даже роль временного клеща на теле Сокола меня полностью устраивала.
– Сядь спокойно, – скомандовала мама шепотом, отвешивая мне ментальную затрещину.
В фойе послышались шаги и звонкие голоса малых. Где-то басовито откликнулся Шурик. Обычная утренняя симфония дома Ярцевых казалась сейчас глухим фоном к моему личному помешательству.
– Я побегу за рюкзаком, – выпалила я, спрыгивая со стула, но мамин взгляд пригвоздил меня к месту лучше любого клея.
– Сначала поешь, потом все остальное, – отчеканила она тоном, не терпящим возражений, однако я чувствовала, как тонкое шило предвкушения буквально пробивает себе дорогу сквозь нервы.
– Я неголодная, – бросила я, косясь на румяные булочки. Желудок тут же предательски заскулил, требуя еды, но мозг отдавал приказ немедленно сорваться во двор.
– В нашем доме завтрак никто не пропускает, – напомнила мама своим непреклонным голосом главы семьи.
Мне оставалось лишь признать поражение. Тяжело вздохнув, я вернулась на свое место, понимая, что первый раунд остался за ней.
Когда мы вышли во двор, черный BMW уже стоял на своем положенном месте, ожидая нас в молчаливом напряжении. Я не видела, кто сидит за рулем, но мое сердце чувствовало, что там находится именно он – Максим.
Шурик открыл мне заднюю дверь и пошел обходить машину. А я осталась стоять столбом, глотая ртом воздух, которого вдруг стало катастрофически мало. Вид Макса за рулем нашей машины подействовал как удар током. По венам пробежал огонь, кожу закололо миллионами иголок – чистый адреналиновый шок для девчонки, подсевшей на своего личного демона.
Соколовский выглядел абсолютно умиротворенным. Он вольготно расположился на водительском месте, словно это был трон. Плавно обернувшись для стандартной проверки пассажиров, он встретился со мной беглым взглядом.
И все. Этому короткому мгновению было суждено стать точкой невозврата. Щелк – и рубильник моего сознания полетел вниз. Мозг, отказываясь обрабатывать реальность, просто выключился, оставив тело во власти чистого, незамутненного шока.
– Привет, Максим, – подал голос Шурик, вырывая меня из забытья, в которое я погрузилось при виде Соколовского.
– Доброе утро, Александр, – ответил тот своим глубоким, бархатным голосом, от которого у меня перехватило дыхание.
Я захлопнула дверь, не отрывая своего взгляда от него. Мне так хотелось закидать его вопросами, но я сдержалась. Не в первое утро. Я ведь все-таки дала обещание отстать от него. Необходимо показать, что я меняюсь. Но и от своей цели не отходить.
Хм, папа бы гордился моим стратегическим мышлением.
– Очень рад снова тебя видеть с нами, – ляпнул братец и похлопал Сокола по плечу, как кореш кореша.
Я же позволить себе такую фамильярность не могла. Единственное, на что была способна моя парализованная воля, – выдавить жалкое подобие приветствия:
– Здравствуй, Максим.
Он просто кивнул. Сухо и коротко. И я даже не поняла, чью реплику он подтвердил этим жестом – мою или брата.
«Здравствуй»?
Боже, какая дура. Жалкая идиотка.
Этот стыд жег меня кислотой весь остаток дня. Мысли крутились только вокруг этого «Здравствуй», сказанного тоном жертвы. Спасение пришло вечером, когда тренер решил устроить нам адскую тренировку перед стартом сезона в Уфе. Многочасовая нагрузка выжгла мышцы дотла, оставив сил только на то, чтобы доползти до раздевалки. Спасибо тебе, спортзал, за лучший наркоз от несчастной любви.
По устоявшейся традиции меня ожидала Соловей. Она так и не нашла себя в большом спорте, зато стала моей самой преданной фанаткой. Я знала, что однажды, когда я стану звездой мирового волейбола, мой фан-клуб разрастется до миллионной аудитории, но пока этот элитный клуб состоял лишь из членов моей семьи и верной подруги.
Мы вышли из комплекса, обсуждая эпичный провал одной подачи: мяч после моего удара угодил прямо в голову либеро, вынудив ее покинуть площадку на скамью запасных, где она всю игру мрачно прожигала меня взглядом. Но моей вины в этом не было! Мяч просто сошел с ума, потеряв всякую гравитацию. О чем я тут же сообщила Соловью.
– Вас там контролю мяча вообще обучают? – уточнила подруга, когда мы дошли до стоянки.
– Теоретически – да. Практически – сегодня мои эмоции играют против команды, – призналась я, косясь на Макса. Он стоял у машины, ожидая меня, и спокойно курил сигарету, выдыхая дым в прохладный воздух.
– И какова причина твоего технического сбоя? – Лена перешла в наступление. – На носу соревнования, а ты с мячом не можешь совладать. Не боишься занять почетное место на скамье запасных в Уфе?
– Причина стоит прямо по курсу.
Подруга проследила за направлением моего взгляда и мученически застонала.
– Сокол вернулся, – констатировала она. – Вот зачем он тебе сдался, Лекс? Посмотри на него, он же нищ как церковная мышь.
– Нравится он мне. Очень, – отрезала я, чувствуя, как глупо звучат эти слова.
– Он простой водила. Да он даже цветов тебе купить не сможет на свои гроши. Максимум – ромашку сорвет с вашей домашней клумбы, – тихо шептала Соловей, но каждое слово жгло мою грудную клетку раскаленным металлом.
Я задумалась лишь на мгновение, чтобы понять страшную вещь: а нужны ли мне вообще цветы, если их подарит кто-то другой?
– Может, мне нравится эстетика драмы, – фыркнула я, защищая свой выбор. – Думаешь, папа ему так мало платит?
Я снова посмотрела на него, впитывая каждую деталь: его строгую, гордую позу, движение руки, плавно подносящей сигарету к губам. Меня больше не пугал его мрачный взгляд исподлобья, ставший визитной карточкой этого человека. Я знала, видела внутренним зрением: все это изменится, как только я достигну своей цели.
– Плевать на флористику! – настойчиво заявила я, расправляя плечи. – Папа сам завалит меня розами, сколько пожелает моя душа. Да и Макс, возможно, разбогатеет к тому моменту, когда мы, наконец, будем вместе. Сейчас задача номер один – выбить Олеську с должности «Мисс Соколовский».
– И как ты собираешься провернуть этот госпереворот?
– Пока не знаю. Буду импровизировать по ходу пьесы.

