Шесть дней

Жаклин Дюпон:

Без слов, милые, только мелодия.
Умейте слушать себя.
И того, кто рядом.

«Если бы ты мог объяснить что-то словами, не было бы смысла в том, чтобы станцевать это». Айседора Дункан.



Ах, как прекрасно наблюдать происходящее!
Жаклин искренне и беззастенчиво любила и быть в центре внимания (уж ей не привыкать), и умела наслаждаться радостью и безмятежным весельем остальных.
Когда Би решила сделать для нее подарок… это мелодия и слова… (хоть, их, слов, само собой не было… но Жаклин знала каждую фразу наизусть…).

Пожалуй, это смысл всего происходящего тут.
Да, птицы летают высоко…
И одна из них - сама Джеки.
И от полетов ее сердце замирает.
Она касается крылом теплого бриза…
Здесь новый день и новая жизнь для нее. Жаклин Дюпон. Джеки. Джекса. Джексона и Жу-Жу.
Для женщины, кто живет мыслью и верит, что драконы летают к самому солнцу, не обжигая крыльев, и бабочки в животе пляшут веселее, чем пузырьки шампанского.
Из-за или от… любви. К миру, себе и к нему.

Вы знаете, как она чувствует себя?
Жаклин чувствует себя … хорошо.
Это новая жизнь: and I’m feeling good …
Сколько раз она слышала эту мелодию и напевала слова?
Это был девиз Жаклин.
Принимать все новое и находить в нем лучшее.

Потанцевать?
Да, мой дорогой.

Жаклин вложила руку в ладонь Оливера. Послушно последовала за ним в центр импровизированного танцпола.
Обняла в ответ, сразу же прижавшись ближе. Да, Жаклин могла умело станцевать любой из возможных вариантов. Фокстрот? Вальс? Танго? Все это, конечно, да. Однако здесь и сейчас, это было не про выверенные движения. Нет. Про чувства. Про силу и слабость. Про доверие, подаренное человеку, что рядом.

И она прижалась ближе, обхватив плечи Оливера, закинув руки сначала на плечи, а потом зарывшись пальцами в волосы.

Стоя и покачиваясь, тая в руках своего мужчины.
Просто легкие шаги, никакой логики. А разве есть она в чувствах?
Рациональная часть была откинута, и осталось только чувственное наслаждение от соприкосновения тел. От того, как мужские ладони сжимают твою талию. И так хочется, чтобы они поползли ниже, сжав ягодицы, заставляя прогнуться навстречу. И чтобы все присутствующие разом испарились. И чтобы любой из столиков стал свободен. Чтобы она была разделена на мелкие частицы на нем. Чтобы случилась та магия, что существует только в гордом одиночестве двух бьющихся в унисон сердец.

Да. Только бы не позволить себе большего.

Ладони Жаклин огладили плечи Оливера, спустившись и захватив кисти, сжав переплетенные пальцы.

Они разошлись и сошлись, держась за руки.
И она, качнувшись, легко коснулась его губ.
- And I’m feeling good …, - пропела она тихо и хрипло. Ее слышал только он. Но эти слова и были для него.
Хах, простите, что стали свидетелями сладкого своей свободой танца мужчины и женщины, что зовется: любовью.

Оливер улыбнулся в ответ на пропетые Жаклин слова, прижав ее к себе. Пусть бы не отпускал.
and I’m feeling good …
Они еще несколько минут покачивались в такт, касаясь щекой щеки. И улыбались.
Это новая жизнь.
And I’m feeling good …



Спасибо, Би, что запомнила мое пожелание, но Вивальди осень - лучшее, семья;)

...

Свен Квиберг:

К вечеру The Continental снова наполнился голосами. Вернувшиеся с прогулок гости постепенно собирались в вагоне-ресторане, стюарды зажигали свечи, расставляли приборы и бокалы. За окнами уже стемнело, а впереди была последняя ночь в поезде.
Последний официальный ужин.
Завтра они прибудут в Венецию, и путешествие, которое ещё несколько дней назад казалось мучением, к сожалению, закончится.
Свен постучал в дверь шестого купе и дождался, пока Беатрис откроет; он на секунду забыл, что собирался сказать.
Элегантное чёрное платье мерцало в мягком свете ламп, обхватывая фигуру. Тонкое колье подчёркивало линию шеи, волосы были собраны, оставляя лицо открытым. Всё было безупречно – и при этом совершенно естественно, не наигранно.
Свен улыбнулся.
- Ты...
- Я, пусть и не совсем в этом уверена.
- Ты прекрасна.
Беатрис склонила голову.
- Только это?
- Не издевайся. Я просто не знаю, как сказать остальное так, чтобы не выглядеть совсем уж безнадёжно.
Она рассмеялась.
Свен, в сшитом на заказ тёмном костюме, молча протянул ей руку для сопровождения, чувствуя себя самым счастливым на свете.

