Слово джентльмена

Джейн, маркиза Данмор:

Данмор Мэншн.
Экипаж мягко покачивался, унося меня прочь от Гайд‑парка, от птичьего щебета и ощущения лёгкости, которое я испытала, отпуская птиц на волю. В груди всё ещё жила та самая радость - чистая, почти детская. Я невольно улыбнулась, вспоминая, как щеглы и зяблики разлетались в разные стороны, будто даря мне своё благословение на новую жизнь.
Дома, в гостиной, меня уже ждала мадам Дюваль - высокая, стройная, с неизменной иголкой, зажатой в уголке губ, и ворохом тканей, разложенных на кресле у окна. Её глаза загорелись, когда я вошла в комнату.
- Миледи! - она поклонилась с привычной грацией. - Я привезла всё, как вы и просили. О, это будет нечто волшебное…
Я подошла ближе. На кресле лежал шифон цвета слоновой кости - лёгкий, почти невесомый, - он струился между пальцами, как утренний туман. Рядом - шёлк того же оттенка, мягкий и текучий, и венок из нежно‑розовых роз, будто только что сорванных в саду.
- Наряд Афродиты, - прошептала я, проводя рукой по ткани. - Вы уверены, что это… уместно?
Мадам Дюваль рассмеялась:
- Уместность - понятие растяжимое, миледи. А красота - вечна. Вы будете блистать, как богиня, вышедшая из пены морской. Позвольте мне показать.
Она ловко помогла мне переодеться. Нижняя юбка из прозрачного шифона цвета слоновой кости едва прикрывала колени - непривычно, дерзко, но в то же время невероятно изящно. Поверх неё лёг шёлковый слой, струящийся, как вода, обволакивающий фигуру. Лиф был выполнен с искусной вышивкой: серебряные нити создавали иллюзию, будто ткань мокрая, а мелкие жемчужины в броши, что держала шлейф на одном плече, напоминали брызги.
Мадам Дюваль подняла венок и осторожно водрузила его мне на голову. Нежно‑розовые розы коснулись волос, их тонкий аромат смешался с запахом моих духов.
- Посмотрите в зеркало, миледи, - тихо сказала модистка.
Я повернулась к высокому трюмо - и замерла.
В отражении стояла не маркиза Данмор - сдержанная, безупречная, скованная правилами. Нет. Передо мной была женщина, свободная в своей красоте. Лёгкие ткани подчёркивали, но не обнажали; прозрачность не была вульгарна - она была поэтична, как рассвет над морем. Венок из нежно‑розовых роз придавал облику что‑то неземное, почти мифическое.
- Вы прекрасны, - выдохнула мадам Дюваль. - Как сама Афродита.
- Или как женщина, которая больше не боится быть собой, - улыбаясь, добавила я.
Мадам Дюваль улыбнулась понимающе. Она не задавала вопросов: модистки часто видят больше, чем положено, и умеют хранить тайны.
- Осталось добавить последний акцент, - сказала она, взглянув на часы. - Мои помощницы уже должны принести верхние юбки.
- Ах да, - я кивнула. - Пышные, из тяжёлого шёлка… Они придадут образу торжественность, не лишая его воздушности.
На кресле ещё лежали образцы, чтобы нагляднее было видно, как сочетается ткань по цвету и фактуре. Каждый был украшен вышивкой: на одном - серебряные звёзды и полумесяцы, на другом - золотые завитки и мелкие кристаллы, мерцающие при движении.
Мадам Дюваль ловко приложила отрез ткани к моему наряду.
- Смотрите, миледи: если выбрать юбку с серебряной вышивкой, образ станет более мистическим, словно вы - дитя луны и моря. А с золотой - добавит теплоты, сделает его более земным, но не менее божественным.
Я коснулась обеих тканей. Шёлк с серебряной вышивкой переливался в лучах закатного солнца, создавая иллюзию мерцания волн. Другая ткань лоснилась, напоминая рассветные облака над морем.
- С серебряной вышивкой, - решила я. - Сегодня я хочу быть загадкой.
Модистка ловко закрепила отрез на поясе, расправила складки. Теперь наряд обрёл законченные очертания: лёгкая нижняя часть из шифона создавала эффект невесомости, шёлковый средний слой придавал глубину, а пышная верхняя юбка завершала композицию, делая силуэт величественным.
- Теперь вы готовы к чему угодно, - сказала она. - К восхищению, к удивлению, к переменам.
Я снова посмотрела в зеркало. Да, перемены уже начались. Освобождение птиц в парке, этот наряд - всё это звенья одной цепи. Я больше не та, что жила в золотой клетке. Я - та, кто сама выбирает свою судьбу.
- Благодарю вас, мадам Дюваль, - искренне сказала я. - Это именно то, что мне было нужно.
- Всегда к вашим услугам, миледи, - она сделала реверанс. - Когда понадобится следующий наряд - божественный или земной - я буду готова.
Я рассмеялась, уже представляя себе множество нарядов. В этот момент раздался стук в дверь.
- Войдите, - сказала я, продолжая улыбаться и решив, что это помощницы мадам Дюваль принесли верхние юбки и корсаж от платья. Я не переставала рассматривать себя в зеркале и даже не обратила внимания на слегка растерянное выражение лица дворецкого.

...

графиня Бристоль:

Время после рынка но до маскарада

Графиня Бристоль осознавала, что она потеряла хватку. То что раньше вызывало удовольствие и радостное волнение, теперь отзывалось усталостью, переживаниями и болями в голове, коленях и даже в тех частях тела, которые леди не пристало называть.
Бал, визиты, скачки, птички…
Не везде она была сама с сёстрами и это было даже хорошо для мисс Ярвуд. Леди Мари боялась, что её плохое настроение, которого у неё, как у леди быть не должно, могло очень повлиять на жизнь её подопечных.
Но теперь она даже жалела, что не посетила птичий рынок. Очень весело её компаньонка рассказала, как графиня выпускала купленных ею экзотических птиц.
- О мой Бог, сколько глу…доброты в нас… - только и смогла она ответить на это.

По тому, как её подопечные пользовались вниманием милордов, графиня наметила себе несколько визитов. Рук мисс ещё никто не просил, но питать надежду удачнее и быстрее сбыть сестёр с рук графине никто не мешал. А для этого стоило постараться.

Первым в списке был граф К. Визит без предупреждения…
Почему бы и нет?!
Главное чтобы был дома, может и не откажет принять леди.
Стоило кое-что проверить, при надобности испортить нервы и узнать, не пытается ли графиня откусить кусок больше, чем сможет прожевать вместе с подопечными. Намёки, взгляды, наблюдения...
Перед самым выездом графини посыльный, вбежавший в дом с парадного входа, чуть не сбивший с ног компаньонку графини, сообщил что по слухам сегодня взорвали парламент.
Подумав немного, леди Мари не стала менять планы. О таких новостях мужчины с титулами всегда будут знать больше. Вот она и попытается узнать. Если конечно граф поделиться этой информацией, ну или графиня заедет ещё куда-нибудь, где тогда уж сможет разжиться хоть сплетнями.

...

Г.Уилтшир, граф Кавендиш:

Прощание у клуба было коротким, никто не видел нужды затягивать.
— В таком случае, — заметил Грегори, застёгивая перчатку уже на ступенях, — вечером, полагаю, все дороги ведут в Воксхолл?
— Если только ты не решишь вновь испытать судьбу где-нибудь в Парламенте, — отозвался Риверс.
— На сегодня с меня достаточно общественного рвения, — спокойно ответил он. — Предпочту более… безобидные развлечения.
Хантингдон усмехнулся.
— Сомневаюсь, что ты способен на безобидные.
Грегори позволил себе лёгкий поклон, принимая это как должное.
— Тем интереснее будет проверить.
Он не стал добавлять ничего больше — ни к чему было. Карета уже ждала, и через мгновение он занял своё место, оставляя за спиной шум клуба, который, казалось, только начинал набирать силу.