***
Импровизировать с Соколовским было задачей со звездочкой. Точнее – уравнением без решения. До соревнований оставались считанные дни, недели утекали как песок сквозь пальцы, а мы так и не нашли ни секунды, чтобы поговорить тет-а-тет.
Честно говоря, моя собственная зацикленность начинала сводить с ума. Хотелось легкости, полета, бабочек в животе, а вместо этого внутри поселился тяжелый ком тревоги. Максим методично уничтожал меня. Тихо. Своим вакуумным молчанием, свинцовыми взглядами и этой проклятой дистанцией.
Но один прекрасный осенний день подарил лазейку. Мы ехали с ним одни в машине домой, и тут показался спасительный «карман» на обочине. Шанс! Единственный и неповторимый.
– Максим, притормози здесь, – выдохнула я.
– Что-то случилось? – он метнул взгляд в зеркало, и его брови сошлись на переносице. Видимо, маска страдалицы сидела на мне слишком правдоподобно.
– Плохо... Просто затормози. Воздуха не хватает, – я замахала ладонью перед лицом, изображая дурноту и ненавидя себя за этот театр одного актера. Краем глаза поймала движение его руки – кондиционер заработал на полную.
– Место не самое лучшее, чтобы вдохнуть чистого воздуха, – констатировал он, но машина начала сбавлять ход.
Выскочив на асфальт, я добрела до скамейки и мертвой хваткой вцепилась в ее спинку.
Ну же, выходи, Соколовский. Тебе совсем плевать, плохо мне или нет?
Мой план сработал безупречно. Он покинул салон и встал рядом, протягивая бутылку воды. Холодная вода лишь промочила пересохшее горло, но хаотично бьющиеся мысли успокоить не смогла. Они жалили сознание без всякой пощады, становясь невыносимыми. Воздуха действительно перестало хватать. Даже под открытым небом, даже под порывами прохладного ветра.
– Пять минут посидим и двинемся дальше, – пробормотала я, стараясь унять дрожь в пальцах. Присела на скамью и взмолилась, чтобы Макс не вернулся в машину.
Соколовский стоял. Видимо, он просто не знал протокола действий для такой ситуации. Оставить меня одну на холодной лавке, а самому вернуться в теплый салон? Контракт с отцом явно не предусматривал таких поблажек. После мучительной паузы, которая показалась мне вечностью, он все же устроился рядом, соблюдая дистанцию вытянутой руки.
– Максим, – начала я, когда молчание стало физически давить на барабанные перепонки. Нужно было расставить точки над «i» прямо сейчас.
– Что? – тихо отозвался он, бросив на меня свой прекрасный, завораживающий взгляд, от которого всегда подкашивались ноги.
– Я не хочу, чтобы мы вечно находились в состоянии холодной войны.
– Мы и не находимся, – заявил он своим ровным, бесцветным голосом. С этим было сложно поспорить. Ну да, со стороны наше общение выглядело как беседа двух дипломатов на переговорах в ООН: сухо, официально и без единого лишнего жеста.
– Ты меня не понял, – прошептала я почти беззвучно, наблюдая за малейшим изменением его лица. – Я хочу, чтобы мы стали друзьями.
Уголок его губ скептически дернулся вверх.
– Это невозможно, – отрезал он.
– Почему?
– Подумай сама. Тебе четырнадцать. Мне двадцать три. О какой дружбе может идти речь при такой пропасти в возрасте?
– Так значит тебе двадцать три, – улыбнулась я, пытаясь скрыть нервную дрожь. Максим лишь хмыкнул в ответ, понимая, что невольно раскрыл свой возраст. – Между нами всего девять лет. Бывают друзья и с большей разницей в возрасте. Разве нет?
– Не в нашем случае.
– Почему? – тут же уточнила я, совершенно запутавшись.
– Чтобы люди начали дружить, их должно что-то объединять: возраст, интересы, общие воспоминания... Нас же связывает только контракт, который я заключил с Владиславом Марковичем, – твердо ответил Максим.
И пока до моего слуха долетали эти слова, я зачарованно впитывала тембр его голоса – низкий, глубокий, ласкающий слух и вызывающий головокружение куда сильнее, чем любая карусель.
– Давай тогда хотя бы попытаемся стать хорошими знакомыми, – предложила я, цепляясь за эту мысль как за последнюю соломинку. – Нам жизненно необходимо наладить нормальное человеческое общение.
– Александрина, – тяжело вздохнул Максим и подался вперед, упираясь локтями в колени. Его поза стала напряженной, закрытой. – После моего возвращения нам ведь так легко дышалось вместе. Зачем все портить?
– Это потому что я молчала? – мой голос сорвался на едва слышный шепот, когда я почувствовала, как предательская влага скапливается в уголках глаз. Было невыносимо слышать это от него. Он даже не осознавал, какую бурю вызывает во мне одним своим присутствием, а для него я была лишь удобным спутником... пока молчала.
Он же в ответ слабо улыбнулся и качнул головой, словно отрицая мои догадки. Но затем его брови сошлись на переносице, когда он заметил одну-единственную слезу, скатившуюся по моей щеке. Она выступила подобно красной тряпке, тут же приковав к себе взгляд Соколовского.
Максим снова издал тяжелый вздох, будто мысленно проклиная тот момент, когда решил поддержать этот разговор. По его глазам я видела: беседа со мной тяготит его, кажется пустой тратой времени.
– Что тебя беспокоит? – спросил он, скорее из чувства долга, чем из искреннего участия. Желание оставаться безучастным к слезам девушки, которую ему поручили сопровождать, боролось в нем с правилами приличия.
– Я не знаю, как выразить это словами, – хмыкнула я. Весь мой гениальный стратегический замысел рушился на глазах, а вместо этого я сидела перед ним и готова была вот-вот разреветься. Блестящий ход!
– По слезам я уж точно ничего не пойму, – холодно отрезал Максим, возвращая между нами невидимую стену отчуждения.
– Ты мне нравишься. До безумия. И я совершенно не знаю, что с этим делать, – признание вырвалось само собой, честное и пугающе быстрое. Я даже не успела взвесить каждое слово или просчитать последствия, прежде чем они повисли в воздухе между нами.
– Начинается, – тон Максима мгновенно изменился, став глухим и серьезным. Взгляд намертво приклеился к двери машины, будто там была высечена инструкция «Как сбежать от Алексы Ярцевой за 5 секунд».
– Просто послушай, Максим, – начала я, боясь переходить к той части разговора, где он снова возведет стену ледяного отчуждения. – Неужели ты думаешь, что я планировала это?
– Тебе всего четырнадцать, – устало произнес он, проводя ладонями по лицу, будто пытаясь стереть следы накопившегося изнеможения.
– И что с того?! – вспыхнула я. – По-твоему, сердце бьется согласно паспорту? Сегодня мне четырнадцать, через пару лет будет шестнадцать, потом восемнадцать. Этот дурацкий возрастной ценз действительно что-то меняет для тебя?
– Нет, – коротко ответил он, и этот ответ прозвучал как приговор.
– Почему? Тебя ж смущает только одна вещь – что мне «всего четырнадцать», – прошептала я, чувствуя, как перехватывает горло.
– Если я отвечу сейчас честно, ты побежишь жаловаться отцу, – чеканно произнес Максим, переводя на меня тяжелый взгляд. Он смотрел так серьезно, словно мы обсуждали не мои подростковые чувства, а его дипломную работу перед защитой. – Скажи прямо: какой именно ответ ты хочешь услышать, чтобы мы могли спокойно сесть в машину и просто поехать дальше?
– Я больше никогда не буду так поступать, Максим, – жаловаться папе. Клянусь тебе, – мой голос дрогнул, но звучал твердо. – Я хочу наслаждаться твоим обществом здесь и сейчас, а не изнывать от тоски в твое отсутствие.
Максим странно посмотрел на меня. Его взгляд прошелся по мне сверху вниз, медленно, изучающе, словно озарение внезапно снизошло на него в эту самую секунду.
– Ты меня сейчас решила потроллить? – его голос прозвучал глухо, но в нем слышалось напряжение натянутой струны.
– Нет! – выдохнула я, чувствуя, как отступать больше некуда. Терять уже нечего. – Я хочу знать, есть ли у меня хоть малейший шанс когда-нибудь занять место твоей девушки?
Я должна была услышать это из первых уст. Пусть горькую, жестокую, но правду. Оскорбить или высмеять мои чувства он не посмеет.
– Нет, – отрезал он махом, одним словом обрывая все нити надежды.
– Почему ты так резок? – мой голос дрогнул, выдавая ту боль, которую я отчаянно пыталась скрыть за маской дерзости.
– А зачем нам театр абсурда? – его ответ прозвучал как приговор. Холодный, безжалостный. В эту секунду мне показалось, что само уничтожение моей гордости доставляло ему извращенное удовольствие. Он методично уничтожал не только мои мечты о нас, но и меня саму.
– И тебе совсем... совсем не жаль меня? – слова сорвались против воли, предательски обнажая всю мою уязвимость, ту маленькую испуганную девочку, которая пряталась внутри.
– Переживешь, – тихо ответил он, даже не удостоив меня взглядом.
И в этот момент ледяной волной накрыло осознание: он не воспринимает меня всерьез. Для него я просто запутавшийся ребенок, переживающий детскую прихоть.
– Ты любишь ее? Свою девушку?
– Да, – коротко бросил он, продолжая методично крошить мои наивные грезы в мелкую пыль.
– Странно…
– Почему? – уточнил он, поднимаясь. Максим встал и отошел к машине, вытягивая сигарету из пачки.
– Тогда бы ты ее не выгонял из своей квартиры.
– Я ее не выгонял, – сделал затяжку и поморщился. – Поехали домой, а?
– Что мне надо сделать, чтобы ты обратил на меня свое внимание?
– Ты ничего не сможешь сделать, Александрина, – его ответ прозвучал пугающе ровно, без тени жалости. Он смотрел прямо, не отводя глаз, словно хирург, ставящий диагноз. – Ты красивая, грамотная девочка, но не в моем вкусе. И возраст это не изменит.
– А если я постараюсь подстроиться под твой вкус?
Он лишь отрицательно качнул головой. Мое эго взбунтовалось, отказываясь принимать такой окончательный вердикт.
– Хорошо. Допустим, тебе нравятся взрослые девушки, это я усвоила. Но какие еще черты тебя привлекают? Какая она, девушка твоего типа?
– Воспитанная, – бросил он, даже не задумавшись, будто заучил это правило наизусть.
– Я воспитаюсь! Обещаю! – воодушевилась я. – Видишь, я уже не спорю, я со всем соглашаюсь!
– Воспитанность и послушание – разные вещи. Не путай их, – поправил он. – Мне не нужна покорная кукла, но уважение к окружающим должно быть у нее в крови.
– Усекла. Буду работать над собой. Что еще входит в райдер идеала?
– Терпеть не могу капризных.
– То есть мы снова вернулись к «послушной девочке», – поддела я Соколовского.
– Она должна быть умной.
– Во мне этого хоть отбавляй! – искренне заявила я, нисколько не лукавя.
– Образованной.
– Прямо списано с моего личного дела.
– Доброй и честной.
– Это доработаем. Итак, давай резюмируем все сказанное, – проговорила я тоном профессора, читающего лекцию. – Тебе нравятся воспитанные, неизбалованные, добрые и умные девушки. Так ведь это же будущая я! Подожди буквально три годика. К тому моменту я стану твоим живым идеалом.
Максим улыбнулся. Впервые за все это время его улыбка предназначалась лично мне, а не Олесе или моей матери. В ней было столько неожиданного, неприкрытого тепла, что у меня перехватило дыхание. Он смотрел прямо на меня, не отрываясь, но вместо радости этот взгляд выбивал почву из-под ног своим скепсисом.
– Это вряд ли, – тихо произнес он.
– Почему? Что именно тебя смущает? – я почувствовала острую необходимость защищаться. – С этого самого дня я стану идеальной. Воспитанной, доброй, покладистой. Ты сам увидишь! А насчет ума... У меня самый высокий рейтинг в классе.
– Правда? – в его голосе прозвучало искреннее удивление, будто он впервые увидел во мне хорошую ученицу.
– Сомневаешься? Я могу стать круглой отличницей, стоит мне только захотеть!
– А раньше, что мешало?
– Говорю же: желание! Раньше мне это было не нужно. Если для тебя так важен красный аттестат – он будет моим, – с вызовом бросила я, замечая, как карие глаза моего Сокола снова наполняются неверием. – Я, правда, умная, Максим! Почему ты мне не веришь?
– Не то чтобы не верю... Просто сомневаюсь. Самую малость.
– Клянусь тебе! Если я захочу, окончу гимназию с золотой медалью.
– Гимназию «Сколково»? С отличием? Хотя... – он на секунду задумался. – При таких родителях ты действительно можешь все.
– Эй! Прекрати! – вспыхнула я, чувствуя, как щеки заливает краска обиды. – Своими мозгами заработаю, вот увидишь! Если бы деньги решали все, там каждый второй выпускник был бы медалистом. Деньги открывают двери, но знания заставляют их оставаться открытыми до конца!
Максим чуть прищурился, словно пытался заглянуть глубже, за пределы моего лица. Казалось, он отчаянно хотел поверить моим словам, но его собственный опыт, предрассудки о богатеньких отпрысках мешали ему это сделать.
И тут я решила сокрушить все его мифы разом. О капризных девочках из богатых семей, которые умеют только тратить деньги отцов. Я поднялась со скамьи одним плавным движением и шагнула к нему, упрямо встречая этот скептический взгляд. Это был вызов.
– Давай поспорим! – мой голос прозвучал твердо, без тени сомнения. – На то, что я окончу гимназию с красным аттестатом. Наберу высшие баллы и поступлю в МГУ. Сама. Только благодаря своим мозгам!
Я протянула ему ладонь для рукопожатия, скрепляя наш спор, который я была намерена выиграть любой ценой.
– А почему именно МГУ? – Максим позволил себе легкую улыбку, не отрывая от меня своего пугающе-притягательного взгляда. – Повысим планку: Кембридж. Или Гарвард. Оксфорд?
– Легко! Возьмем, например, Оксфордский университет.
– Поступишь туда сама? Без папиных связей и многомиллионных благотворительных взносов в фонд университета? – уточнил он.
– Оплата обучения считается? Просто я не уверена, что в Оксфорде вообще существует бюджетное отделение, – съязвила я. – Так что, Максим? По рукам? Красный аттестат и приглашение из Англии?
Максим снова пожал плечами, зажимая сигарету между губами. А я гордо вскинула голову, предвкушая эту долгую гонку не столько за престижным вузом, сколько за сердцем Соколовского.
– И ты сможешь совмещать отличную успеваемость с волейболом? Ты реально полагаешь, что вывезешь такую нагрузку?
Вопрос Сокола застал врасплох, выбив почву из-под ног. Как я могла об этом забыть?! Спорт – это не хобби. Это моя суть. Мой ритм. Я собиралась принести его в жертву?
Или... Можно ли бежать два марафона одновременно? Можно. Если перестать спать. Вычеркнуть кино, кафе, прогулки.
Учеба-тренировка-сон. Жесткий график. Железная дисциплина. Никаких ошибок.
Итак, свободного времени больше не существует. Выживу!
– Чего зависла? Сомневаешься в своих силах? – с легким налетом сарказма спросил Максим, вынуждая меня нахмуриться. Я почувствовала, как моя рука начала опускаться под тяжестью его неверия, но именно это движение отрезвило меня, сработав как удар тока.
К черту сомнения! Я справлюсь. Всегда шла до конца и сейчас не сломаюсь. Раздумывать тут не о чем!
– Смогу! Спорим! – твердо заявила я, расправляя плечи и протягивая ладонь для скрепления сделки.
Он уверенно обхватил мою руку своей горячей ладонью, и по телу прокатилась волна жара. Это касание было окутывающим, притягательным, почти болезненным. Впервые в жизни чужое прикосновение не пугало, а дарило странное, пьянящее чувство безопасности.
– Если выигрываю я, ты становишься моим парнем. Делай со своей Олесей что хочешь: заточи ее в высокую башню или спрячь в подвале, но если победа за мной – мы начинаем официально встречаться.
Максим изогнул бровь так, словно я предложила ему полететь на Марс без ракеты.
– Ты шутишь?
– Нисколько! – произнесла я безапелляционно.
– Что за бред?
– Не в нашем случае.
– А если проиграешь…
– Я не проиграю! – перебила я, даже не желая допускать иных вариантов развития событий. – Я просто не умею проигрывать.
– Окей, – согласился он подозрительно быстро, чем удивил меня сильнее, чем, если бы начал спорить.
– Окей?
– Да, окей. Но у меня одно условие, – мягко ответил он.
– Я слушаю.
– Ты прекращаешь устраивать провокации в мой адрес все то время, пока идешь к цели. Мы движемся к ней цивилизованно. Без встрясок, саботажа и твоих фирменных выходок.
– У меня на них просто времени не останется, – усмехнулась я.
– И все же. Действуем строго в рамках нашего спора. Никаких претензий, никаких манипуляций и игр на моих нервах. Условились? Один неверный шаг – и спор аннулирован.
– Конечно, Максим. Я усекла, какой твой любимый типаж: воспитанные, добрые дурочки... – попыталась пошутить я, но его вопросительный взгляд был красноречивее любых слов. Он только что предупредил: еще один звук не по делу – и сделка расторгнута навсегда. – Все, молчу! Договорились! Через три года ты будешь моим!
Мы обменялись таким крепким рукопожатием, будто заключали пакт о ненападении между ядерными державами. О чем думал он – загадка, а вот в моей голове заработал настоящий аналитический центр. Шестеренки завертелись с такой скоростью, что захотелось бросить все и бежать домой за учебниками. Цель стала осязаемой. Я трогала ее кончиками пальцев, чувствовала ее запах. И отпускать это я больше не собиралась.
Я занесла вторую ладонь поверх наших сжатых рук, притормозила движение и посмотрела Соколовскому прямо в карие глаза.
– Пути назад не будет, – торжественно объявила я. – Ставки сделаны!
Наши ладони разъединил один резкий взмах, который поставил невидимое клеймо прямо на моем сердце.
Домой мы ехали в полной тишине. Но отнюдь не потому, что я обещала быть тихой и покорной ученицей. В это время мой телефон превратился в оружие массового поражения информации: сайт Оксфорда, требования к поступающим, стипендии, гранты... Я перепрыгивала со ссылки на ссылку с азартом гончей, взявшей след. Когда машина остановилась во дворе нашего дома, я с победной улыбкой поняла одну простую вещь: моя цель гораздо ближе, чем кажется Соколовскому.
Оксфорд уже лежал у меня в кармане. Как и сам Соколовский.