Праздничный вечер в вагоне-ресторане пестрил огнями, шумными голосами и звоном бокалов. Жаклин и Оливер были уже здесь и принимали поздравления и подарки.
- Ты не забыл про подарок?
- Не забыл. Я выбрал №17, - он задумался. – Или 15?
Беатрис посмотрела на Свена.
- Я говорю про чёрный бокс.
- Не слишком ли много подарков? – нахмурился он.
- Свен.
- Я не отдам Чаризарда и мой новый ремень, а ничего другого я в этой поездке не покупал.
Беатрис сжала губы, чтобы не рассмеяться.
- Я терплю этот поезд, - проворчал Свен. – Пусть мои мучения будут им подарком.
Беатрис на секунду прижалась лбом к его локтю, чтобы не обращать внимание гостей на своё несвоевременное веселье.

До них донеслись звуки настройки инструментов, и Беатрис засобиралась на импровизированную сцену.
Когда она достала свою скрипку с золотым тиснением и заиграла, разговоры стихли сами по себе, и в вагоне воцарилась абсолютная тишина. Сначала «Feeling Good». Знакомая мелодия в исполнении Беатрис звучала живее, глубже и немного более дерзко. Она играла так, словно всё исчезло и осталась только музыка.
Свен не двигался. Он сидел, втиснувшись за низкий столик, и смотрел на неё во все глаза, забыв о неудобстве. Он смотрел на её пальцы, на сосредоточенное лицо, на едва заметное движение плеча вместе со смычком. Он слушал не просто музыку – он видел её душу, заключённую в этом звуке, и чувствовал, как внутри ширится восхищение.
Когда последняя нота стихла, вагон на мгновение замер, а затем раздались аплодисменты. Свен хлопал вместе со всеми, но улыбался так, будто это было его личное достижение.
Второй она сыграла «Осень» Вивальди. Эта музыка была другой. В ней было что-то от сегодняшней Тосканы: золотой свет, виноградники, длинные тени кипарисов и дорога, которая уже почти закончилась.
Свен неожиданно поймал себя на мысли, что ему совершенно не хочется, чтобы эта поездка заканчивалась. Конец пути означал конец отпуска, и для него начало сезона, а для неё – турне. О том, как он будет обходиться без её улыбки, голоса, света глаз, её руки в его руке и всего остального, Свен не хотел даже думать. Эту проблему нужно было решить как можно быстрее.
Последняя нота растворилась под потолком вагона. На этот раз аплодисменты были ещё громче.
Беатрис опустила скрипку, поклонилась и вернулась к своему столу.
Свен встал ей навстречу.
- Это было... – он замолчал. – Мне не хватает английских слов.
Она засмеялась.
Он старался ухаживать за ней красиво и заботливо: пододвинул стул, помог устроиться, переставил подсвечник в сторону и подозвал официанта. Не потому, что Беатрис сама не могла сделать всё это, а потому, что ему хотелось заботиться о ней.
Когда Ноа поднялся с бокалом и попросил внимания, разговоры снова стихли.
- Леди и джентльмены, - начал он. - Завтра утром мы прибудем в Венецию. И, думаю, самое время признать очевидное: шесть дней оказались слишком коротким сроком для такого количества приключений...
Свен слушал, держа руку на спинке стула Беатрис.
Шафер благодарил гостей, экипаж, шутил про изумительную способность гостий находить неприятности и неожиданные таланты адвокатов, конечно, поздравлял Оливера и Жаклин. Свен понял далеко не все шутки, но он вообще мало внимания обращал на гостей Оливера, которые перестали для него существовать в тот момент, когда он увидел Беатрис в библиотеке.
В конце Ноа поднял бокал:
- За молодожёнов. За The Continental. И за то, чтобы то, что случилось в этом путешествии, не осталось только воспоминанием о шести днях.
Бокалы поднялись над столами.
Свен посмотрел на Беатрис, которая тоже приподняла бокал.
Он наклонился к ней.
- А у меня свой тост.
- Какой?
- За 1,6.
На её лице сначала появилось недоумение, а потом уголки губ дрогнули.
- За 1,6, - повторила она.
Их бокалы соприкоснулись.