Дорога до дома прошла быстро. Он поднялся по ступеням, и дверь открылась прежде, чем он успел коснуться ручки.
— Милорд.
Хокинс, как всегда, был на месте. Ничто в его облике не выдавало возраста — лишь в движениях появлялась та напряжённая осторожность, которую невозможно скрыть от внимательного взгляда.
— Надеюсь, дом не успел развалиться в моё отсутствие, — заметил Грегори, снимая перчатки.
— Пока нет, милорд.
— Это обнадёживает.
Он передал их лакею и, не останавливаясь, прошёл дальше.
— Ваш новый протеже, — добавил он, как бы между прочим, — не доставил вам чрезмерных хлопот?
Хокинс позволил себе едва заметную паузу.
— Он старается, милорд.
— Это я уже понял. Вопрос, есть ли толк.
— Полагаю, будет, — ответил камердинер после короткого раздумья. — Он вполне компетентен, надо только... настроить.
Грегори кивнул.
— Тогда этим и займитесь, — и, чуть мягче, — Мне не хотелось бы искать вам замену раньше, чем это станет неизбежным, Хокинс.

Хокинс склонил голову, принимая и слова, и то, что стояло за ними. Грегори уже собирался пройти дальше, когда лакей появился в дверях гостиной.
— Милорд… у вас посетительница.
Он остановился.
— В этот час?
— Да, милорд.
— И кто же решился на подобную неосмотрительность?
— Графиня Бристоль, сэр. С компаньонкой.
Короткая пауза. Грегори медленно повернул голову. Интерес вспыхнул мгновенно.
— Вот как.
Он чуть усмехнулся.
— Полагаю, день действительно обещает быть занятным.

И, не торопясь, направился к гостиной. Гостиная встретила его приглушённым светом, графиня Бристоль сидела прямо, почти неподвижно, словно готовилась к важному разговору. Рядом — компаньонка, сдержанная, внимательная, словно заранее готовая услышать больше, чем будет сказано вслух. Грегори остановился на мгновение у порога, оценивая картину, и лишь затем подошёл ближе.
— Миледи, — он склонился в безупречном поклоне, — вы оказали мне честь, которой я, боюсь, не успел заслужить.
Он устроился напротив, с интересом ожидая, о чём пойдёт речь. Впрочем, догадаться было нетрудно.

Графиня была не из тех жеманных особ, которые ходят вокруг да около. А может, это привилегия старости, но она заговорила сразу, не утруждая себя вступлением:
- Милорд, обе мисс Ярвуд, несомненно, внесли разнообразие для меня в этот сезон, хотя и, признаю, что выводить в Свет двух девушек — крайне ответственное занятие. Мисс Миллисент юна и очаровательна, но вот положение у мисс Крессиды, нужно признаться, таково, что этот сезон в свете представляет для неё единственный шанс на достойную партию. Если что-то, - она выделила голосом последнее слово, - заставит её надеяться на то, чего не может случиться, и из-за этих надежд она упустит предложение, которое ей могло бы быть сделано, или же её репутация по каким-либо причинам окажется затронута даже тенью сомнения в её добропорядочности, то... Ситуация её станет совсем незавидной. Мисс Крессида вернётся в деревню, если баронет Чедли согласится продолжать её содержать. Скорее всего, она проживёт жизнь старой девой в положении приживалки у какой-нибудь дальней родни. Или же выйдет замуж за кого-то наподобие деревенского учителя или викария. Мне не хотелось бы такой безрадостной судьбы для неё. Вы меня понимаете? — леди очень выразительно посмотрела на собеседника. - К чему смущать её своим вниманием, если не быть готовым к последствиям? Для себя или для неё.

Грегори слушал не перебивая. Внимательно. Слишком внимательно для человека, которого это могло бы не касаться. Лишь один раз он позволил себе едва заметное движение — когда прозвучало имя Крессиды. Не жест, скорее тень реакции, которую можно было заметить, только если знать, куда смотреть.
Когда графиня закончила, в комнате на мгновение стало тише. Он не ответил сразу. Не потому что не знал, что сказать — потому что решил не спешить.
— Вы меня понимаете?
Он встретил её взгляд спокойно.
— Вполне, миледи.
Пауза.
— Уверяю вас, я приму во внимание ваши доводы.

Он выдержал её взгляд — спокойно, не отводя глаз. И этого оказалось достаточно, чтобы графиня поняла, дальше заходить не стоит.

Когда двери за посетительницами закрылись, Грегори откинулся на спинку кресла, размышляя. Был ли этот визит инициативой графини Бристоль, или же это мисс Крессида попросила вмешаться свою покровительницу? Грегори не привык, чтобы его внимание расценивалось как помеха в обустройстве чьей-либо судьбы. Обычно наоборот, его внимания искали. А тут — ей предпочтительнее вероятный брак с викарием или учителем! Он невольно представил мисс Крессиду в чепчике, женой какого-нибудь безликого викария — и это показалось ему почти оскорбительным. Её мягкая податливость в его руках во время вальса, и пылающая невинность вчера в фаэтоне, не давали ему покоя, возможно, он в самом деле несколько перегнул палку с объятиями, но допустить, чтобы это всё досталось какому-то викарию он не мог.

Написав пару записок, Грегори позвонил в колокольчик. Явившемуся на звонок лакею сказал:
— Пригласи этого новенького, как его...
— Харрис, милорд.
— Да, именно его. — И когда тот явился, Грегори протянул ему конверты. — Для тебя есть поручение.
— Слушаю, милорд.
— От того, как ты с ним справишься, будет зависеть твоя судьба в этом доме. Хокинс тебя хвалит, но этого мало.
— Я понимаю, милорд. Что я должен сделать?
Грегори довольно усмехнулся.
— Ты пойдёшь на Ковент-Гарден, в самую лучшую цветочную лавку и закажешь два букета. Один должен быть огромным и непристойно роскошным. Безвкусным, но очень дорогим. Выбери розы, или орхидеи — или всё вместе — и вложи туда вот эту карточку.
— Возможно, стоит добавить пурпурные ленты с шитьём и золотые кисти? — уточнил Харрис.

Грегори поднял бровь в одобрительном изумлении.
— Отличная идея, у тебя есть потенциал. В общем, посмотришь там в лавке, выберешь самое роскошное, что у них есть, и доставишь в дом графини Бристоль — для мисс Крессиды Ярвуд. Убедишься, что она получила его лично.
— Понятно. Будет сделано. А второй букет, милорд?
— Второй доставишь туда же. Ей же. Только через пятнадцать минут… — он на мгновение задумался, — и без лишнего шума.
Короткая пауза.
— Небольшую корзинку фиалок.
Он протянул вторую записку.
— Вот с этим.

...

графиня Бристоль:

Граф К оказался … Нет не так. Леди Мари сглупила. Ей не нужно было начинать разговор про мисс Ярвуд. Хватило бы погоды и чего-то такого:
- Милорд, не подскажите всё ли хорошо сегодня в столице, - выдержать взгляд недоумения и отправиться домой отдыхать перед маскарадом.
Эх, леди будет жалеть. Но может недолго.
Хотя ведь ей не могло показаться, что рука графа сжалась в кулак при упоминании старшей Ярвуд. А может и могло.
С возрастом она стала сентиментальней и бульварные романы, которые она в тайне почитывала, вполне могли заставить её допридумать.
Ещё лет пять назад она была гибче, - подумала графиня и удивительно широко улыбнулась, явно испугав компаньонку.
Заехав к паре матрон, от одной графиня узнала, что где-то «бахнуло», а от второй – что «бухнуло».
Видимо с возрастом что-то происходит даже с леди и даже им не хватает…любопытства.

Подъехав к дому, графиня заметила посыльного с большим вызывающим букетом, который зашел в особняк.
- Это ещё что такое…
Пока она выбралась из кареты и поднялась по лестнице,
Чёрт бы побрал эти её колени!
посыльный уже вышел ей навстречу. Раскланивался он низко, но его улыбка заставила волноваться.

В холле перед столиком с букетом, стояла раскрасневшаяся мисс Крессида Ярвуд, держа в руках записку. Графиня не могла прочитать записку, но вполне могла поставить свою диадему, что точно знала от кого и она и этот чудовищный букет.
Кстати, ленты были её любимого цвета…
- Мисс Ярвуд, для всех – это мне от анонима. Мэри, пусть поднимут в будуар.
Ей показалось или у мисс блеснули слёзы?

Графиня умела стрелять. Чарльзу нравилась её меткость. И вот сейчас, леди Мари представила, что попадает по ногам графа К.
Почему по ногам?
Чтобы не сбежал! С трупом ничего не сделать, а так всё же есть шанс.
Ведь у его поступка как минимум две причины!