***
– Мам, я все решила! – выпалила я, как только услышала щелчок замка входной двери. Мама вернулась домой.
Я ждала ее в полумраке гостиной весь вечер, пока дом не погрузился в сонную тишину.
– Мне уже страшно от одной твоей интонации, – улыбнулась мама, но глаза ее оставались серьезными.
Я тут же подскочила к ней, схватила за руку и буквально потащила к дивану, устраиваясь рядом так близко, чтобы между нами не осталось ни миллиметра пространства для сомнений.
– Помнишь, ты требовала определенности? Курсы, будущее, выбор пути... – слова лились потоком, опережая мысли.
– Хочешь сказать, что…
– Да. Я приняла решение. Как только закончу одиннадцатый класс, я поступаю в Оксфордский университет.
Мама неуверенно начала:
– Это… это замечательно. Очень смелое заявление, милая.
Но я видела тень сомнения в ее глазах.
– Мне нужно начать подготовку прямо сейчас. Сегодня же, – я вскочила, чувствуя прилив лихорадочной энергии. – Я знаю, что одного российского аттестата недостаточно. Но посмотри: по счастливой случайности именно в Сколково реализуется программа IB. Международный бакалавриат!
– «По счастливой случайности»? – усмехнулась мама, внимательно изучая мое лицо, словно пытаясь прочесть скрытые подтексты.
– А что? Вы с папой намеренно отдали нас в Сколково?
– Конечно.
– А я думала, это в рамках партнерского соглашения.
– Нет, милая. Мы хотели дать вам лучшее. Так что дальше?..
Ее вопрос прозвучал мягко, но заинтересованно, подталкивая меня продолжать этот разговор.
– Да, продолжим... – мой голос звучал уверенно, почти по-лекторски. – Помимо IB, существуют школы, обучающие по программе A-Levels. Именно эти две углубленные программы закрывают ту пропасть, что пролегла между российской средней школой и требованиями Оксфорда. В принципе, любого другого британского вуза.
Мама слушала меня, не перебивая ни единым словом. В ее глазах сияла такая яркая, неподдельная гордость и вдохновение, что я боялась остановиться, словно одно мое молчание могло разрушить эту магию момента.
– Я думаю о поступлении в кампус Сколково Cambridge International School после девятого класса. Этот CIS – наш золотой билет в Оксфорд. IELTS сдадим, это формальность. Главное – начать штурмовать их вступительные тесты и интервью уже сейчас. Документы подаются через централизованную систему UCAS. Мы успеем залететь в дедлайн – и вуаля! – я студентка бакалавриата Оксфордского университета. В ближайшие дни я определюсь со специальностью, а после мы вместе разработаем календарь моей подготовки. Разобьем его на пошаговые этапы поступления. Да, нам еще предстоит попотеть над Personal Statement, – последнюю фразу я произнесла с нарочито английским акцентом, а затем закатила глаза, поясняя: – Это мотивационное письмо.
– Personal Statement? Календарь подготовки в Оксфорд? Система UCAS? – мама смотрела на меня с искренним изумлением, и ее улыбка стала по-настоящему теплой. – Милая, когда ты успела все это изучить? И главное, как ты пришла к этому?
– Сама не знаю! – легко соврала я, ведь ложь во благо не считается грехом. – Сидела на алгебре, думала о вечном, и тут – Бум! Теория большого взрыва в миниатюре. Прямо посреди параболы.
– А как же волейбол? – тихо спросила мама, и в ее голосе прозвучала тревога за мою одержимость олимпийской мечтой.
– Будем решать проблемы по мере их поступления, – ответила я, хотя внутри все сжалось. – Кто знает, может, к моменту отъезда в Оксфорд я уже добьюсь всего, чего хотела. В следующем году меня ждет Лига Наций. Вдруг случится так, что для меня это и станет потолком, перепрыгивать который я просто не захочу. Я не знаю, мам... – тревожно простонала я, начиная метаться по комнате из угла в угол, пытаясь сбросить напряжение. Не выдержав, я рухнула на пол у маминых ног, уткнувшись лицом в ее колени.
Ее теплые ладони тут же опустились мне на голову, нежно перебирая волосы. Это прикосновение было похоже на благословение, передававшее спокойствие прямо через кожу.
– Я не знаю, мам. Все в этой жизни настолько переменчиво. Возможно, я распрощаюсь со своей мечтой об Оксфорде, если успехи в волейболе попрут сами собой, требуя полной отдачи.
– Ладно, ты права, – мягко повторила она мой недавний тезис, успокаивающе поглаживая меня по волосам. – По мере поступления. Мне даже не верится, что ты первая начала этот разговор.
– Думаешь я в это верю? – я посмотрела на нее снизу вверх. Любовь в ее глазах была такой густой, что ею можно было дышать. – Но у нас есть еще одна цель. Мне необходимо окончить школу с красным аттестатом.
– Средний балл учитывается, конечно, но Оксфорд не требует идеальных пятерок во всем, – попыталась успокоить мама.
– Для меня это обязательно! Я хочу получить все. И сразу, – прошептала я последнее предложение и улыбнулась. – Ты ведь поможешь мне?
– В чем именно? Ты разложила все по полочкам так детально, что я теряюсь. Календарь подготовки составить? Сделаем, конечно, – согласилась она, уверенно кивнув для пущей убедительности.
– Пинком под зад. Подзатыльником. Ремнем, если потребуется. Просто не позволяй мне сойти с этого пути. Я должна взять этот чертов Оксфорд!
– Возьмешь! – уверенно заявила мама, и эта фраза напрочь смела все мои сомнения.
Теперь я точно знала: победа в этом споре осталась за мной. Я никогда не отступала назад. Не отступлю и сейчас.

***
Самолет из Уфы приземлился в Шереметьево, ознаменовав конец соревнований. Очередная победа лежала у нас в кармане. Я была максимально довольна собой и своей игрой на поле – той яростью, с которой мы сокрушили соперниц. Пусть они ненавидят меня за это; для того я и играю, чтобы оставлять след в сердцах людей, пусть даже такой нестерпимо колючий и неприятный.
Все девчонки погрузились в централизованный трансфер клуба, но меня встречал Максим. Мама знала о моей патологической ненависти к командным автобусам, поэтому уговорить ее отправить за мной Сокола труда не составило.
– Привет, Максим, – мой голос прозвучал почти ровно, хотя все внутри кричало, умоляло сделать шаг вперед и броситься в его объятия, едва он вышел из машины навстречу мне.
После того памятного разговора и заключенного пари наши отношения пережили странное, хрупкое перерождение. Мы позволили себе роскошь быть настоящими: подтрунивать друг над другом, обмениваться едкими, саркастичными уколами, за которыми, как мне казалось, скрывалось нечто большее.
– Привет, Александрина, – отозвался Сокол. Его присутствие заполняло собой все пространство. Он забрал из моих рук чемодан и легко забросил его в багажник. – Замерзла?
– Мена грела мысль о встрече с тобой, – подшутила я, пытаясь согнать с лица предательский румянец.
Его губы тронула скупая улыбка. Сев в салон, Соколовский завел мотор, и машина наполнилась тихим, вибрирующим гулом.
– Как же я ненавижу всю эту спортивную логистику, – простонала я, откидываясь назад и закрывая глаза. – Эти вечные перелеты, гостиницы, джетлаги...
– Привыкнешь. Чего томишь? Выиграли? – спросил Максим, поймав мой взгляд в зеркале заднего вида.
– А ты сомневался? Когда я на площадке, шансов у них нет! – твердо ответила я, чувствуя прилив гордости.
– Ты, должно быть, капитан команды, да?
– Нет, я просто нападающий. А что, надо было стать кэпом? Вроде, такое условие в наше пари не входило, – подшутила я, внимательно наблюдая за его реакцией.
– Ты же вся состоишь из амбиций и гонора. Тебе определенно хочется держать всех в железном кулаке, – спокойно произнес он, не отрывая взгляда от бурлящего потока машин на трассе.
– Для меня это слишком мелко, Максим. Управлять миром или тобой – это достойная цель. Но пасти стадо гиперактивных подростков? Увольте.
Максим скупо улыбнулся уголком губ, но для меня этот крошечный изгиб был настоящей победой. Его непробиваемая строгость начала давать трещину. И день за днем я замечала эти изменения с неописуемым огоньком торжества внутри груди.
– Скучал без меня? – выпалила я, проигрывая битву с собственным любопытством. Его челюсть окаменела. Черт, кажется, я снова перешла черту.
– Нет, – его ответ прозвучал лаконично и неожиданно холодно.
– Вообще? Даже не вспоминал? – возмутилась я, уязвленная до глубины души.
– Наслаждался спокойствием, – он даже не удостоил меня взглядом, глядя строго перед собой. – А тебя вспоминал только в те моменты, когда понимал, кому обязан этим божественным покоем. Впервые за год вздохнул спокойно, знаешь ли.
– Это бесчеловечно! – фыркнула я, надувая губы, но уголки рта сами тянулись вверх.– Мне совершенно не нравится, что ты наслаждаешься «божественным покоем», пока меня нет. Если честно, то мне стало было бы чуток спокойнее, если бы ты сказал, что в мое отсутствие жизнь потеряла некоторые краски.
– Не потеряла, Александрина. Смирись, – Максим оставался непреклонным. Он расслабленно держал руль одной рукой, ведя машину плавным, уверенным ходом.
Дорога впереди казалась умиротворяющей бесконечной лентой, а терпкий аромат парфюма Максима кружил голову, затуманивая разум. И вопреки всей этой ледяной стене между нами, мечты о нашем совместном будущем нахлынули с новой силой, заполняя собой каждую клеточку сознания.
– Никогда, – прошептала я так тихо, чтобы звук моего голоса растворился в шуме дороги и Максим его не услышал. Но это была клятва самой себе.