Снова зазвучала музыка, переходя к танцам. Сначала зазвучал классический вальс. Свен покачал головой – классическим танцам он никогда не учился.
Заметив его движение, Беатрис коснулась пальцами его руки:
- Нам не обязательно танцевать.
- Не обязательно, - согласился Свен, – но я хочу с тобой танцевать.
Вальс сменил более живой и динамичный фокстрот, и глаза Свена загорелись.
Он поднялся и протянул ей руку.
Беатрис подняла на него взгляд.
- Ты уверен?
- Нет, но мы попробуем.
Проблема была очевидна. При росте Свена и Беатрис... она заканчивалась где-то у него под мышкой. Классическая позиция для танца в данном случае была физически почти невыполнимой. Чтобы обнять Беатрис он должен был либо согнуться и танцевать с выставленным задом, либо вместо талии положить ей руки на плечи. Пришлось импровизировать.
Сначала Свен обнял её на уровне груди, пропустив свою руку под её и положив ладонь на лопатку. Через несколько шагов, не теряя терпения, он сделал поворот и на выходе из него легко подхватил Беатрис под талию. Невысоко - настолько, чтобы её ноги на несколько мгновений оторвались от пола. Сделал два шага, удерживая её на руках, и так же осторожно вернул на место.
Беатрис рассмеялась.
Следующий поворот получился увереннее. Свен уже не пытался сделать их движения похожими на общепринятый танец - он чувствовал ритм музыки, её движение и собственные руки. Шаг, поворот, короткая поддержка – и снова пол.
На следующем такте Беатрис сама оттолкнулась носком от пола, и Свен поймал её движение. На мгновение она оказалась у него на руках, лёгкая и почти невесомая, а затем снова опустилась на ноги.
Она смеялась, и Свен улыбался вместе с ней.
Они сделали ещё несколько шагов, найдя общий ритм: Беатрис следовала за его движением, а он всё лучше угадывал, когда можно повернуть её, когда придержать за спину, а когда просто поднять на пару секунд, чтобы их танец не прерывался.
Очередной поворот закончился очередной поддержкой. Свен удержал её чуть дольше, чем требовала музыка.
Беатрис посмотрела на него прямо с его рук и улыбнулась.
- Ты ведь специально каждый раз держишь меня всё дольше.
Он посмотрел ей в глаза.
- Мне нравится держать тебя.
На этот раз Беатрис ничего не ответила. Только чуть сильнее сжала руки на его плечах.
Музыка продолжалась, и Свен снова опустил её на пол.
Ещё несколько шагов. Поворот, и снова подхват.
Беатрис смеялась, а Свен чувствовал себя так, будто держит в руках самую хрупкую и драгоценную ношу на свете.

...

Габриэль Арно:

Алкоголь плохо на тебя действует: ты активна, агрессивна, выходишь замуж...
© Законы привлекательности

Едва лишь Беа заиграла Вивальди, Габриэль настроилась слушать красивую музыку. Так, по крайней мере, она себя убеждала, старательно расправляя складки платья и делая вид, будто целиком поглощена переливами мелодии — будто именно ради этого вечера она выбирала этот наряд, будто именно ради этих нот она так долго собирала волосы в пучок. В реальности же она хотела так же, как Джеки, кружиться в объятиях любимого мужч…
— Жажду его увидеть, — проговорил Ноа, протянув руку ладонью вверх и приглашая присоединиться к танцующим. Но делал он это в своей манере, которая бесила и восхищала девушку одновременно: ни пафоса, ни долгих предисловий, ни «пожалуйста» — просто факт, словно это было неизбежно, словно сама вселенная подталкивала её к нему. Габриэль моргнула. И мужчина хорошо знал, как раззадорить её, когда уже не отступить назад. Чуть приподнятая бровь, лёгкая полуулыбка, в которой пряталась уверенность: «Ты всё равно пойдёшь».
«Вызов принят, месье!» — мысленно бросила она ему, делая шаг вперёд и вкладывая ладонь в его руку чуть твёрже, чем нужно. Но стоило ему притянуть её ближе, чем подразумевал танец, стоило почувствовать, как его пальцы уверенно легли на её талию, касаясь обнаженной кожи, как всё её показное упрямство рассыпалось, как сухой песок под волной.
Танец — это секс, только в одежде и публично. Именно в танце заметно, насколько партнёры хорошо чувствуют друг друга. А они чувствовали больше чем хорошо, предугадывая шаги, повороты, хотя до этого вальс вместе не танцевали никогда. По крайней мере, не “танцевали” именно на публике.
Габриэль с каждой минутой, когда он прижимал её к себе, чувствовала, что её броня трещит по швам, осыпаясь крошечными осколками где-то у их ног. Она понимала, что Ноа касается не просто её спины, не просто ткани платья, не просто кожи — он держится за что-то, что глубже, за ту самую уязвимость, которую она столько лет прятала даже от самой себя. И как бы она ни притворялась равнодушной, дерзкой, холодной и колючей, Уинтерботтом крепко держал её сердце в своих красивых руках — и делал это так спокойно, будто знал: оно и так никуда не денется.