И второй мыслью леди Мари подумала, что на маскарад она выбрала неправильный костюм. Сегодня смерть с косой было бы идеальным попаданием.
- - У вас ещё есть время отдохнуть, мисс Ярвуд. Сегодня вы должны быть прекрасны и таинственны. Зайдите перед маскарадом, мы подберём вам что-то из моих драгоценностей.

...

Майкл Оукс, виконт Риверс:

Клуб «Уайтс»

В "Уайтс" ничего не менялось и именно это было самым показательным. Голоса становились громче, версии - увереннее, смех - чуть нарочитее. Опасность, едва коснувшись, уже превращалась в предмет обсуждения, в игру, в повод для ставок.
Майкл слушал и не вмешивался. Не спорил. Он позволил словам пройти мимо, как проходит шум мимо человека, который ищет не звук, а смысл. Смысл был в том, как быстро страх сменился уверенностью. В том, как охотно каждый выбирал версию, в которой он оставался в безопасности.
Майкл поставил бокал.
- Джентльмены, - произнёс он спокойно, поднимаясь, - боюсь, вы слишком рано пришли к согласию.
Кавендиш приподнял бровь.
- Мы даже не начали спорить.
- Именно, - ответил Майкл.
Хантингдон лениво посмотрел на него снизу вверх.
- И вы нас покидаете в самый интересный момент?
- В самый верный, - уточнил он.
Лёгкий наклон головы, без лишних слов. Они не стали его задерживать, потому что поняли.
Снаружи воздух уже не был напряжённым. Город принял новость и встроил её в себя. Где-то спорили, где-то смеялись, а где-то уже не вспоминали. Лондон умел это делать.
Майкл остановился у своей кареты лишь на мгновение. Он уже сделал всё, что требовалось. Остался, оценил, высказался. Не позволил превратить произошедшее в пустяк.
Он поднялся в экипаж.

Воксхолл-гарденз

Вечер в Воксхолл-гарденс встретил Майкла тем, что меньше всего ожидают от Лондона - честностью, тщательно замаскированной под игру.
Он вышел из экипажа и задержался на мгновение у входа, позволяя глазам привыкнуть к свету и к людям. Маскарад, в отличие от парламента, имел одно неоспоримое преимущество: здесь все притворялись открыто.
Фонари висели низко, почти навязчиво, будто хотели подслушать разговоры или быть задуты. В их свете лица становились мягче, а намерения, наоборот, откровеннее. Шёлк шуршал так же уверенно, как бумаги в Палате общин, но, к его удовольствию, производил куда более приятное впечатления.
- Очаровательная иллюзия, - констатировал Майкл, принимая бокал из рук слуги. - Все скрыты, и потому все говорят правду.
Он двинулся по аллее, машинально отмечая детали: кто настойчиво ищет взгляды, кто смеется громче, чем требует остроумие, и кто думает. Политика, в сущности, ничем не отличается от этого сада. Разве что там маски хуже подобраны.
Музыка лилась мягко, лениво, и поэтому расслабляла. Люди начинали говорить больше, чем следовало, а слушать меньше, чем нужно.
Идеальная обстановка.
- Виконт Риверс, - раздался голос за его спиной.
Он обернулся. Маска тонкая, кружевная. Голос знакомый. Трудно не узнать людей, с которыми сталкиваешься почти ежедневно. Он разочаровался на долю секунды. Но маскарад – игра, и он её поддержал.
- Кто Вы, обворажительная Маска? – он склонил голову набок, словно пытался угадать. – Вы знаете, кто я, а я вынужден догадываться, кто вы. Это нечестно. А я, как вы понимаете, человек принципов.
Она ответила негромким смехом, а значит, поняла.
- И вы всегда столь откровенны?
- Только когда могу позволить себе роскошь не быть понятым неправильно.
Они пошли рядом, не договариваясь. Впрочем, это тоже часть игры. Майкл чувствовал на себе взгляды - узнавали не по лицу, а по манере держаться. В этом есть нечто утомительное, но и удобное. Люди ожидают от тебя остроумия и потому прощают правду, если она подана достаточно изящно.
- Вы наблюдаете, - заметила она.
- Всегда. Это дешевле, чем ошибаться.
- И какие сделаете выводы?
Виконт скользнул взглядом по аллее, где смех смешивался с тенями.
- Большинство людей здесь ищут приключения, - сказал он. - Некоторым повезет их найти. Остальные найдут оправдание.
- А вы?
Майкл позволил себе чуть заметную улыбку.
- Я, боюсь, ищу противоречия. Они, как правило, куда интереснее.
Она снова улыбнулась. Он услышал это - не увидел.
Майкл сделал глоток вина и слегка поморщился, но только на секунду.

Саппер-бокс герцога Эксетера, как и следовало ожидать, был устроен со вкусом, граничащим с демонстрацией власти. Лёгкость, за которой стояли деньги, положение и - что куда важнее - уверенность в их незыблемости. Сегодня, впрочем, формальным хозяином был его сын - граф Хантингдон, и это сразу ощущалось: меньше строгости, больше игры.
Риверс заметил Уортона раньше, чем он его. Всё-таки даже от домино не слишком много толка.
Барон стоял у края освещённого пространства, как всегда, немного в стороне, но так, чтобы видеть всё. В этом была его привычная позиция: не в центре шума, а в центре равновесия.
- Уортон, - произнёс виконт, подходя. - Как приятно встретить вас в месте, где ваши аргументы не требуют немедленного опровержения.
Барон повернулся, и даже сквозь маску легко было узнать его спокойное выражение лица, за которым скрывалась привычная верность мысли.
- Риверс, - ответил он. - Я бы сказал, что здесь ваши аргументы, наконец, могут быть услышаны без ущерба для страны.
- Я всегда действую в интересах страны. Просто мы с вами не совпадаем в том, что именно ей вредит.
- Вы путаете вред с неудобством, - спокойно заметил Уортон.
- А вы - необходимость с упрямством.
Они замолчали. А затем на обоих лицах дрогнули едва заметные улыбки.
- Вы уже видели Сэвиджа? - спросил Майкл.
- Ещё нет. Но судя по количеству довольных лиц вокруг, он где-то рядом.
- Как всегда, - раздался знакомый голос, дерзкий и ленивый.
Они обернулись.
Хантингдон появился так, будто вышел не из толпы, а из самой атмосферы вечера. Не прилагая усилий и без шума, но сразу заняв пространство. Свет поймал его волосы, и на мгновение он действительно выглядел так, будто создан для подобных сцен.
- Риверс, - сказал он с лёгкой улыбкой. - Я уже начал думать, что вы решили сегодня быть добродетельным.
- Я никогда не опускаюсь до крайностей, - ответил Майкл. - Даже таких сомнительных, как добродетель.
- Успокаивает, - заметил он. - Иначе вечер был бы безнадёжно испорчен.
- Трудно избавиться от хороших манер.
- Особенно когда они раздражают окружающих, - добавил ещё один знакомый голос.
Виконт усмехнулся, даже не оборачиваясь.
- Уилтшир, - сказал он. - Я как раз думал, что вечер слишком доброжелателен.
- Это потому, что вы ещё не начали говорить по-настоящему, - отозвался он, появляясь рядом. - Дайте вам время.
- Я всегда даю себе время. В отличие от вас - вы предпочитаете наносить удары сразу.
- Кто-то должен, - сухо ответил он. - Иначе вы начинаете нравиться людям.
- Это трагедия, с которой я живу, - ответил Майкл.
Хантингдон тихо рассмеялся.
- Посмотрите на нас, - произнёс он. - Виг и три тори, мирно стоящие под одной крышей. Если бы это увидели в Палате, началась бы паника.
- И мы нигде не притворяемся, - ответил Уортон, - что не согласны друг с другом.
Виконт сделал глоток вина, позволяя разговору на мгновение раствориться в шуме вокруг. Редкое равновесие: люди, с которыми можно спорить до хрипоты и при этом не сомневаться ни в их уме, ни в их чести. Даже если они, по странному стечению обстоятельств, все ошибаются в своих политических взглядах.
- Скажите, Риверс, - лениво протянул Хантингдон, - вы уже выбрали интерес на этот вечер?
Виконт чуть наклонил голову, скользнув взглядом по толпе и задержался на мгновение дольше, чем следовало бы, на всполохе золота на чьих-то волосах.
- У меня есть одна мысль.
- Кто бы сомневался, - заметил Кавендиш.
Уортон кивнул.
Майкл позволил себе лёгкую улыбку.