***
Новогодние каникулы по семейной традиции мы встретили на Красной Поляне. Для меня это была не просто смена обстановки – здесь, среди заснеженных вершин хребта Аибга, я чувствовала себя живой. Помимо волейбола, сноуборд стал моей второй настоящей страстью. Ощущение свободы, которое накрывает во время стремительного спуска с горы, невозможно передать словами: есть только ты, скорость и звенящий в ушах ветер. Впервые отец поставил меня на доску еще в пять лет, и с тех пор каждый год я оттачивала мастерство, а летом пересаживалась на серфинг – баланс должен оставаться идеальным всегда.
Мы приехали сюда снова, следуя неизменному ритуалу. Возможно, мне стоило прислушаться к наставлениям тренера, который умолял нас исключить экстремальные виды спорта из жизни хотя бы на сезон. Но моя слепая самоуверенность и вера в собственную неуязвимость решили все за меня.
Я неслась вниз по склону, оставляя за собой лишь тонкую струйку снежной пыли. Ноги приятно покалывало – то ли от усталости мышц, то ли от легкого мороза, пробирающегося сквозь костюм. Но причиной последующих событий стала вовсе не физическая усталость.
В голове набатом стучали слова Соколовского. Его фраза о том, что он ценит только «умных, воспитанных и добрых» девушек, вытаскивала наружу моего внутреннего демона-бунтаря. Зачем я вообще согласилась играть по его правилам все эти годы? Как теперь спокойно жить с осознанием того, что он продолжает встречаться со своей Олесей, пока я покорно жду поступления в Оксфорд?
Он серьезно думает, что я буду сидеть, сложа руки?!
Почему эта мысль не пришла мне в голову раньше?! Нужно было ставить ультиматум прямо сейчас: либо он расстается с ней и терпеливо ждет моего совершеннолетия, либо...
Черт! Какая глупость!
И почему я должна молчать и не провоцировать его? Боже!
До меня дошло – Максим нашел такой изощренный способ избавиться от моей назойливости на законных основаниях. Да! Он повелся на эту авантюру только потому, что уверен в своем триумфе. Нет! Это я, как слепая дура, купилась на его уловку, позволив ему выкинуть меня из своей жизни на какое-то время.
Осознание этой чудовищной правды нашего договора ударило под дых. Я резко нажала на задний кант доски, пытаясь затормозить. И это стало роковой ошибкой. В следующее мгновение в бок кто-то с невероятной силой врезался. Мир перевернулся. Я кубарем полетела вниз по склону, ничего не видя перед собой, кроме бешеного танца снежного крошева, острых осколков льда и каких-то обломков пластика. Неужели это куски моей доски?
Нас на тренировках постоянно учили одному: при падении нужно сгруппироваться. Это золотое правило, способное спасти от тяжелых травм и той боли, что неизбежно приходит после жесткого удара. Но сейчас я напрочь забыла все навыки.
Мне казалось, что я не падаю, а парю – легкая, невесомая снежинка, подхваченная горным ветром. Я сметала на своем пути сугробы, которые казались лишь пушинками.
Последнее, что отпечаталось в сознании перед ударом, – черная глыба, огромный камень, выросший прямо на моем пути. В него я влетела со всей силы, на которую только было способно разогнавшееся тело.
Боли не было. Никакого дискомфорта. Словно кто-то просто выдернул вилку из розетки. Открыв глаза сквозь мутную пелену, я смотрела, как ко мне подъезжают люди. Их рты открывались в крике, но до меня доносилось лишь глухое эхо. Попытка подняться обернулась провалом – ноги отказались держать. Вторая попытка принесла результат: удалось встать на колени. И тут же все тело пронзило ледяными клиньями, начиная от ключицы. А в затылок будто залили раскаленный свинец.
Я попыталась стащить очки, но пальцы больше не слушались приказов мозга. К горлу подступила тошнота, сердце отбивало паническую дробь. И тогда, с ужасающим пониманием происходящего, мой взгляд упал на собственную кисть. Она была вывернута под неестественным углом.
И здесь пелена начала спадать. Это состояние нам описывали спортивные врачи – травматический шок. Иллюзия здоровья, пока внутренности захлебываются кровью. Организм героически пытается функционировать, обманывая сознание... Только осознав это, я почувствовала во рту густой металлический привкус. Слишком знакомый. Привкус крови.
Адская боль, наконец, прошибла блокаду, разрывая нервные окончания. Я судорожно попыталась сделать вдох, но из груди вырвался лишь сдавленный хрип, раздирающий легкие изнутри. Тело обмякло, и я рухнула спиной на снег, слепо глядя на яркое солнце, вызывающее слезы на глазах. Возможно, причиной этих слез стала жуткая агония, пронзившая организм, когда действие адреналина начало ослабевать.
Я перестала чувствовать ноги. Руки жили своей жизнью, став чужими. Лишь сознание, помутневшее и блеклое, все еще цеплялось за реальность. Но даже его я лишилась, как только услышала голос отца, подбежавшего к месту моего падения.

...

Tsarbird:

Здравствуй, приехали
Пазлы собираются, история начинает вовлекать в свои повороты.
Почему-то я начинаю думать о будущем Алекс, о том, что она может пожалеть о замашках на Макса и отказе от своей спортивной цели ради мужчины.
Одно могу сказать, история интересная

...

Надюня:

Поворот, когда внутренние эмоции вырвались наружу, вселенная остановила их поток-дав время подумать-переосмыслить 'не торопясь'
Это очень жёсткое испытание для Алексы, я бы сказала жестокое.. Но она кремень и хрен какой камень её остановит.
Макс конечно тоже вздрогнет, какое то место в его сердечке все же занимает Спасибо за главу!

...

Ксанка:

Привет, мои милые леди

Думаю, за нее уже все решилось(((


Надеюсь


Потому что старших слушать надо


Ну не знаю Занимает ли? Мне он напоминает Кая)))

...

Tsarbird:

Теперь мне хочется порассуждать

У него был печальный любовный опыт, заморозивший его сердце?

А в прологе он сомневался в своих силах пережить то, что он сделал с Алекс. Значит, сердце она его тронула.
Тут мне еще не понятно, почему в прологе повествование от 3го лица, а в главах от первого...

А для Саши это прихоть детская и одержимость, или всё-таки чувства более глубокие?

Вообще я очень люблю читать ответы автора на коменты. Это как отдельная линия повествования в сюжете. Благодарность Ксанке за такие не официальные данные

...

Ксанка:

Нет, здесь скорее иная причина, которая так повлияла на нашего героя((( Но и его сердце отогреем))))


Его переживания связаны не только с чувствами к Алексе((


А я все думаю - все молчат, потому что все всё поняли, или просто никто этого не заметил?
Полагаю, причина смены ракурса повествования очевидна в этой истории)))


Мы вскоре уже увидим это))) И даже прочувствуем)))


Я вообще не люблю спойлерить. А здесь уже всю книгу вам изложила))))

...

Ксанка:

 » Глава 7

Мяч пробивался сквозь густой, почти осязаемый воздух зала так медленно, словно преодолевал сопротивление тяжелой воды. Весь мир замер в этой растянутой секунде. Я не дышала. Кажется, я вообще перестала существовать в тот самый момент, когда колеса моей коляски пересекли порог этого спортзала – места моего триумфа и моей гибели.
Один мощный, выверенный взмах руки – и мяч глухо впечатался в пол за пределами площадки, звонко отрикошетив в сторону. Я зажмурилась, не в силах больше смотреть на эти удары моих девочек. Их тренировка подходила к концу, как и мое желание существовать. Этот пугающий порыв самобичевания разъедал меня изнутри последние недели. Пока я лежала в больничной палате, прикованная к постели, мне казалось, что жизнь просто взяла паузу, чтобы потом вспыхнуть еще ярче.
Но стоило пересечь порог больницы... как там, снаружи, я поняла: моя настоящая жизнь только что закончилась, превратившись в серый, бесперспективный коридор без выхода.
Уже две недели я заперта дома на домашнем обучении. В инвалидном кресле, с переломами, которые отзываются болью на каждое движение. Когда врачи буднично перечисляли количество сломанных костей, мне показалось, что я сплю. Что это лишь страшный сон, который должен стать уроком на всю оставшуюся жизнь.
И вот сейчас я сидела на самой верхней трибуне, в своем проклятом кресле, наблюдая, как моя команда готовится покорять вершины нового сезона. Без меня.
– Я ненавижу себя за то, что пошла у тебя на поводу и согласилась на эту авантюру, – тихо прохрипела Соловей, крепко держась за ручки моей коляски.
Я отчаянно пыталась скрыть слезы, которые снова обожгли глаза, загоняя их обратно внутрь силой воли. Словно если они не прольются, мои кости волшебным образом срастутся быстрее, и я смогу вернуться в состав команды.
– Брось! Это же чертовски весело – наблюдать, как они побеждают, пока ты тухнешь в этом инвалидном кресле, – мой голос прозвучал едко и надломлено. Я даже не могла смахнуть предательскую слезу: гипсовый панцирь у ключицы и лангеты на руке превратили меня в беспомощную куклу. К этому добавлялись ноги, закованные в кокон из бинтов и гипса – мой личный ночной кошмар, ставший реальностью.
– Поехали домой, Лекс, – голос Соловья дрогнул. Она знала, что сейчас творится у меня внутри.
– Поехали, – кивнула я, закрывая глаза. – Вернусь сюда, когда буду в форме.
Соловей мудро промолчала. И за это молчание мне хотелось ее благодарить вечно. Молчали врачи, пряча сочувственные взгляды. Молчала мама, боясь дышать в палате. Молчал папа, стискивая руль до побелевших костяшек. Молчал и Максим, глядя вперед сквозь лобовое стекло. Они все знали правду, которую боялись произнести вслух. Я уже не вернусь в сборную. Ни через месяцы реабилитации. Ни через полгода упорных тренировок. Никогда.
На улице уже стоял Соколовский, который тут же выбросил сигарету, увидев нас. Он подошел к нам и перенял эстафету водителя инвалида у Соловья.
– И что? Стоило оно того? – бросил Максим, словно предъявляя мне претензии.
– А тебе-то что? Тебя просто попросили отвезти меня. Мог бы вообще отказаться. Поехала бы сама. На этой чертовой коляске, – выдохнула я, чувствуя, как горло сковывает спазм от желания разреветься.
– «Поехала бы она», – повторил Максим, подвозя меня к машине.
Мы остановились перед задними дверями и стали ожидать, когда Макс распахнет их, чтобы помочь мне там устроиться.
– Врачи же четко сказали, что тебе пока рано выходить из дома, – повторил он наставления врачей.
– Я и не выходила. Я прокатилась. Теперь это мой самый популярный вид передвижения. Не боишься, Макс, что в тебе надобность пропадет такими темпами? – съязвила я, борясь с собственным бессилием.
– Давайте, вы потом разберетесь. Без меня, – тихо выдала подруга, пряча глаза. Ей явно было некомфортно во время наших разборок.
– Садись в машину, – приказал Соколовский ей, кивнув на сиденья.
Она послушно устроилась. А я приготовилась к очередному унизительному объятию, во время которого Максим меня как беспомощного инвалида определит в машину.
– Никогда больше с вами никуда не поеду, – проворчала подруга, как только Максим захлопнул нашу дверь. Я осмотрела ортез на ноге, пытаясь понять, что же вызывало ноющую тупую боль в ноге.
– Прекрати, – устало выдохнула я. – Если не ты будешь рядом со мной в такой период, то кто еще?
– Мне страшно, что тебе станет хуже. Даже твой Сокол это понимает.
– Ему абсолютно плевать на меня.
– Ты же сама не веришь в свои слова. Раньше ты совсем другое говорила, – Соловей перешла на шепот, так как Максим сел за руль.
– Раньше я была слепой, наивной дурой, – горько усмехнулась я. – А теперь я смотрю правде в глаза: я просто невыносимая обуза для всех окружающих.
– Если бы все было так, как ты говоришь, он бы даже не дернулся везти нас в этот твой клуб, – возразила Лена. – Мы бы спокойно уехали со Славкой, и дело с концом. А он, глянь-ка, герой, сказал, как отрезал: «Только со мной!».
– Потому что он прекрасно знает, какую порцию отцовских звездюлей получит, если вскроется, что он отпустил меня одну кататься по городу в таком состоянии, – тихо проговорила я, не отрывая взгляда от карих глаз в зеркале заднего вида. Внезапно они метнулись в сторону, встретившись с моим взглядом – короткий, проверяющий импульс, словно он сканировал пространство, убеждаясь, что я все еще здесь, целая. – Никогда не думала, что окажусь настолько беспомощной. Нужно собрать всю волю в кулак и сделать все возможное, чтобы как можно скорее выбраться из этого проклятого кресла.
– В классе без тебя скука смертная. Синицын скоро нагрянет к тебе в гости с инспекцией. Переживает парень, места себе не находит.
– Я сейчас не готова принимать гостей, – глухо ответила я. – Как только встану на ноги… Как только вернусь в команду…
Я знала правду. Чудесного возвращения в команду не случится. Но произносить это вслух казалось равносильным признанию собственного поражения. Пусть эти слова останутся жить где-то на задворках сознания, пусть эта надежда теплится там хотя бы искрой. Где-то в глубине души, которая с того самого дня моего падения на Красной Поляне окаменела на долгие месяцы вперед.
Когда дверь за Леной закрылась, мир рухнул. Слезы хлынули мгновенно, сжигая щеки. Максим молчал недолго. Терпел. А потом машина резко вильнула вправо, замирая у тротуара. Воздух разорвал щелчок отстегнутого ремня. Он повернулся.
– Прекрати! Александрина, слышишь меня?! – его тихий голос прозвучал как мольба в этой гнетущей тишине салона.
– Моя жизнь закончилась, Максим! Я не могу заставить себя перестать думать об этом! Думаешь, я слепая? Я все понимаю. Это финиш. Я больше никогда не коснусь мяча ладонью. Больше не взмахну рукой для удара, – прохрипела я сквозь рыдания, сотрясавшие изувеченное тело. – Господи, я даже слезы не могу стереть с лица! Они жгут кожу, разъедают ее, а я бессильна что-либо сделать, потому что мои руки... они мне больше не принадлежат!
– Тебе помочь слезы стереть с лица? – резко спросил Максим, разрывая пелену моего отчаяния.
– Помоги мне забыться, умоляю... Я просто не знаю, как дышать дальше, – продолжала плакать я, превращая его силуэт за рулем в размытое пятно. Виски начало ломить от той пытки, которую я сама себе устроила.
– Ты же спортсменка! У тебя характер выкован из стали!
– Я инвалид! – выкрикнула я в истерике, срывая голос. – Я ходячий труп! Внутри меня все выгорело дотла!
– Труп, говоришь? – протянул он странным, изменившимся тоном, от которого по спине пробежал холодок. А затем он крепко схватился за руль, выруливая к шоссе. При первой же возможности машина круто развернулась, визжа шинами, и помчалась обратно – в сторону города.
– Куда ты? – прохрипела я, но в ответ Максим лишь стиснул челюсти так, что желваки превратились в камень. Спустя пару минут напряженной тишины он набрал чей-то номер.
– Привет, – проговорил Максим в трубку ровным голосом. – Ты сейчас где? О, отлично! Я подъеду, нужна твоя помощь с одним делом. Да, конечно! Хорошо, я позвоню, когда будем рядом.
Он сбросил вызов, небрежно швырнув телефон на пассажирское сиденье. А я зависла, анализируя этот короткий диалог. С кем он собрался встречаться при мне?
– Куда мы сейчас направляемся? – выдавила я, лишенная сил даже на полноценное возмущение.
Соколовский молчал. Просто давил на газ, делая вид, что моих сдавленных рыданий не существует. А я презирала себя за каждую слезу, капающую при нем. Ненавидела эту беспомощность и проклинала судьбу за то, как жестоко она обошлась со мной, растоптав мечты без малейшего шанса на помилование.
И пока мой разум был затоплен жалостью к собственной персоне, автомобиль плавно остановился у незнакомого здания. На крыльце нас уже ждала Ясмина, тут же махнув рукой моему водителю, едва он поставил машину на ручник. Я огляделась, пытаясь понять, куда он меня привез. Это определенно была не парковка того онкоцентра, где мы были с Ясминой в прошлый раз.
– Где мы? – спросила я сквозь слезы, не желая покидать салон и представать перед ней в таком разбитом состоянии.
– Прогуляемся немного, – тихо отозвался Максим и покинул салон.
Я с замиранием сердца смотрела через лобовое стекло, как он обходит машину. Слышала, как с сухим щелчком открывается багажник, как металлический скрежет инвалидной коляски разрывает тишину. Шум в голове стал невыносимым, пульсирующим, а фантомная боль в костях вспыхнула с новой силой. Мне не хотелось выходить из этой машины. Мне больше вообще ничего не хотелось.
Максим перекинулся парой быстрых фраз с этой малявкой, а затем открыл мою дверь.
– Я никуда не пойду, – возмущенно выпалила я.
– Конечно, не пойдешь. Ты поедешь, – спокойно ответил Максим, наклоняясь ко мне. – Со мной.
Я прикрыла глаза, сгорая от стыда перед этим ребенком, который во все глаза наблюдал за нами и почему-то улыбался.
– Привет, Алекса! – голос Ясмины прозвучал слишком бодро, размазывая меня по асфальту своим неуместным оптимизмом.
– Привет… – выдохнула я в ответ.
– Я очень рада видеть тебя, – она одарила меня своей детской, непосредственной улыбкой, а затем перевела взгляд на Максима. – Наш координатор как раз сейчас у регистратуры. Поехали.
Мы зачем-то поехали к куратору, где Ясмина обменялась с ней лишь парой коротких фраз. Нам снова выдали эти пугающие своей безликостью больничные халаты, а Максим, словно оберегая стерильность пола от моих ног, которые уже несколько месяцев не касались земли, сам надел на меня бахилы.
Ясмина толкнула коляску вперед, увозя меня в недра больницы, прочь от солнечного фойе, где остался сидеть Максим.
Палата номер... неважно. Девушка внутри. Светлана. Мой мозг споткнулся на этом факте. Это девушка? Ее коротко стриженная голова лишила ее пола, а худоба – человечности. Скелет, обтянутый восковой кожей. Впалые синие тени вместо глаз. Дышать становилось больно от одного ее вида.
Но самое страшное было не это. А реакция Ясмины. После формального моего знакомства со Светой она просто опустилась в кресло рядом с ее кроватью. Спокойно, буднично, словно продолжая прерванный разговор, взяла книгу со столика, открыла ее на заложенной странице и начала читать вслух «Триумфальную арку» Ремарка. Без просьб и без спроса. Без пафоса и без жалости. Как мать читает сказку ребенку.
И пока Ясмина глотала страницу за страницей, я с ужасом и содроганием рассматривала острые черты лица Светланы, ее костлявые руки, обтянутые сухой, полупрозрачной кожей. Впервые в жизни я видела человека в таком состоянии распада. И впервые я совершенно не знала, как себя вести, о чем говорить или молчать рядом с чужим угасанием.
Когда Ясмина дочитала последние строки и закрыла книгу, Светлана едва заметно растянула потрескавшиеся губы в улыбке облегчения и прикрыла веки, будто только что получила долгожданную дозу обезболивающего.
– Я так боялась... боялась не успеть услышать финал этой чудесной истории, – прошептала она, вяло смахивая одинокую слезу исхудавшей рукой.
А следом мое собственное тело затряслось в беззвучных рыданиях.
Все, что происходило дальше, тонуло в густом тумане. Спустя полтора часа после знакомства со Светланой Ясмина вывезла меня обратно в фойе, где послушно продолжал ждать меня чертов Соколовский. Если до приезда сюда вся моя ненависть была обращена внутрь – на свое немощное тело, на свою слабость, – то сейчас она нашла единственный объект снаружи. На него одного. И еще на этот жестокий мир!
Слова застревали в горле сухим комом, царапая душу изнутри и не давая слезам иссякнуть. Максим молча устроил меня в салоне автомобиля, машина тронулась в сторону дома, но перед глазами все еще стоял призрак той несчастной девушки, чьи дни, судя по всему, были сочтены роковым приговором.
Хоспис. Страшное, отрезвляющее слово повисло в воздухе салона.
– Зачем? – хрипло прошептала я.
Он промолчал.
– Зачем ты привез меня туда?! – повторила я, чувствуя, как каждый звук рвет связки. – Думаешь, я совсем черствый сухарь, неспособный к сопереживанию?
– Чтобы ты, наконец, поняла, – тихо ответил Максим, не поворачивая головы.
– Что именно я должна понять, Максим?!
– Что твоя жизнь не заканчивается на этих переломах! – тяжело вздохнул он. – Твои кости срастутся. С тебя снимут гипс, и ты продолжишь жить. У тебя впереди яркая, красочная жизнь здорового человека. В отличие от них! Для них диагноз стал финалом. Этот хоспис – их конечная станция. А ты ревешь из-за того, что не сможешь отбивать мяч. Очнись! У тебя есть жизнь, Александрина. Ты сможешь жить и радоваться каждому новому дню.
– Ты идиот, Соколовский! – сорвалась я. – Как мне теперь «нормально» жить?! Я смотрю на твой затылок, а вижу ее лицо. Ее впалые глаза! Как жить с этим грузом?!
– Так же, как живет моя мать! – резко бросил он, крепче вцепляясь в обод руля. – Радоваться каждому утру, которое наступает в твоей жизни.
– Не смей больше приводить меня в чувство такими методами! – выкрикнула я в ответ, пытаясь унять бешеный стук сердца о грудную клетку. – Я живой человек! Я тоже чувствую! И мне бывает невыносимо больно!
– Вот именно – ты живая! Поэтому прекрати жалеть себя и начни дышать полной грудью!
– Ненавижу... ненавижу тебя, – прошептала я, мечтая закрыть лицо руками, чтобы спрятать слезы, которые снова обожгли кожу.
Максим вдруг резко ударил по тормозам. Машина замерла на обочине, и он молча покинул салон, хлопнув дверью. Я не видела, что он делает на улицы, но когда через несколько минут его силуэт возник у моей двери, внутрь ворвался резкий запах табака.
– Решил оставить меня посреди трассы? В качестве финального урока? – мой голос сорвался; казалось, от бесконечных рыданий на лице не осталось ни миллиметра живой кожи – сплошной ожог.
– Нет, – коротко бросил он и достал из кармана смятый платок.
А затем произошло то, чего я никак не могла ожидать. Он потянулся ко мне и этим грубоватым куском ткани начал бережно, почти невесомо стирать слезы, которые за сегодня стали уже неотъемлемой частью моего лица, соленой коркой покрывая щеки. От шока я оцепенела, просто смотрела на него широко раскрытыми глазами. Сердце отбивало сумасшедшую дробь. Снаружи завывал промозглый ветер, но я абсолютно не чувствовала холода – прикосновения Максима согревали сильнее любого обогревателя, выжигая холод изнутри.
– Не делай больше так... никогда, – прошептала я, утопая в глубине его карих глаз, которые сейчас казались единственным спасением.
Он смотрел на меня без привычной насмешки или сарказма. Его взгляд был тяжелым, изучающим. Лишь на долю секунды он метнулся к моим губам, прежде чем вернуться к покрасневшим векам и мокрым щекам.
– Просто пойми одну вещь, Александрина, – произнес он спокойным, гипнотическим тоном. – Волейбол рано или поздно все равно ушел бы из твоей жизни. Пусть не сейчас, пусть через двадцать лет. Это закон времени. А там, в клинике, время остановилось навсегда. Там нет «позже». Там есть только «сегодня», которое может стать последним для них. Твой гипс снимут. А их болезнь – финишная черта. Без права на апелляцию.
– Света умрет? – хрипло сорвалось с моих губ. Вопрос был риторическим; я уже знала этот страшный ответ, чувствуя его каждой клеткой своего тела.
– Ты и сама все понимаешь, – эхом отозвался он.
– А твоя мама... – мой голос предательски дрогнул. Было жутко услышать очередную грубость или холодное требование не лезть не в свое дело, но та внезапная забота, которую он проявил ко мне минуту назад, окончательно сломала все внутренние барьеры. – Она... у нее есть шанс?
– Благодаря фонду Анны Константиновны маму перевели в лучший онкологический центр страны, где ей уделяют должное внимание, – произнес Максим, и впервые за вечер в его тоне послышалась слабая, хрупкая надежда. – Теперь шансы на выздоровление значительно выше.
– Я очень рада это слышать... Можно я признаюсь тебе кое в чем? – слова давались с трудом из-за кома в горле.
– Признавайся.
Максим тяжело вздохнул, словно наш разговор стал для него непосильной ношей, тяжким бременем взрослого, вынужденного успокаивать напуганного ребенка. При этом его руки продолжали методично, бережно стирать слезы с моего лица, которые никак не хотели иссякать.
– Осенью... я была в больнице, – прошептала я, наконец, решившись сбросить этот камень с души и отгоняя липкий страх. – Я видела тебя. И твою маму.
– Я знаю, – прошептал он, и впервые за все это время наши взгляды встретились по-настоящему.
Как в тех глупых романах, которые читают девчонки. Прекрасный принц и нищая служанка. Но в моей реальности роль злой мачехи исполняла сама судьба с ее жестокими шутками.
Я смотрела на него, боясь моргнуть, и чувствовала, как внутри медленно оживает что-то давно умершее. Из самых темных глубин души робко вытягивалась искра исцеления. Дышать становилось легче, словно его присутствие насыщало кислородом спертый воздух салона. Мне казалось, я физически ощущаю тепло его дыхания на своей коже, хотя разум кричал о невозможности этого: нас разделяла пропасть расстояния. Но это было неважно. Весь мир сузился до одной точки нашего соприкосновения. Все происходило именно так, как я когда-то представляла себе в своих самых смелых, сокровенных мечтах.
– Знаешь?
– Мне рассказала Ясмина. В тот же вечер.
– Ясмина... – я позволила себе слабую улыбку. – Твоя будущая жена?
Он устало прикрыл глаза, словно прося не начинать этот разговор, но уголки его губ все же дрогнули вверх.
– Она заряжает всех своим фанатичным желанием помогать миру.
– Правда? Что-то я ни разу так и не увидел тебя в вольерах для собак, – усмехнулся Максим, окончательно выпрямляясь и возвращая платок в карман, видимо, посчитав миссию по спасению моего лица от слез выполненной.
– Если ты хочешь, чтобы я возилась с животными...
– Этого должна хотеть ты. Ни одно дело не приносит радости, если заниматься им ради кого-то другого, переступая через себя.
Максим остался стоять у распахнутой двери, хмуро погрузившись в свои мысли.
– Ты сейчас о себе говоришь? Почему бы тебе не найти нормальную работу по специальности, если эта так выматывает? – поинтересовалась я, замечая, как он отрицательно качает головой.
– Знаешь, – горько усмехнулся он. – Вообще-то, уже не сильно и выматывает. Особенно когда «начальство» ведет себя адекватно.
– Рада слышать. Но все-таки, Максим... – я подалась чуть вперед. – Почему не устроишься куда-нибудь? У тебя есть мозги. Я не глухая, слышу ваши с Шуриком споры про какие-то коды. Ты шаришь в технике, судя по тем системникам дома. Почему ты все еще здесь? Честно говоря, безумно хочу услышать, что причина во мне, но понимаю, что это глупо... – я замолчала, подбирая слова, прежде чем озвучить жестокую правду. – Дело в деньгах. Но место-то бесперспективное.
– Чтобы работать по профессии, нужно сначала ее получить, – спокойно ответил он. – Эта работа оплачивает мое обучение. А без диплома или влиятельных связей я никто. Учитывая современные реалии, мало иметь одни мозги. Чтобы куда-то пробиться, надо еще иметь подтверждение, что они у тебя есть.
– То есть, как только получишь диплом, ты нас покинешь? – осторожно спросила я.
– Да.
– И сколько осталось учиться?
– Я только на первом курсе заочного. Впереди еще три года.
– Фух! – выдохнула я с нервным смешком. – К тому времени я уже буду грызть гранит науки в Оксфорде. Я уж испугалась, что потеряю тебя раньше. Значит, будешь терпеть меня еще два с половиной года?
Он лишь усмехнулся и шумно выдохнул, глядя куда-то вдаль.
– Ты успокоилась? – спросил он, полностью проигнорировав мой вопрос. Он положил руку на крышу машины и внимательно посмотрел на меня своими прекрасными глазами.
– Кажется, да. Только не делай так больше. Пожалуйста, – почти взмолилась я.
Он кивнул и собирался уже захлопнуть дверцу машину.
– Максим! – окликнула я, и он замер на полпути. – Ты хоть скучаешь по мне? Мы совсем не видимся из-за моего домашнего заточения.
Он бросил на меня утомленный взгляд мученика и покачал головой, явно намекая на мою невыносимость. Это заставило меня улыбнуться.
– А ты вообще можешь представить день, когда начнешь по мне скучать? – выпалила я прямо перед тем, как дверь закрылась.
Мой вопрос растворился в тишине весеннего вечера вместе с ответом. Но я знала: этот день обязательно настанет.