Танец закончился, и Габриэль получила небольшую передышку, чтобы восстановить моральные силы.Кто-то протянул ей бокал с прохладным шампанским, и она сделала глоток, чувствуя, как пузырьки щекочут горло, возвращая её в реальность.
А ещё она помнила о том, что собиралась сделать вместе с шафером. О том самом маленьком, почти незаметном деле, которое должно было стать частью этого вечера, частью их общего подарка молодожёнам. И Ноа об этом тут же напомнил, едва только музыка стихла:

Эта его сверхспособность читать мысли пугала и завораживала Габи. Создавалось впечатление, что она вообще ничего не сможет скрыть. Он словно чувствовал, где она будет, что она хочет, и, что самое страшное для неё, что ей действительно нужно — даже если она сама ещё не успела это осознать.
Верона. Задний двор бара, Уинтерботтом с зажигалкой. Ночь по пути в Болонью, когда все мысли покинули её голову, а остались только страсть, сердцебиение и его голос. Прогулка по городу и мастер-класс, который до щемящей нежности напомнил сцену из старого американского фильма. «Маленькая Венеция» — не для всех, не для широкой публики, а для тех, кто умеет видеть красоту в простых вещах.
Он всегда знал, как выделить её из толпы, знал, как сделать так, чтобы она почувствовала себя особенной. Хотя Габриэль не сомневалась, что у него это такой же талант, как у Марселя сыпать комплиментами, — лёгкий, непринуждённый, будто он делает это не специально, а просто потому, что иначе не умеет. Но почему-то действия Ноа словно задевали живые струны её души, те самые, до которых никто раньше не дотрагивался, боясь сломать.
«Может, он и не боится сломать, — мелькнула у неё мысль. — Может, он как раз и хочет, чтобы я перестала быть такой идеальной бронёй и стала просто живой».
Но пора вернуться на вечеринку и в реальность. Будет ещё время подумать и предаться воспоминаниям — ночью, когда шум голосов стихнет, когда звёзды станут ярче, а этот день уляжется в памяти не как череда событий, а как что-то цельное, важное, изменившее её.
Она глубоко вздохнула, поправила платье, коснулась пальцами губ, проверяя, не стёрлась ли помада, и снова шагнула в свет, в музыку, в разговоры, в этот вечер, который всё никак не хотел заканчиваться. И, поймав взгляд Ноа — тот самый, в котором читалось: «Я рядом», — она чуть улыбнулась. Не дерзко, не вызывающе, а просто искренне, будто наконец-то позволила себе не прятать эту улыбку.
Габриэль, чуть наклонив голову и сверкнув глазами, словно затевала что-то озорное, подозвала стюарда, который как раз бесшумно скользил между столиками.
— Будьте добры, принесите, пожалуйста, чёрный бокс из бара, — произнесла она с той самой интонацией, от которой даже самые невозмутимые сотрудники невольно выпрямлялись и кивали чуть энергичнее. — Тот самый, что передали для молодожёнов. Желательно без лишних потрясений — вдруг там бомба? Ну, или хотя бы статуэтка в три килограмма.
Стюард на секунду замер, будто проверяя, не шутка ли это, но, увидев, что за Габриэль наблюдают уже полресторана, сдержанно кивнул:
— Одну минуту, мадемуазель.
Пока он шёл к бару, в воздухе повисло то самое предвкушение, когда все знают: сейчас будет что-то особенное. Габриэль тем временем обвела взглядом гостей, будто проверяя, все ли готовы к маленькому ритуалу, и чуть понизила голос, хотя её и так слышали все:
— Этот бокс — не просто коробка. В него складывали что-то по-настоящему дорогое сердцу. Не обязательно ценное, но важное. Чтобы Жаклин и Оливер, когда откроют его через десять, двадцать, сто лет, снова почувствовали этот вечер. Услышали наши голоса. На свадьбах и предсвадебных вечеринках принято, чтобы подружки невесты и друзья жениха, — Габриэль не удержалась и стрельнула взглядом в Ноа, — рассказывают всякие истории из бурной прошлой жизни молодоженов. Но если кто не знает, в нашей “Банде” все секреты остаются внутри банды, поэтому Оливер, прости, узнаешь, только то, что Жаклин сама тебе расскажет.