...

Джордж Фицрой, граф Юстон:

Вечер накануне маскарада
Лондонский особняк герцога Графтона

- Ни о какой комиссии по контролю государственных расходов, не входящей в нижнюю палату, речи быть не может! Это прямое нарушение законодательства! – высокий худощавый Питт мерил шагами библиотеку, словно ходьба могла помочь ему обрести спокойствие. – Но у лорда Норта вновь найдутся возражения… Однажды этот человек погубит Великобританию.

- А вот лорд Норт о тебе самого высокого мнения, по крайней мере, так пишут в газетах. Читал, что премьер-министр назвал твое выступление в защиту билля Эдмунда Берка лучшей дебютной речью, которую ему когда-либо приходилось слышать, - Джордж откинулся на спинку кресла, с улыбкой глядя на друга.

- Законопроект Берка был отвергнут большинством в двести тридцать три голоса против ста девяноста. Если бы моя речь была так хороша, как пишут в газетах, этого бы не случилось.

- Отец писал мне, что тебе устроили овацию. Он считает, что тебя ждет блестящее будущее, и ты сможешь достичь небывалых высот в политике, - Джордж сделал глоток кларета и вернул бокал на поднос.

- Твой отец был самым молодым премьер-министром за всю историю Великобритании. Вряд ли возможно сделать более впечатляющую карьеру.

- Время покажет. Лично я верю в тебя, мой друг. Хотя в одном щелкоперы точно не правы… - Джордж сделал многозначительную паузу.

- В чем же? – Питт остановился, чтобы лучше видеть лицо собеседника.

- В газетах тебя непрестанно величают ледяным, надменным и лишенным человеческих чувств. Этот портрет совершенно не похож на того Уильяма, которого знаю я.

Тонкая улыбка тронула губы Питта.

- Только потому, что с тобой нет нужды носить маску. Прости: ты только приехал, а я сразу же отверз перед тобой авгиевы конюшни британской политики, - Питт взял свой бокал и опустился в соседнее кресло. – О чем желаешь побеседовать?

- Даже не знаю, столько увлекательных тем… - Джордж сделал вид, будто задумался. – Предлагаю самую неизбитую и свежую – погода!

Друзья рассмеялись немудрящей шутке и отсалютовали друг другу бокалами.

- Погода, безусловно, тема весьма животрепещущая, но предлагаю, все же, выбрать иную: светские удовольствия. Ты прибыл как нельзя более вовремя – сезон в разгаре. Завтра, к примеру, в Воксхолл-гарденс устраивают маскарад. Не желаешь отрясти с одежд прах европейских дорог и насладиться великолепием доброй старой Англии?

- Предложение интересное, но от тебя, признаться, неожиданное. Ты ведь всегда старался избегать «удовольствий» подобного толка. Да и маски носить не любишь.

- Увы, мой друг, полностью уклоняться от светской жизни – недальновидно. Именно во время подобных вечеров завязываются нужные знакомства. Да, скоро во мне будет больше от политика, нежели от Уильяма Питта. С маской я уже сросся.

- Есть многое на свете, друг Горацио, что и не снилось нашим мудрецам, - с чувством продекламировал Джордж, допивая кларет.

...

барон Макбрайен:

Взгляд мисс Уортон был лишен той торопливой живости, с которой молодые леди обычно либо ищут одобрения, либо, напротив, спешат спрятать собственное любопытство. В нем не было ни выученной искры, ни нарочитой скромности. Он оставался спокойным, прямым, но не дерзким – и именно в этой сдержанной ясности таилось нечто, что заставило Дугласа задержаться внутренне дольше, чем того требовали приличия.
Этот взгляд не стремился быть замеченным. И потому был замечен особенно остро.
Память отозвалась почти сразу, словно кто-то провел пальцем по старой, едва заметной царапине на полированном дереве.
Бал. Зеркала, полные света и отражений, выверенные линии танца, фигуры, плывущие под музыку, точно лепестки в тихом потоке. Тогда она почти не занимала его внимания – лишь имя, отмеченное среди прочих, лишь сестра человека, с которым приходилось иметь дело по необходимости. Однако был миг, столь мимолетный, что его легко было упустить: поворот головы, взгляд, брошенный не к кому-то, а сквозь пространство зала – тот же самый, спокойный, не ищущий ни похвалы, ни подтверждения.
Тогда он не придал этому значения.
Теперь – отметил.
И это было не столько приятно, сколько вызывало едва ощутимое, но настойчивое напряжение под ребрами. Подобное внимание не укладывалось в привычные рамки, где все поддается ясному толкованию, где каждое движение имеет цену и цель.
Он попрощался с мисс Уортон и мисс Кросслин. Вежливо. Учтиво. Совершенно нейтрально. Голос его не выдал ни единой трещины.
Шум рынка вновь сомкнулся вокруг него, возвращая к настоящему: голоса торговок, хлопанье голубиных крыльев, беспорядочная, но живая ткань городской жизни. Он прошел еще несколько рядов, не задерживаясь ни у одного прилавка, позволяя мыслям постепенно сменить направление, точно кораблю, который ловит новый ветер.
Вестминстер.
Событие, свидетелем которого он стал, не допускало простых объяснений. Слишком точным было место, слишком удачным – миг. Подобные происшествия редко бывают случайными, и еще реже ограничиваются единственным ударом.
Он невольно нахмурился, не замедляя шага.
Если это было предупреждение, следовало понять, кому именно оно предназначалось. Если же – демонстрация силы, то куда важнее было определить, чьей именно рукой она была явлена и с какой целью столь открыто.
Отсутствие ответа тревожило сильнее, чем сам взрыв.
Он свернул к выходу, где уже ожидала карета. Прогулка выполнила свое назначение: мысли вернулись в строгий порядок, лишние отвлечения отступили, оставив лишь то, что действительно требовало внимания.
Дуглас остановился у экипажа лишь на короткое мгновение – словно окончательно отсекая все постороннее. Затем поднялся внутрь.
День еще не был завершен, и впереди ждали дела, которые не терпели ни отсрочки, ни рассеянности.


Дом близ Вестминстера
Конец дня

Маскарад в Воксхолл-Гарденс начинался поздно, когда парк уже тонул в густых сумерках, а тысячи ламп и цветных фонариков зажигались один за другим, создавая ту самую волшебную игру света и тени, ради которой лондонцы готовы были ехать через полгорода. Здесь можно было на несколько часов стать не тем, кем был на самом деле.
Дуглас не любил маскарады. Слишком много притворства, слишком много лазеек для сплетен и чужих глаз. И все же именно в Воксхолле можно было встретить нужных людей в обстановке, где маска развязывала языки легче, чем бокал шампанского в освещенной гостиной.
Ангус разложил на кровати костюм. Дуглас выбрал домино – длинный плащ глубокого темно-серого, почти черного оттенка, с широким капюшоном. Никаких перьев, никаких ярких лент и мишуры. Только маска. Просто. Функционально. Не привлекает лишнего внимания.
– Вы уверены, сэр? – тихо спросил Ангус, поправляя складки плаща.
– Абсолютно.
Ангус помог завязать шейный платок – хотя под маской его все равно никто не увидит, но Дуглас не терпел небрежности даже в мелочах. Затем подал перчатки из тончайшей черной кожи.
– Часы, сэр?
– Нет. Сегодня они не понадобятся.
Дуглас посмотрел на свое отражение в высоком зеркале. Темная фигура, почти сливающаяся с тенями комнаты. Ни единой яркой детали, которая могла бы выдать его раньше времени.
Он отошел от зеркала, прошелся по комнате, мысленно прокручивая предстоящий вечер. Воксхолл – это не строгий бал, где танцы расписаны заранее. Здесь можно гулять по аллеям, сидеть в суппер-боксах, слушать музыку, исчезать в темных уголках и появляться вновь. Под маской легче наблюдать. И легче произносить слова, которые при свете свечей в гостиной никогда не сорвались бы с языка.