***
Запах цветов и ламината школьной раздевалки навсегда въелся в мою память как синоним свободы. Но сегодня воздух казался другим – стерильным, торжественным, пахнущим типографской краской новеньких аттестатов.
Я стояла утром у зеркала, пытаясь привыкнуть к собственному отражению. На мне было то самое платье, которое мы выбирали с мамой еще до того, как мой мир сузился до размеров больничной палаты. Оно сидело идеально, но я чувствовала себя в нем немного чужой, словно надела костюм из прошлой жизни.
Самое главное – я была свободна.
Мои руки больше не были закованы в холодный гипс и тугие бинты. Я подняла ладони и посмотрела на них. Левая... она все еще выглядела тонкой, почти прозрачной после месяцев лангеты, а кожа под ключицей хранила следы швов. Правая казалась сильнее, но шрам на запястье напоминал о цене этой силы. Почти полгода. Пять месяцев ада, когда самым сложным действием было почистить зубы или взять чашку чая.
Но сейчас их ничто не сковывало. Ни грамма гипса. Никаких инвалидных колясок, пандусов и сочувствующих взглядов прохожих. Я могла просто стоять. Сама. Это казалось высшей формой роскоши.
– Гордость нашей гимназии, Ярцева Александрина Владиславовна, – голос директора вывел меня из транса.
Я сделала шаг вперед. Легкие лоферы уверенно пересекли двор, а затем и сцену. Мои ноги, которые так долго учились заново ходить, не дрожали. И вот в руках – тяжелая корочка красного цвета. Аттестат об основном общем образовании.
Девять лет учебы сжались в этот плотный лист бумаги. Девятый «А», контрольные, олимпиады... Все это промелькнуло перед глазами размытым пятном. Экзамены остались за спиной. Пятерки ровным строем отпечатались в электронном дневнике, превратив историю моего пути в яркую, перспективную картину будущего, которую родители могли с гордостью показывать родственникам.
– Александрина окончила курс обучения на «отлично», – провозгласил директор со сцены, срывая аплодисменты всего двора.
Я спустилась со сцены, сжимая аттестат побелевшими пальцами. Мама плакала где-то в третьем ряду, беззвучно, только плечи тряслись. Папа стоял с гордой улыбкой, но его глаза блестели слишком ярко. Они победили. Мы все победили этот период, эту паузу в моей жизни.
Праздник гудел вокруг, одноклассники смеялись, кто-то уже в шутку открывал детское шампанское во дворе школы. В воздухе звенело лето. Все закончилось. Больница, надомное обучение, затворничество...
Все, да не все.
Когда гул голосов стал фоном, я не сдержалась и прошла по двору. Там, на залитой солнцем площадке, старшеклассники натягивали сетку для тренировки. Волейбольный мяч лежал на земле, потертый, рыжий, знакомый до боли в кончиках пальцев.
И вот тут ледяной спазм сковал грудь, выжигая всю радость от красного аттестата.
Спорт остался позади. Навсегда. Мое тело предало меня. Связки потеряли былую эластичность, плечо ныло при резком движении, а пальцы отказывались сгибаться так быстро, как требовала подача. Страх ошибиться, страх упасть снова жил теперь в каждой мышце.
Но страшнее физической боли была пустота в душе. Дыра размером с эту волейбольную площадку.
Я смотрела, как парень делает высокий прыжок, зависая в воздухе ради идеального нападающего удара. Он вложил в него все – разгон, толчок, энергию бедер. Мяч просвистел пушечным ядром и вонзился в пол.
Раньше один звук такого удара заставлял мое сердце биться чаще. Адреналин взрывал вены. Сейчас же вид этого простого спортивного снаряда вызывал лишь глухое отчаяние. Как? Как они могут делать это так легко?
Мне стало физически дурно. Я прислонилась пальцами к горячему лбу. Даже простой удар по мячу отдавался фантомной болью в моих костях. Что уж говорить о полноценном матче, где нужно вкладывать душу, сжигать нервы и отдавать каждую каплю энергии?
Домашнее обучение лишило меня не только общения. Оно украло мышечную память. Пока я зубрила параграфы истории и решала логарифмы, моя команда тренировалась. Они дышали этим воздухом, пропитанным потом и магнезией. А я забыла, каково это – падать на колени, вытягиваясь в отчаянном сейве, зная, что ободранные локти – ерунда по сравнению с проигранным очком.
Теперь я – зритель. Инвалид на трибуне собственной жизни. Красный аттестат в руках вдруг показался тяжелой насмешкой. Зачем он нужен, если главная победа моей юности – та самая Лига Наций, ради которой я жила, – больше недосягаема?
– Алекса! – мамин голос вырвал меня из мрачных мыслей. – Идем, ребята ждут фотографироваться!
Я обернулась. Мама сияла. Она видела свою дочь – живую, здоровую, отличницу. Она не знала, что часть ее девочки умерла там, в том январе, на заснеженном склоне.
Я заставила себя растянуть губы в улыбке, которая, должно быть, выглядела как оскал черепа, и пошла к ним.
– Поздравляю, Ярцева! Ты реально железная! – хлопнул меня по плечу Синицын. От неожиданного дружеского хлопка по больной ключице я вздрогнула, но сдержала стон.
Железная. Да, наверное. Снаружи.
Солнце слепило глаза. Жизнь продолжалась – шумная, пестрая, полная планов на лето и поступление в десятый класс. Мечты, связанные с волейболом, осыпались сухим пеплом прямо на моих глазах, и я не имела права позволить этой потере испепелить все остальное.
Красный диплом жег руки. Впереди маячили два года в CIS, туманные шпили Оксфорда, непокоренные высоты, перезагрузка судьбы. Я должна была шагнуть в нее победительницей. Но тень той девочки, которая больше никогда не выйдет на подачу и не почувствует вибрацию мяча на ладонях, навсегда осталась стоять в холодной тени школьных трибун, провожая меня взглядом.