В этот момент стюард вернулся, неся чёрную лакированную коробку — простая, но элегантная, будто созданная для того, чтобы хранить воспоминания. Он поставил бокс перед Габриэль, слегка поклонился и отошёл, растворяясь в полумраке вагона.
Габриэль провела ладонью по крышке, будто прислушиваясь к тому, что спрятано внутри, а потом медленно, нарочно растягивая момент, подняла крышку. Картинно прижала пальцы к губам, театрально округлила глаза — и вдруг резко захлопнула крышку, словно там притаился не подарок, а маленький ураган.
— Кажется, я знаю, кто автор этого подарка, — Габриэль обвела взглядом ресторан, пока не увидела улыбающуюся Тин‑Тин. Та сидела, чуть наклонив голову, и выглядела до неприличия довольной, будто только что провернула самую удачную шалость в жизни. Нет, с Монблана с младшей сестричкой Джеки что‑то точно происходило.
— Ты не могла положить эту фотографию сюда, — нарочно строго сказала Габриэль, хотя в голосе уже звенел смех.
— Могла и положила, — пожала плечами Жюстин, невинно хлопая ресницами, но уголки её губ предательски подрагивали. — Показывай уже, пусть все увидят, какие вы чокнутые были.
Габриэль снова открыла бокс, на секунду задержала дыхание, будто готовилась к прыжку с высоты, и первой достала фото от Жюстин — глянцевый снимок, на котором Жаклин и Габриэль позировали в Лувре в костюмах античных богинь. А между ними, в небрежно наброшенном хитоне, стоял Дионис — то есть Марсель, переодетый в бога виноделия. Поза у него была нарочно театральная, будто он вот-вот произнесёт торжественную речь, а взгляды девушек — вызывающие, дерзкие, почти хулиганские. На обороте чьей‑то рукой было выведено: «День, когда мы чуть не выгнали охрану из зала греческой скульптуры».
— Вот, Жаклин, — протянула фото Габриэль, хитро улыбаясь. — Теперь у тебя есть официальное доказательство, что ты не просто любишь искусство — ты его буквально воплощаешь. И, судя по выражению лица Марселя, он до сих пор не уверен, был ли это перформанс или ему приснилось.
В зале тут же раздался смех, а Жаклин невозмутимо заявила, что они «воссоздают исторический контекст».
Следующим из бокса показался декоративный паровозик с подсветкой от Хизер — небольшой, но с такой любовью собранный, что даже в простом пластике и лампочках чувствовалась теплота. Когда его включили, по столу пробежал мягкий золотистый свет, и Габриэль тут же подхватила:
— Отличный выбор! Теперь у вас будет свой личный экспресс «Романтика без пересадок». Главное, не ставьте его рядом с будильником — иначе каждое утро начнётся с объявления: «Следующая станция — кофе и объятия!».
Потом Габриэль достала глиняную тарелку от Лиз — ту самую, веронскую, расписанную вручную. На ней юноша и девушка стояли друг напротив друга, будто вот‑вот начнут танцевать; вокруг вились виноградные лозы, тяжёлые гроздья свисали почти до края, а где‑то сбоку пряталась маленькая птичка — будто случайная деталь, которая на самом деле всё и делала живым. Поверхность тарелки была чуть шероховатой, не идеально гладкой, и от этого она казалась ещё более настоящей, будто её трогали сотни рук, прежде чем она попала сюда.
— В ней вся Италия, — сказала Габриэль, передавая тарелку Жаклин. — Тёплая, шумная, немного хаотичная, но бесконечно красивая. И, если присмотреться, птичка явно подслушивает их разговор. Подозреваю, она знает больше, чем все мы вместе взятые. Возможно, именно она и придумала половину наших авантюр.