Ангус вошел, мягко прерывая размышления.
– Карета подана, сэр.
Дуглас надел маску, проверил, надежно ли она сидит. Накинул капюшон – не полностью пряча лицо, но так, чтобы густая тень падала на лоб и глаза, оставляя лишь очертания скул и линии рта.
– Выхожу.
Он спустился в прихожую, взял трость – не для опоры, а для завершения образа. В Воксхолле трость была такой же частью костюма, как некогда шпага.
– Когда ждать вас обратно, сэр?
– Не знаю. Когда кончится представление.
Он вышел на крыльцо. Вечерний воздух был прохладен и пах приближающейся осенью. Сел в карету. Кучер тронул лошадей, и экипаж покатил по мостовой, увозя его сквозь сгущающиеся сумерки туда, где уже мерцали тысячи огней Воксхолл-Гарденс.
Дуглас откинулся на спинку сиденья и закрыл глаза. Маскарад – это всегда игра. Он умел играть, когда того требовала необходимость. Но сегодня он предпочитал оставаться наблюдателем. И, быть может, услышать то, что в обычной гостиной никогда не произносят вслух.
Карета остановилась у входа в сады. Дуглас вышел, поправил складки плаща и шагнул в мерцающий полумрак, где тени двигались среди огней, и каждый мог быть кем угодно.

...

мисс Дафна Кросслин:

Городской дом виконта Нортона на Гросвенор-сквер

Дафна поднялась к себе, когда в доме уже начали зажигать свечи. День, начавшийся так рано, тянулся бесконечно, и теперь, когда солнце, наконец, склонилось к закату, ей казалось, что прошла не одна жизнь, а по крайней мере три. Она закрыла дверь и прислонилась к ней спиной, давая себе минуту передышки. В комнате пахло сушеной лавандой, и этот запах, знакомый до боли, возвращал ее к себе, к той Дафне, которая не позволяла себе уставать.
Миссис Бейкер уже приготовила все к выходу. На кровати, расправленное и переливающееся в свете свечей, лежало платье – черный шелк, строгий, почти аскетичный, но с тем особенным кроем, который делал его не траурным, а таинственным. Лиф с неглубоким декольте, открывающий плечи и ключицы, длинные узкие рукава, юбка без фижм – только легкий каркас, позволяющий ткани струиться и колыхаться при каждом шаге. Рядом висел домино – длинный черный плащ с капюшоном, который в Воксхолле носили многие.
– Вы будете надевать колье, мисс? – спросила миссис Бейкер, доставая шкатулку.
– Нет, – Дафна покачала головой, подходя к туалетному столику.
Она выбрала маленькие серьги – почти незаметные, с крошечными гранатами, которые мать носила, когда не хотела, чтобы украшения отвлекали от лица. В маскараде, как она рассудила, главное – то, что скрыто под маской, а не то, что блестит на ушах.
Волосы она велела уложить гладко, как любила. Миссис Бейкер, вздыхая, заколола тяжелую темную массу в низкий, строгий узел, открывающий шею и линию скул. Ни одной свободной пряди – только чистая, четкая линия, подчеркивающая точеные черты лица, белую кожу и темные, глубокие глаза. Дафна смотрела на свое отражение и знала, что красива. Не той вызывающей красотой, которая бросается в глаза, а той, которая заставляет задержать взгляд, чтобы понять, что именно в ней притягивает. Она не прятала ее, не выставляла напоказ – просто принимала как данность, как часть себя, такую же естественную, как умение держать спину прямо или улыбаться ровно настолько, насколько нужно.
– Вы сегодня какая-то другая, мисс, – заметила горничная, подавая маску.
Дафна взяла ее, повертела в руках. Черная, ажурная, с тонкой вязью, которая ложилась на лицо, как кружево – не скрывая, а лишь приоткрывая черты, оставляя видимыми и глаза, и губы.
– Другая? – переспросила она, откладывая маску. – Просто решила, что если уж судьба устраивает мне такие утренние сюрпризы, то вечером я имею право хотя бы выглядеть так, как хочу. А не так, как положено.
Она накинула домино на плечи, и тяжелая ткань скользнула по спине, скрывая платье, оставляя на виду только лицо и руки. В зеркале отражалась женщина с прямой спиной, гладко зачесанными волосами и спокойным, уверенным взглядом. Но мысли ее были не о красоте. Сегодняшний инцидент на рынке – клетка, его рука на ее локте, те несколько секунд, когда они стояли слишком близко, – не мог остаться незамеченным. Слишком много глаз, слишком много языков. К утру, а может, уже и к вечеру, сплетни поползут по гостиным. Она была к этому готова. Готова к шепоткам за спиной, к многозначительным взглядам, к тому, что леди Мэллори первая начнет расспрашивать «как же это случилось, дорогая?». Оставалось только одно: держать голову прямо и делать вид, что не понимает, о чем речь.
Отец еще не знал. Он был в кабинете, занятый своими делами, и никто не решился ему докладывать. Но это было лишь вопросом времени. Рано или поздно кто-нибудь – за ужином, за картами, в Парламенте – обмолвится, и тогда придется объяснять. Или не объяснять. Она еще не решила. В любом случае, сегодняшний вечер принадлежал ей. Маскарад давал право на анонимность, на то, чтобы хотя бы несколько часов не думать о том, что будет завтра.
Она взяла маску и вышла в коридор.

В холле Октавия уже кружилась перед зеркалом, примеряя свою маску – изящную, с перьями, которая делала ее похожей на героиню старинного романа. Леди Абернети, в строгом сером, стояла рядом, и ее лицо, спокойное, чуть усталое, смягчилось, когда она увидела Дафну.
– Вы обе прекрасны, – сказала она, и в ее голосе не было обычной строгости. – В маскараде, говорят, важнее не то, кто вы, а кем вы кажетесь.
Дафна кивнула, взяла сестру под руку и повела к выходу. Вечерний Лондон встретил их прохладой и запахом цветущих каштанов. Экипаж ждал у подъезда, и Дафна, помогая Октавии подняться, задержалась на мгновение, вдыхая воздух, пахнущий дождем и листвой. Впереди был Воксхолл, его огни, его тени, его шум, в котором можно было затеряться. И, может быть, наконец перестать думать о том, что случилось утром.

Она улыбнулась своим мыслям и шагнула в карету, чувствуя, как дверца захлопывается за ней, как колеса начинают свое мерное движение, и как город, медленно, неохотно, уступает место саду, где уже зажигались первые огни. Она надела маску, и ажурное кружево легло на лицо, оставляя видимым то, что стоило показывать. Теперь можно было смотреть на все, что угодно. И никто не узнает, куда на самом деле устремлен ее взгляд.

...

мисс Крессида Ярвуд:

Карета графини привезла девушек обратно без покупок - покупать цветы они не стали, их и без того в доме хватало, а тратиться на птиц было неразумно. Тем более, Миллисент по дороге на рынок спровоцировала сестру на совершенно не подобающий леди спор. Милли была абсолютно уверена, что граф Кавендиш сегодня пришлёт сестре букет, Крессида указывала, что вот, пожалуйста, уже не прислал. И, слово за слово, азартное Миллисентино "готова поспорить, что...", равнодушное Крессиды "ну, если тебе так хочется проспорить..." Ставкой же стало то, что проигравшая сторона аккуратно намекает кому-то из поклонников о желании второй стороны иметь птичку. Которая, разумеется, стала бы радовать обеих дам. Правда, Крессида в случае своей победы (а победы ли?) собиралась отменить это требование, но Миллисент хотела птичку, и, так или иначе, намеревалась её получить, потратив на это немного кокетства и завуалированных намёков, и ни шиллингом больше.