***
– Знаешь... – неожиданно нарушила тишину Соловей, мягко вырывая меня из плена тяжелых мыслей. Мы покачивались на сапах посреди спокойной воды, подставив лица июльскому солнцу. День был неправдоподобно прекрасным, наполненным той безмятежной радостью, которую я почти разучилась чувствовать. – Короче, я маму дожала. Она не против, завтра тоже подам документы в CIS.
Меня словно током ударило – хорошим таким, радостным.
– Правда? – я чуть не перевернулась на доске, и рассмеялась. Ногами я ощущала мощную пульсацию речной воды. – Это бомба! Мы еще два года будем кошмарить учителей дуэтом!
– Ага, дуэт расширяется, – хмыкнула подруга. – Твой верный рыцарь Синицын уже оседлал белого коня и поскакал подавать документы туда же. Слышала?
Синицын. Я поморщилась. Этот чудик умудрился прислать мне слезливое письмо про «великую любовь» и свои жертвы. Меня это тронуло примерно никак. Абсолютный ноль реакции. Видимо, мои батарейки для него окончательно сели.
– Поняла-поняла, тебе все равно, – засмеялась Лена, брызнув водой. – Мальчик мучается. Не удивлюсь, если он потом купит билет в Оксфорд следом за тобой.
– Пусть штурмует хоть Йель, – фыркнула я, поправляя спасательный жилет.
Лена вдруг стала серьезной, внимательно всматриваясь в мое лицо.
– Ты сегодня сама не своя. Какая-то слишком тихая... Ты вообще сильно изменилась после больницы. Иногда мне кажется, что ты нашла себе новую подругу, – обиженно проворчала она, пряча уязвимость за шутливым тоном.
Я повернулась к ней, отбрасывая все тени прошедших месяцев, и подарила самую искреннюю улыбку, на какую была способна. Она должна была знать, видеть и чувствовать: в моей жизни нет и никогда не будет человека роднее. Никого, кто мог бы занять ее место.
– Не говори ерунды. Просто моя жизнь пережила такой радикальный апгрейд, что я сама себя порой не узнаю. Но одно остается неизменным: наше взаимопонимание. Ты – мой генератор энергии, Соловей, – я брызнула в нее водой из ладони и послала воздушный поцелуй.
– Я рада слышать это, Лекс... Слушай, а завтра ты идешь на ту вечеринку к Синицыну?
– Ой, уволь. Обойдусь без дешевого пафоса и пьяных танцев малолеток, мнящих себя взрослыми. Да и планы у меня уже есть на завтрашний день.
Я произнесла это нарочито загадочным тоном, наблюдая за реакцией подруги краем глаза. Ее должно было задеть, что какая-то часть моей жизни прошла мимо нее. И по тому, как мгновенно расширились ее зрачки, я поняла: удар попал точно в цель.
– У тебя? – недоверчиво протянула она, чуть ли не подпрыгивая на сапе. – Без меня?
– Прости, Соловушка, – я прикусила губу изнутри, сдерживая смех при виде ее ошеломленного лица. – Ладно-ладно, не смотри так! На следующей неделе у Сокола день рождения. Завтра я иду готовить ему подарок.
– Ты приглашена? – удивилась она.
– Нет, конечно. Скорее, «к счастью» нет. Я не горю желанием встречаться с его пассией. Но поздравить человека нужно, пока он будет дома один.
– Дома? Один? – брови Лены взлетели вверх. – И что же это за подарок такой интимный?
– Не то, что рисует твое больное воображение, – расхохоталась я, представляя ход ее мыслей.
– Так. Колись немедленно! Почему я узнаю об этом только сейчас? Если этого не знаю я, значит, знает кто-то другой? – ее взгляд стал прищуренным и подозрительным, словно я скрывала государственную тайну.
Понимая, что дальше мучить подругу жестоко, я посвятила ее во все детали своего коварного плана, упомянув, что для реализации мне понадобится помощь Катерины – моей пробивной тетки. В завершение монолога пришлось взять с Соловья страшную клятву молчания. Ведь если хотя бы намек на эту авантюру дойдет до моей мамы, последствия будут катастрофическими. Лучше ей оставаться в счастливом неведении.
– Я тебя не осуждаю, нет... Но ты, правда, думаешь, что он это оценит? – в голосе Лены все еще звучало сомнение, когда я закончила свой рассказ.
– Когда-нибудь обязательно оценит, – я равнодушно пожала плечами, хотя внутри все сжалось. Мой взгляд скользнул по зеленым кронам деревьев в сторону скрытой от глаз парковке, где за архитектурными формами скрывался его черный BMW. Там, за рулем, сидел мой ясный Сокол. И мне так отчаянно хотелось верить, что прямо сейчас его мысли устремлены ко мне. Позади остался почти целый год нашего странного перемирия. Неужели в его сердце ничего не изменилось? Ни одна струна не дрогнула, не зазвучала иначе?
– Я бы полжизни отдала, чтобы увидеть его лицо в момент… «распаковки подарка», – захихикала Соловей, вырывая меня из задумчивости. – Есть хоть какие-то подвижки у моих «соколят»?
– У кого? – переспросила я, фокусируя на ней рассеянный взгляд.
– Посуди сама: он – Сокол, ты – его будущая Соколка. А вместе вы – соколиная семейка, соколята. Разве не логично? – подруга рассмеялась своей железной логике, а я мечтательно прикрыла глаза.
Блин, чертовски мило звучит. «Соколка». «Соколята». Мне нравится этот статус.
– Мне нравится, – тихо призналась я, чувствуя, как предательски теплеет в груди. – Сдвиги есть, но они микроскопические. Мы хотя бы не воюем больше. Приходится довольствоваться этим.
– Только не переусердствуй, Лекс. Не скатись в сопливый ромком. Умоляю, не навязывайся ему. Не строчи эти трагические эсэмэски из серии «жить без тебя не могу».
– Упаси боже! – фыркнула я. – Я держусь кремнем. Люблю безумно, но моя гордость пока что перевешивает любые чувства к нему.
– Молодец, уважаю. Держи марку. А я вот потащусь завтра на эту идиотскую тусовку. Можешь поздравить: меня соизволил позвать Савелий Дронов, – выдохнула Лена, и легкий румянец выдал ее волнение с головой. Она сохла по нему неприлично долго, словно это была прописная истина школьного мироздания – малолетка безнадежно влюблена в выпускника.
Впервые он обратил на нее внимание после репетиции последнего звонка, куда одиннадцатые классы пришли вальсировать вслед за нашим классов. Он явился раньше всех и практически весь концерт просидел в зале, просто глядя на сцену. А потом подошел к Соловью и бросил ей: «Ты самая четкая».
После этого она вылетела из актового зала и набрала меня, находясь в предсмертном восторге. Она орала в трубку так, что, казалось, нас слышала вся Москва, а затем разревелась, осознав, что выставила себя полной дурой. К счастью, вечером того же дня именно он написал ей первым, начав этот долгожданный диалог.
– Ого! Поздравляю, дипломатический прорыв! – улыбнулась я, видя, как счастливое сияние заливает лицо подруги. – Как все закрутилось?
– Спросил про планы на завтра, я ляпнула, что свободна. Ну он и позвал к какому-то малолетке на вечеринку. До меня только потом дошло, что этот «малолетка» – наш драгоценный Синица, – расхохоталась Соловей, игнорируя тот факт, что мы сами недалеко ушли от этого статуса. Но я решила оставить это мнение при себе.
– Я безумно за тебя рада. Мечты сбываются, нужно было просто дождаться своего часа. Главное, голову там не теряй, окей?
– Брось, я ж не ты, – фыркнула она, игриво взмахнув ногой и обдав меня веером брызг.
– Жду утром детальный отчет, – приказала я.
– Как и я! Кстати, а как ты планируешь поздравлять своего Сокола и... хм... вручать шедевр художественной мысли? – с явной издевкой спросила она.
– Потом решу. Сначала надо пережить завтрашний день без инфаркта.