Утром же, после приватного разговора сестры с графиней, Миллисент смогла вытянуть из Крессиды немного подробностей, удивлённо взирая на сестру, мол, и это всё? И на обратном пути домой девушка вернулась к прежней теме, задаваясь вопросом: а что, если бы подобным образом поступил кто-то другой? Была бы её реакция именно такой? Допустим, виконт Р. Она бы удивилась, конечно. Сказала бы предупреждающе что-то наподобие "Милорд, вы не могли бы вести фаэтон немного более аккуратней, чтобы не допускать подобных рискованных ситуаций?" А если не очень приятный ей мистер С.? О, тогда те же слова были бы произнесены холодным и строгим тоном. А если мистер Т., флиртующий столь же легко, как дышит? Тогда в голосе звучала бы укоризна вежливое предупреждение. Надо же, выходит, реакция на графа К. была действительно избыточной? Она же дошла в своих мыслях до возможного грехопадения... Почему? Возможно, потому что видела в графе идеального джентльмена? И надеялась, что он, в свою очередь, видит в ней идеальную, безупречную леди, достойную соответствующего поведения в отношении её? И расстроилась, потому что всё оказалось не так, как хотелось и придумалось?
...Однако, выразила своё отношение к той ситуации она всё равно совершенно верно. Её не устраивало быть объектом неподобающего флирта.

Новости о взрыве в Парламенте нагнали их ещё до возвращения домой, стоило только сделать короткую остановку, чтобы остаток пути был занят совсем другими думами. Не затронул ли взрыв кого из их знакомых? Все ли живы, или слухи о жертвах, количество которых в разных вариантах рознилось, совершенно немыслимо верны? А что, если граф пострадал?.. Нет, не может быть.

...А дома Крессиду ждал букет. И ехидное "а я говорила!" от Миллисент. Букет.. Нет, не так. БУКЕТ. Невероятно роскошный, огромный и подавляющий своим великолепием. Он весь, от лент до размера был чересчур. Крессида обескураженно взирала на него. Он же, если бы мог смотреть в ответ, делал бы это исключительно свысока, говоря взглядом, что мисс Ярвуд, безусловно, его недостойна, но, так уж и быть, он готов до неё снизойти.
Записка к букету оставляла больше вопросов, чем объясняла такой вычурно-демонстративный букет. "Если бы" Значит, нет? "Ограничился" - стоит ждать продолжения? Не менее ошарашивающего? Возможно, это извинения? Или наоборот, обещание продолжить, не утруждая себя ограничениями? Нет, он же не может быть настолько неприличен?

И с невыразимым облегчением Крессида позволила унести это... букетище. Только когда он исчез с глаз и перестал давить своим великолепием, она смогла выдохнуть и даже испытать некоторую благодарность за сам факт отправки цветов. Если оставить в стороне неуместную роскошь, то это ведь приятно - понимать, что о тебе вспомнили и оказали знак внимания. Хотя граф, похоже, не склонен ограничивать себя в чём-либо.
И с ним, безусловно, всё было более-менее в порядке, ведь взрыв был утром, а букет принесли сейчас.

Но затем принесли второй букет и вторую записку.
Слова о намерениях, конечно, и дали понять о наличии намерений, и заставили задуматься, каких именно. Вкупе с первым-то букетом.
Зато второй ей безоговорочно понравился и вызвал мягкую улыбку и ощущение тепла на душе. Скромные и нежные цветы намекали, что их отправитель выбирал их именно для неё, а не формально, не просто то, что положено и принято правилами. Крессида забрала его в свои покои, этот букет ни к чему было оставлять в общей гостиной, хвастаясь им, им стоило любоваться самой.

На маскарад они нарядились в костюмы греческой богини (графиня) и двух наяд (обе мисс Ярвуд). Графиня одолжила Крессиде подходящий к наряду браслет, изысканный и драгоценный. И вся троица отправилась в Воксхолл-гарденс.

...

Джейн, маркиза Данмор:

Данмор Мэншн
— Миледи, — произнёс Камбридж, и только тут я заметила странное выражение лица дврецкого, — к вам посетитель, - он сглотнул, явно чувствуя себя неловко, что для всегда знающего свое дело дворецкого было крайне необычно. - Лорд Джон Мюррей, маркиз Данмор.
Я замерла, бархатная маска, которую я примеряла выскользнула из пальцев с легким шелестом упала на пол. Джон Мюррей… Мой родственник, унаследовавший титул после смерти прежнего маркиза. Он вернулся? Сейчас? В голове вихрем пронеслись мысли: «Что ему нужно? Неужели он намерен перекроить весь уклад жизни? Отобрать дом, лишить содержания?..»
— Вы уверены? — переспросила я, стараясь сохранить самообладание. — Это точно он?
— Да, миледи, — подтвердил дворецкий.
— Проводите его в малую гостиную, — сказала я, пытаясь собраться с мыслями. — И принесите туда чай с бергамотом.
— Слушаюсь, миледи.
Мадам Дюваль деликатно кошлянула, привлекая к себе внимание.
- Миледи, думаю мы закончим к вечеру с платьем, посыльный доставит готовый наряд к семи.
Я рассеянно кивнула, мысли мои в этот момент были далеки от маскарада. Модистка забрала почти готовое платье и покинула гостиную, а я осталась одна на несколько мгновений. Затем позвала миссис Грейсон, которая и помогла мне переодеться. Поправив причёску, я разгладила складки платья и сделала несколько глубоких вдохов. «Спокойствие, только спокойствие. Нельзя показывать слабость».
В гостиной у камина стоял высокий мужчина в дорожном плаще. Он обернулся при моём появлении — и я невольно отступила на шаг. Слишком много воспоминаний всколыхнулось в душе: годы замужества, давление, ограничения… Его сходство с покойным маркизом было поразительным — те же высокие скулы, прямой нос, пронзительный взгляд. Но в глазах нынешнего лорда читалось что‑то новое — не властность, а скорее усталость и… искренность?
— Маркиза, — он слегка поклонился. — Приношу извинения за столь внезапное появление. Дорога из порта оказалась длиннее, чем я ожидал.
— Лорд Джон, — я ответила лёгким реверансом, стараясь унять дрожь в голосе. — Прошу простить, что не встретила вас у входа. Я не знала о вашем прибытии.
Он снял плащ, передав его подоспевшему слуге, и повернулся ко мне.
— Вижу, мои слова застали вас врасплох, — заметил он мягко. — И, кажется, не в лучшую сторону. Позвольте заверить: я здесь не для того, чтобы вносить смуту в ваш уклад жизни.
— Простите мою реакцию, — я слегка опустила взгляд. — Просто… всё это так неожиданно.
— Понимаю, — кивнул Джон. — Для вас мой визит — словно удар грома среди ясного неба. Но уверяю: я не намерен лишать вас лондонского дома или содержания.
Я подняла глаза, не скрывая удивления:
— Но… разве это не входит в обязанности нового маркиза?
— Обязанности маркиза, — он сделал паузу, — состоят в том, чтобы заботиться о благе семьи. А семья — это не только титул и земли, но и те, кто поддерживает их дух. Вы сделали этот дом живым, маркиза. Я видел, как здесь принимают гостей, как поддерживают традиции. Разве разумно ломать то, что и так прекрасно работает?
— Вы говорите так… неожиданно, — призналась я.
— Возможно, годы в колониях изменили мой взгляд на вещи, — улыбнулся он. — Там быстро понимаешь: сила не в том, чтобы всё контролировать, а в том, чтобы доверять тем, кто действительно умеет что‑то делать. Вы управляете домом с достоинством и умом. Я не стану этого менять.
— Ваша щедрость делает вам честь, лорд Джон, — искренне ответила я. — Я буду рада поддерживать порядок в доме и принимать гостей от имени семьи Данмор, если вы не против.
— Напротив, — он улыбнулся шире. — Это именно то, чего я хотел бы. Пусть всё остаётся как есть. А если вам потребуется какая‑либо помощь или совет, знайте — я всегда готов его дать.
— Благодарю вас, — я протянула руку, и он учтиво её коснулся. — Ваше доверие для меня много значит.

Разговор завершился на этой ноте — без лишних слов, но с чётким пониманием: наш союз будет основан на взаимном уважении и доверии. Джон не собирался вмешиваться в мою жизнь, а я — в его дела.
Когда он ушёл, пообещав нанести более долгий визит после того, как устроится, я осталась стоять у окна, глядя, как его экипаж скрывается за поворотом. В груди разливалась непривычная лёгкость. Теперь я могла без тревоги думать о предстоящем вечере.

...

Райан Уортон, б-н Уортон:

День сменил оттенок, превратившись в вечер.
Я не спеша надел тёмное домино, без лишних деталей. Маска, закрывающая верх лица. Я надел её последней. Никакой игры в переодевание. Мне это ни к чему. Всего лишь пропуск в пространство, где правила становятся менее очевидными. Перчатки. Лёгкое движение плеч, проверяя посадку ткани.
На мгновение взгляд задержался на столе. Эмоция стала фактором, который теперь я буду учитывать.
Я вышел и остановился у основания лестницы, ожидая.
Сестра появилась, как видение. Белое платье, цветы в волосах – не украшение – часть образа богини Флоры. Светлая, почти беззащитная. При этом слишком заметная для места, куда мы направлялись. Я смотрел на неё чуть дольше, чем обычно.
– Сегодня, – сказал я спокойно, – вам стоит быть особенно осторожной.
Фэйт чуть склонила голову.
– Я рассчитывала на это.
Я кивнул и подал ей руку.


Воксхолл

Сад встретил светом.
Лампы тянулись вдоль аллей, отражаясь в листве. Музыка доносилась из глубины, смешиваясь с голосами, шагами, смехом. Всё было устроено так, чтобы человек чувствовал себя частью чего-то общего и при этом мог пользоваться некоторой свободой. Это делало его удобным для одних и опасным для других.
Я помог сестре выйти.
Маски скрывали лица, но не привычки. Не манеру держаться. Я скользнул взглядом по ближайшим фигурам, отмечая знакомые силуэты. И почти сразу понял, что ищу. И не нашёл.
- Уортон, - к нам подошёл Оукс. - Как приятно встретить вас в месте, где ваши аргументы не требуют немедленного опровержения.
Я повернулся. Риверса, как и меня, не спасали ни домино, ни маска.
– Риверс, - ответил я. – Я бы сказал, что здесь ваши аргументы, наконец, могут быть услышаны без ущерба для страны.
Виконт перевёл взгляд на Фэйт – и на этот раз задержал его дольше, чем позволяли рамки светской встречи.
Он склонил голову:
– Должен признать, мисс Уортон, – произнёс он с ровным спокойствием, – сегодня вы представляете собой куда более убедительный аргумент, чем любые речи в парламенте.
Фэйт повернула голову, не задумываясь, позволив свету скользнуть по плечам, и раскрыла веер.
– Осторожнее, милорд, – ответила она мягко, с лёгкой тенью улыбки. – В таких местах аргументы редко остаются без возражений.
Она коснулась пальцами перчатки.
– И, как показывает практика, – добавила чуть тише, – некоторые из них... уже заняты.
Риверс едва заметно усмехнулся, принимая игру.
– В таком случае, – сказал он, – остаётся лишь надеяться, что обсуждение всё же допустимо.
– Обсуждение допустимо всегда, – легко отозвалась Фэйт. – Вопрос лишь в том, к каким выводам оно приводит.
Я не вмешался, но перевёл взгляд с виконта на сестру. Он понял. Она тоже.
– Уортон.
Хантингдон. Вечер не будет лёгким.
Маска не мешала его узнать. Слишком свободная осанка, слишком явное удовольствие от происходящего.
– Признаюсь, – добавил он, – вы сегодня выглядите как человек, который пришёл не развлекаться.
– А вы как человек, который никогда не уходит, – ответил я спокойно.
– Верно подмечено.
Он усмехнулся и повернулся к Фэйт. Поклонился глубже, чем требовалось.
– Миледи... или, быть может, мне следует сказать – богиня?
Фэйт ответила реверансом и лёгким наклоном головы.
– Боюсь, милорд, в этом саду слишком много тех, кто претендует на бессмертие.
– И ни один не признаёт конкуренции, – легко подхватил он.
Сад заполнялся знакомыми фигурами.
Леди Клеманс, кажется, тоже в костюме богини. В стороне стояла леди с золотистым колчаном за плечом – богиня Диана. Джентльмены в домино и масках. Люди подходили, говорили, исчезали. Маски делали их похожими друг на друга, но не настолько, чтобы скрыть суть. Одна фигура привлекла внимание. Не движением, а его отсутствием.
Она стояла чуть в стороне от основного потока, там, где тень ложилась гуще. Чёрное домино спадало с плеч ровно. Под ним угадывалась строгая линия, без избыточности, к которой здесь стремились. Я не сразу понял, что именно привлекает взгляд. Мой задержался. Мысль возникла, но не оформилась. Я отвёл взгляд.
Приветствия следовали одно за другим. Без лишней теплоты. Всё, как положено, но чуть свободнее, чем при свете дня.
– Этот оркестр играет куда лучше, чем на том балу в Риме, – заметил Хантингдон.
Я кивнул.
– И вино не хуже.
Хантингдон отошёл, приветствуя гостей.
Я наблюдал за движением и меняющимся расстоянием. За тем, как легко в этом месте границы становятся менее заметными.
То, что днём нельзя было не заметить – здесь становилось допустимым.

...

леди Клеманс Кэмерон:

Она собиралась дольше, чем следовало — но именно так и должны собираться дебютантки, особенно если это их первый маскарад.
Комната была полна мягкого беспорядка: ленты, шпильки, рассыпанные перчатки, коробочки, которые открывались и тут же забывались. Горничная уже в третий раз поправляла одно и то же, но Клеманс всё равно крутилась перед зеркалом, словно не могла до конца поверить, что это — она.
Платье было почти невесомым.
Слои прозрачной органзы ложились друг на друга, создавая иллюзию движения даже тогда, когда она стояла неподвижно. Оно переливалось при каждом шаге — не ярко, не кричаще, а мягко, как свет на воде. И от этого казалось, будто она не идёт, а плывёт.
— Осторожнее, мисс… — тихо вздохнула горничная, поправляя складку.
— Я осторожна! — ответила Клеманс, но тут же чуть не зацепилась за край.
Смеётся. Легко, без тени смущения — словно сама ситуация её больше забавляет, чем тревожит.
Золотые розы закрепляли в волосах долго — слишком долго для простого украшения. Но когда последняя заняла своё место, стало ясно, что иначе и нельзя: они не просто дополняли образ, а словно держали его, не давая ему рассыпаться в эту морскую, пенную лёгкость.
Она посмотрела на себя ещё раз — чуть склонив голову, как будто пыталась увидеть себя чужими глазами.
И улыбнулась.
Афродита… ну, почти.

Дорога казалась короче, чем обычно.
Не потому что она была короткой — просто Клеманс не могла усидеть спокойно. Она то выглядывала в окно, то откидывалась назад, то снова подавалась вперёд, словно боялась пропустить сам момент прибытия.
— Уже? — спросила она, хотя карета ещё не остановилась.
И всё-таки — да.
Музыка донеслась раньше, чем открылась дверца. Свет — раньше, чем она ступила на землю.
Воксхолл оказался именно таким, каким она его представляла… и совсем не таким одновременно.

Она вошла — и на мгновение остановилась. Не потому что испугалась. Скорее потому, что всего оказалось слишком много.
Свет — везде, мягкий, золотистый, будто ночь решила не быть ночью. Музыка — живая, настоящая, от которой хочется двигаться, даже если не умеешь. Люди — такие разные, что невозможно сразу понять, куда смотреть.
И маски.
Они были повсюду — странные, красивые, смешные, загадочные. И вдруг стало ясно: никто здесь не обязан быть собой.
Это ощущение оказалось… удивительно приятным.
Клеманс медленно прошла вперёд, почти не замечая, как ткань её платья реагирует на каждый шаг, как свет цепляется за неё, как взгляды — сначала случайные, потом чуть более внимательные — начинают задерживаться.
Она этого не искала. Но и не избегала. В её взгляде было слишком много открытого любопытства, чтобы она могла выглядеть осторожной. Она смотрела на людей так, будто каждый из них мог оказаться началом истории — и, возможно, именно сегодня.
А если никто не узнает…
Мысль пришла внезапно и заставила её улыбнуться чуть шире.
…то можно быть чуть смелее, правда?
Она повернулась, позволяя юбке легко разойтись волной, и на секунду просто остановилась, вдыхая этот вечер — шум, свет, музыку, чужие голоса. Всё казалось игрой. И ей очень хотелось в неё сыграть.

...