***
Наступил день Х – точка невозврата. Мои приготовления были поистине грандиозны: я включила режим «берсерк», запила его пачкой глицина и провела аутотренинг в стиле «я смелая». В подарке, конечно, радости было ноль, но пугало меня другое. Меня трясло от животного ужаса перед фактом номер два: реакцией Максима.
Увидеть в его взгляде холодное равнодушие или тяжелый осадок осуждения – спасибо, можно я лучше умру прямо здесь? Это будет финиш.
И вот я стою перед знакомой дверью, прижавшись горячим лбом к прохладной штукатурке стены, и шепчу молитвы всем известным богам.
Ну, прости ты дуру малолетнюю, Макс. Не будь слишком строгим. Хотя сам факт того, что он согласился встретиться со мной после моего звонка, уже казался чудом. Правда, он сразу выставил жесткие рамки по времени, но я не идиотка, все отлично понимала...
Ага, как же! Понимать начала только сейчас, когда пути назад отрезаны. До какой же степени это нелепо! Просто верх идиотизма! Черт знает, чем думала Катерина, соглашаясь на эту авантюру. Моя мама бы меня похоронила заживо, а папочка пустил бы Соколовского на мясной фарш.
Господи! Вот это я заварила кашу. Но назад дороги нет.
Несмелый стук в дверь сработал как удар хлыста, мгновенно отрезвляя меня. Состояние вязкой нерешительности сменилось ледяным шоком, парализующим волю. Зачем я здесь? Что я творю?
Дверь распахнулась. На пороге стоял Максим. Все тот же непробиваемый фасад: серьезность уровня «бог». Никакого мальчишеского задора, только густая, осязаемая усталость человека, которому пришлось слишком рано повзрослеть. Видимо, снова просидел у постели матери до глубокой ночи.
– Привет, Максим... С днем рождения тебя, – мой голос прозвучал жалким шелестом, когда я выдавила из себя поздравление, судорожно переплетая пальцы рук.
– Привет. Спасибо большое, – он ответил сдержанно, но шире открыл дверь, впуская меня внутрь. – Зайдешь?
Я переступила порог этой крохотной берлоги, чувствуя, как горло сжимается спазмом. Пришлось спрятать глубоко-глубоко рвущееся наружу острую жалость. Только не сегодня. Только не перед ним. Он этого не увидит.
– Что за срочность была? – он сунул руки в карманы джинсов и посмотрел на меня сверху вниз тем самым фирменным взглядом, который всегда заставлял чувствовать себя нашкодившей школьницей. – Предложил бы чаю, но тебе будет некомфортно «распевать чаи» в моей холупке.
Он припомнил мою едкую характеристику его жилища, но уголок губ едва заметно дернулся вверх. Злости нет. Это хорошо. Это маленькая победа.
Я сняла сумку с плеча, пытаясь вернуть лицу хоть какое-то подобие спокойствия.
– Я просто хотела поздравить тебя лично, – ответила я, намеренно проигнорировав его шпильку. – И вручить вот это…
Трясущимися руками я извлекла из сумки свой шедевр эпистолярного жанра.
Открытка. Сделано с любовью (и клеем). Обнять и плакать!
Судя по той дежурной, снисходительной улыбке, которой обычно одаривают неразумных детей, Максим оценил мои таланты художника-рукодельника. Да, Соколовский! Ты просто еще не знаешь, что это была лишь разминка!
Я протянула ему картонный хенд-мейдовский подарок, глупо улыбаясь и храня абсолютное молчание. На долю секунды безумная мысль пронзила сознание: а что, если сделать последний шаг, привстать на цыпочки и быстро коснуться губами его щеки. Но я не посмела...
– Я сделала ее сама, – сообщила я капитану Очевидность, поймав его понимающий прищур.
– Могла бы вручить завтра. Стоило ли ради этого тащиться через всю Москву? – спросил он, но открытку все же принял. Раскрыл ее, пробежался по строчкам моего корявого стиха и нахмурился. То ли недоволен рифмой, то ли боится за мое психическое здоровье…
– Не хотела ждать... Тем более... – я осеклась, потеряв нить мысли. А как вообще начинают такие разговоры? Наверное, сразу бьют обухом по голове. Что ж, начнем именно с этого! – У меня есть для тебя еще один подарок.
Бровь Соколовского удивленно взлетела вверх.
– Да?
Молча отложив сумку на кровать, я потянула край футболки вверх, обнажая живот. Все это время я смотрела прямо на Максима, черпая смелость из его реакции. Его глаза округлились, а затем он рванул ко мне с такой скоростью, что я вздрогнула. Он резко одернул ткань вниз.
– Ты с ума сошла?! – громко и зло бросил он, хватая мою сумочку и буквально впечатывая ее мне в грудь, разворачивая к выходу. – Давай, собирайся. Живо.
– Ты меня не так понял, – я мягко отстранилась, пытаясь вернуть лицу спокойствие. – Успокойся, я пока еще не окончательно спятила.
– Правда что ли? – уточнил он устало, проводя ладонью по лицу.
– Просто сядь, пожалуйста. Пять минут, и ноги моей здесь не будет, – твердо сказала я Соколу, вкладывая во взгляд всю искренность. – Клянусь тебе.
Он замер, буравя меня взглядом.
– Что ты задумала? – наконец выдохнул он. После мучительной паузы он все-таки присел на самый край кровати, видимо, прочитав в моих глазах, что физической расправы или стриптиза не планируется.
– Это мой подарок тебе, – тихо прошептала я, набираясь смелости. Пальцы решительно задрали край футболки, оголяя ребра с левой стороны. Кожа все еще зудела, а краснота окончательно не сошла, но контуры рисунка читались безупречно четко.
Взгляд Максима мгновенно заледенел. В нем словно промелькнул первобытный ужас человека, которому судья только что зачитал приговор: двадцать лет строгого режима без права апелляции. Он впился глазами в татуировку на моих ребрах и молчал, прожигая кожу тяжелым взглядом. Затем медленно перевел этот усталый взор на меня, даже не изменив позы и не подняв головы.
Его молчание было громче любых слов!
– И... что это? – глухой голос прозвучал так, словно ему сдавили горло.
– Это сокол, – ответила я смело, выдерживая его тяжелый, испепеляющий взгляд.
– Пожалуйста... скажи мне, что это хна. Что это смоется через неделю, – почти взмолился он.
Я лишь отрицательно качнула головой. К глазам подступили горячие слезы. Господи, пусть только не орет. Пусть не обвиняет меня в тупости или инфантильности.
– Ты… ты дура? – обреченно спросил он.
– Возможно, – я попыталась улыбнуться и нервно пожала плечами. – Но влюбленная дура.
Он снова опустил глаза к моим ребрам, теперь уже изучая рисунок детально. Я уверена, по первой же реакции Макс понял, что изображено. Но сейчас он всматривался в технику исполнения. Мы с Катериной и мастером вымучивали этот дизайн неделю, отправляя десятки эскизов в топку, пока не родился окончательный вариант в стиле One Line Art.
Тонкая, непрерывная нить вырисовывала парящего сокола. Его когти раздирали мою плоть, и один из них сквозь ребра вонзался прямо в сердце. Все именно так, как есть в нашей жизни...
– Зачем? – устало выдохнул Максим, видимо исчерпав весь запас ругательств.
– Это мой подарок. Я дарю тебе свое сердце, которое ты крепко сжимаешь своими когтями. Дарю добровольно.
– Ты в своем уме? – надрывно спросил Соколовский, очевидно отказываясь понимать логику моего поступка.
– А что такого? – мой голос прозвучал вызывающе. – У тебя самого есть татуировки, которые ты, правда, старательно прячешь под слоями одежды...
– Не сравнивай! Ты вообще понимаешь, что это навсегда?! Что этот рисунок теперь часть твоей кожи?! – с нажимом спросил он, подаваясь вперед.
– Мои чувства к тебе вроде как тоже долгосрочный проект, – парировала я.
– Ты просто сумасшедшая, – глухо бросил он и резко поднялся с кровати. Устало прикрыл ладонями лицо, словно пытаясь стереть реальность или привести мысли в порядок. А затем выплеснул слова, которые будут преследовать меня еще много бессонных ночей: – Ты же прекрасно знаешь, что мы никогда не будем вместе. И что потом? Побежишь сводить? Портить свою идеальную кожу лазером? Тебе мало шрамов на теле?
– Почему ты так уверен, что у нас нет будущего?
– Да потому что это факт, Александрина! Факт! – почти выкрикнул он. – Зачем ты это сделала?! Кто надоумил тебя на эту дикость?! И как... черт возьми, как ты вообще смогла ее набить?! Анна Константиновна в курсе этого кошмара?!
Он ткнул пальцем в сторону моего бока, скрытого тканью футболки, и посмотрел на меня с нескрываемым гневом.
– Нет. Конечно, нет, – тихо промямлила я.
– Тогда объясни мне механику процесса! Я не вчера родился, знаю, что малолеткам без согласия родителей даже палец зеленкой мазать не станут, – заявил он с видом эксперта по нелегальным татуировкам. – Только не говори, что ты пошла колоть тату в какой-нибудь подвальный «салон» в Бирюлево в компании крыс и тараканов!
– Там были только коты, – попыталась пошутить я.
Максим издал низкий рык, похожий на звериный. Казалось, в этот момент он мечтал лишь о том, чтобы встряхнуть меня за плечи до хруста костей.
– Я только начал верить, что ты, наконец, повзрослела! Как ты провернула этот фокус? Если мама была не в курсе, то кто? Сомневаюсь, что Владислав Маркович лично отвел тебя за ручку к мастеру.
– Это была моя тетя. Катерина, папина сестра. Она представилась моей матерью, мы ведь очень похожи... – начала объяснять я, но осеклась. – Максим, почему ты так злишься из-за этого?
– Я злюсь? Да я просто в бешенстве! Ты вообще не понимаешь последствий? – его строгий голос сотрясал стены. – А когда ты выйдешь замуж? Что тогда? Будешь замазывать эту... красоту тональным кремом перед мужем?
– Во-первых, я выйду замуж исключительно за тебя! Других сценариев нет, – ответила я четко. – А во-вторых, там ведь даже инициалов твоих нет.
– Александрина, не строй иллюзий. Они опасны.
– Иллюзия у нас была одна, Соколовский! Называлась «Спор». Ты помнишь условия?! Если я поступаю в Оксфорд – ты мой парень. Я уже сделала пару успешных шагов к этой цели. Так что не смей сейчас отменять действие нашего договора только потому, что запахло жареным и стало некомфортно! – вскинулась я, чувствуя, как внутри закипает обида от того, что он так легко готов отречься от своих слов.
– Александрина, через два года ты забудешь об этом споре, как о страшном сне, – хмуро, но мягко отчеканил он, глядя мне прямо в глаза. – А с тату что делать будешь? Стирать когтями и ненавидеть меня за свою минутную слабость?
– А ты... боишься, что я могу тебя возненавидеть? – с надеждой прошептала я. Все его предыдущие слова стерлись из памяти. В голове пульсировала только одна мысль: он переживает, что я буду винить его. Значит...
– Ты пожалеешь об этом порыве, просто поверь моему опыту. А я не хочу, чтобы ты хоть о чем-то жалела в своей жизни.
– Я не пожалею. Вот увидишь, – сипло проговорила я, чувствуя, как садится голос от бури эмоций. – Я люблю тебя, Максим. Да, люблю. Схожу с ума от этой любви, но согласна ждать. Вот так просто. Без условий. Без увиливаний. Без страха. Прости за такую пугающую честность. И перестань смотреть на меня как на глупого ребенка. Можешь не переживать, я не стану навязываться или докучать тебе признаниями. Это первый и последний раз, когда я позволила себе такие откровения. Я просто буду ждать. Я умею ждать. А ты просто знай: сегодня я добровольно отдала свое сердце в твои руки. И никогда не попрошу его обратно. Потому что это самое выверенное, самое осознанное решение за всю мою жизнь.
Я говорила, а горло перехватывало спазмом, мешая дышать. Смотрела на него и пыталась угадать по малейшей тени эмоции: приятно ли ему слышать это? Или все равно?
Нет, «все равно» быть не могло. Каждая тень эмоции, проступавшая на его лице при виде моей татуировки и осознании глубокого смысла рисунка, дарила мне отчаянную, почти болезненную надежду. Надежду на то, что наш затянувшийся спор скоро разрешится в мою пользу...
– Это всего лишь детская влюбленность. Она пройдет. Переболеешь, – тихо проговорил Максим тоном врача, ставящего элементарный диагноз неразумному ребенку.
– Переболею? – мой голос дрогнул от обиды. – Моя любовь – не ветрянка, Макс. Сыпью не покроется и корочкой не сойдет.
Тяжелый вздох Максима стал точкой в разговоре. Он молчал, но тишина звенела от напряжения. Его пронзительный взгляд буквально пригвоздил меня к месту, выворачивая наизнанку и заставляя каждое чувство кричать его имя. Он пил мои эмоции, даже не осознавая их крепости.
И тогда я нарушила тишину. Позволила словам, наконец, обрести свободу, цитируя строки из открытки, которые я сочиняла в тумане боли и выводила дрожащими руками:
– «Я все приму – сломай мне кости.
И сердце вскрой, я не кричу!
Когтем по ребрам, словно гвозди...
Мой Сокол… В темноте к тебе лечу…»

...

Tsarbird:

Доброго дня, автор и дремлющие в беседке
Ждала, ждала, кто начнет мысли накидывать. Ловя лучи осеннего солнца пишу своё непонимание.

Вот были же потуги сожаления. Их что, недостаточно? Нет, даешь тату на рёбрах

Ох, сложно понимать такую категоричность этого возраста. Хотя живет со мной такой один В оправдание ГГ помню, что верила в то, что всю жизнь буду слушать Наталью Орейро

Жду более повзрослевшую Алекс

Вдохновения автору

...

инсайт:

Всем привет! А страсти то накаляются! И я уверена, что Александра так и сделает, раз сказала о своей любви и все, будет ждать, когда Сокол созреет и прилетит на крыльях любви)

...