Г.Уилтшир, граф Кавендиш:

Он собирался не спеша, как человек, который никуда не опаздывает — и именно поэтому всегда приходит вовремя.
В комнате было тихо, почти уютно: приглушённый свет свечей ложился на спинку кресла, на аккуратно разложенную одежду, на руки камердинера, привычно и без лишних движений готовившего всё необходимое. Камердинер работал молча — до тех пор, пока Грегори не стянул рубашку через голову.
Пауза.
— Милорд…
Одно слово, но столько эмоций.
Грегори даже не сразу посмотрел на него — только провёл рукой по плечу, словно проверяя чужое тело. Синяк расползался тёмным пятном, уходя к ключице, с грубым желтоватым краем — след недавнего удара.
— Это пустяки.
Камердинер не ответил, но взгляд его задержался чуть дольше, чем позволяла служба.
— Балка, — добавил Грегори, будто между делом. — Парламент иногда буквально рушится на голову.
Едва заметная усмешка скользнула по губам, но в голосе её почти не было.
Он позволил надеть на себя чистую рубашку, закрывая тему.

Чёрное с серебром — без лишнего блеска, но с тем холодным расчётом, который замечают не сразу, а уже после. Линия плеч подчёркнута, движения не стеснены, каждая деталь на своём месте. Домино он накинул последним — тёмное, с алым подкладом, который вспыхивал лишь тогда, когда он двигался, как случайно выданная тайна.
Полумаска оказалась в руках почти небрежно — простая, чёрная, без украшений.
Он на мгновение задержал её, глядя на своё отражение, и только потом надел, словно окончательно решив, что сегодня будет не собой — или, наоборот, слишком собой.
— Этого достаточно.
Скорее для себя, чем для кого-либо.

Карета мягко покачивалась, и за окнами город медленно уступал место ночи — той самой, в которой звуки становятся гуще, а мысли — свободнее. Он не пытался их остановить. В такие вечера полезно позволить им идти своим ходом — они всё равно приведут туда, куда нужно.
Когда карета остановилась, музыка уже была слышна — сначала едва различимо, потом всё яснее, вплетаясь в голоса, в смех, в тот особый шум, который рождается там, где люди собираются не для приличия, а ради удовольствия.
Воксхолл никогда не засыпал.

Фонари мягко колыхались, отражаясь в стекле бокалов, в шёлке платьев, в лакированных туфлях, в глазах за масками. Всё мерцало, словно сама ночь решила поиграть в откровенность.
Люди же, напротив, старательно держали дистанцию — каждый свою. Грегори не спешил вмешиваться в этот поток. Дойдя до бокса Эксетеров он улыбнулся, услышав знакомые голоса.

- Риверс, я уже начал думать, что вы решили сегодня быть добродетельным. - Хантингдон как всегда ироничен и насмешлив.
- Я никогда не опускаюсь до крайностей, - ответил Майкл. - Даже таких сомнительных, как добродетель.
- Успокаивает. Иначе вечер был бы безнадёжно испорчен.
- Трудно избавиться от хороших манер.
- Особенно когда они раздражают окружающих, - Грегори протянул руку, здороваясь и принимая бокал вина, услужливо поданный официантом. Общий поклон всем, в толпе маскарада трудно понять с кем знаком.

Хантингдон тихо рассмеялся.
- Посмотрите на нас, - произнёс он. - Виг и три тори, мирно стоящие под одной крышей. Если бы это увидели в Палате, началась бы паника.
- Если бы они увидели, что мы ещё и разговариваем… вот тогда бы началась настоящая катастрофа. - Грегори лениво разглядывал толпу, скользя взглядом с лёгким интересом. - Однако здесь собрался настоящий Олимп. Я уже заметил Диану, Флору, Афродиту… и, кажется, даже не одну. Вон там, если не ошибаюсь, ещё Артемида — и пара наяд в придачу.

Едва заметная усмешка
— Нам следовало явиться сатирами, господа.

...

мисс Крессида Ярвуд:

Воксхолл-гарденс показался Крессиде воплощением сказочного сада, наполненного волшебством многочисленных огней, сияющих в таинственных сумерках. Крессида и в самом деле почувствовала себя наядой в настоящем лесу - несомненно, здесь и водные источники имелись для полного соответствия. Её сегодняшний наряд слегка смущал её небольшой открытостью и не такими широкими юбками, хотя под имелся и корсет, и нижние юбки, и всё, что полагается, включая длинные перчатки. Длинные распущенные, подзавитые волнами (увы, лишь ненадолго), волосы прикрывали треугольный вырез на спине, на голове красовался позолоченный лавровый венок, руку поверх перчатки украшал красивый браслет, на лицо перед выходом она надела маску. Миллисент была наряжена похожим образом, отличаясь больше расцветкой в голубых тонах, чем кроем. И графиня Бристоль - величественная и смелая богиня-охотница, гордо выступающая вперёд в сопровождении своих наяд.

Звучащая отовсюду музыка задавала тон - лёгкий, весёлый, праздничный. Мелодии смешивались, создавая уникальный фон, по-особому гармоничный.

Вокруг мелькали наряженные во всевозможные маскарадные костюмы люди. От одноглазых пиратов до джентльменов в простых домино, от знаменитых королев до пасторальных пастушек. Маски не давали доподлинно узнавать, кто прячется под ними, но самые приметные особы не смогли бы спрятаться ни под какой маской. Кто-то выдавал себя не фигурой или особенной манерой держаться, а характерным голосом. Но, конечно, невозможно было знать всех настолько хорошо, чтобы узнавать тех, с кем редко и мало пересекался.

Дамы подошли к павильону герцога Эксетера.
- Доброго вечера, милорды, миледи, - уверенно поздоровалась графиня, а обе её наяды присели в приветственных реверансах, склоняя головы.

...

Джейн, маркиза Данмор:

Данмор Мэншн.
Вечер опустился на Лондон, окрасив небо в глубокие фиолетовые и синие тона. В моей спальне царила особая атмосфера предвкушения: свечи в серебряных подсвечниках отбрасывали мягкий свет на стены, а лёгкий ветерок из открытого окна шевелил занавески, принося с собой ароматы цветущих садов.
Я стояла перед зеркалом, пока горничные завершали последние приготовления. Платье Афродиты, теперь полностью собранное, струилось вокруг меня, словно морская пена. Пышная верхняя юбка из шёлка цвета слоновой кости с серебряной вышивкой переливалась при каждом движении, создавая иллюзию мерцающих волн. Нижняя юбка из прозрачного шифона едва касалась лодыжек, придавая силуэту лёгкость и воздушность.
Миссис Грейсон аккуратно закрепила венок из нежно‑розовых роз в моих волосах, поправила накрученные локоны. Я сделала глубокий вдох, пытаясь унять волнение. Сегодня я не маркиза Данмор - не та, что была скована правилами и ожиданиями. Сегодня я богиня, свободная и прекрасная.
Маска - бархатная, цвета слоновой кости, украшенная серебряными нитями и мелкими кристаллами - прикрывала лишь часть лица, оставляя губы и подбородок открытыми. Она придавала облику загадочность, позволяя скрыть привычные маски приличий.
Экипаж плавно покачивался, унося меня к Воксхолл‑Гарденс. За окнами мелькали огни города, слышались голоса прохожих, смех, музыка. С каждым поворотом колёс сердце билось чаще - не от страха, а от предвкушения.

Воксхолл‑Гарденс

Воксхолл‑Гарденс встретил меня волшебным сиянием. Тысячи фонарей освещали аллеи, отбрасывая причудливые тени на дорожки. В воздухе витал аромат цветов, вина и чего‑то неуловимо праздничного. Пары прогуливались под руку, а маски скрывали лица, уравнивая всех в этом празднике свободы.
Я вышла из экипажа и на мгновение замерла, впитывая атмосферу. Гости оборачивались, шептались, восхищённо переглядывались. Кто‑то указал в мою сторону, кто‑то сделал шаг ближе, желая разглядеть наряд получше. Но я не смутилась — напротив, расправила плечи и улыбнулась.
Мне сообщили, что танцы пройдут у оркестриона в центре сада — величественной круглой площадки, выложенной мраморной мозаикой с изображением мифологических сцен. По периметру её окружали резные колонны, увитые гирляндами живых цветов, а над головой раскинулся ажурный купол из кованого железа, украшенный сотнями маленьких фонариков. В центре возвышалась сцена для музыкантов, уже занятых настройкой инструментов.
Неторопливо пройдя вдоль аллеи, я остановилась у фонтана, любуясь игрой света на струях воды.

...