Дальше настал черёд подарка от Марселя — антикварного набора из солонки и перечницы с подставочным подносом из лиможского фарфора Haviland. Которые друг бережно вёз из Парижа. Белоснежный фарфор с тонкой золотой каймой выглядел так, будто его достали из старинного особняка, и даже в свете вагона казался чуть волшебным.
— Чтобы в браке не было пресно, — процитировала Габриэль слова Марселя и тут же добавила, подмигнув: — Хотя, зная Жаклин, пресно точно не будет. Скорее уж «остро, горячо и с щепоткой драмы». Ну а с хорошим фарфором — это уже стиль.
Все снова рассмеялись, а Оливер притянул Жаклин к себе и шепнул ей что‑то на ухо — так тихо, что расслышала только она, но по её улыбке стало ясно: он понял намёк.
— О боже, — выдохнула Габи, заметив следующий подарок. — Би, зачем ты это сделала? Мало того, что она поёт в душе, так теперь… — Габриэль вытащила из бокса микрофон Shure, чёрный, солидный, явно предназначенный не для любительских караоке‑вечеров, а для покорения больших сцен, — придётся дарить Оливеру беруши. Или, может, сразу наушники с шумоподавлением.
По ресторану прокатился смех, Габриэль покачала головой, проигнорировав угрозу кулаком от невесты, и тут же, не давая Жаклин шанса возмутиться, подняла микрофон, будто собиралась объявить что‑то важное:
— Внимание, внимание! Специальный выпуск «Голоса: версия для молодожёнов». Сегодня у нас в программе: серенады в три часа ночи, импровизации в душе и эксклюзивные каверы на всё, что играет в наушниках.
Жаклин закатила глаза, но не смогла сдержать улыбку. Габриэль поставила микрофон на стол, будто сдавала оружие, и на секунду замерла, глядя на эту коллекцию вещей — каждая из них была не просто предметом, а маленьким кусочком чьей‑то души, чьей‑то шутки, чьей‑то заботы.
Далее были два шёлковых платка от Аманды были словно маленькие картины: на красно-белом — эмблема Ducati, дерзкая и стремительная, а на терракотовом — узкая улочка Болоньи, с арками, ставнями и тенью от навеса. Ткань была такой тонкой, что, когда Габриэль встряхнула платки, они заструились в воздухе, как дым.
— Идеально, — подхватила Габриэль. — Первый — чтобы мчаться навстречу приключениям, второй — чтобы завернуться в него, когда приключения окажутся чуть более шумными, чем ожидалось. Например, когда Джеки решит испробовать микрофон по назначению.
И ещё, пара фарфоровых статуэток от Моники: одна — с котиками, а другая — с парой, застывшей в самом красивом моменте движения. Габриэль на секунду остановилась, глядя на эту маленькую коллекцию чужих воспоминаний, чужих чувств, чужих историй, теперь ставших частью одной большой.
— Знаете, что самое прекрасное? — тихо произнесла она, и в этот раз её голос звучал не дерзко, а удивительно искренне, хотя в уголках губ всё ещё пряталась улыбка. — Что ни одна из этих вещей не стоит целое состояние. Но каждая — как кусочек чьей-то души. И именно поэтому они будут самыми дорогими. Ну, и ещё потому, что теперь у вас есть официальный набор «Жизнь в картинках»: от танцев до котов, от поездов до Лувра.

Месье Шарма, я видела ваш вклад, но так как договоренность была не со мной, не стала его добавлять)

...

Марсель Санбрюи:

Марсель привык вести беседы, переговоры, дискуссии и даже просто болтать. Количество собеседников не имело значения. В принципе, часть дохода ему приносит именно его язык. Но общение вдвоём было его слабостью. Ты не теряешь ничего, внимание полностью приковано к одному человеку. И сам словно на ладони. Беседа становится словно честнее, кажется, ты становишься более интересен собеседнику.
Конечно, даже в диалогах можно хитрить, но зачем.

Сам Марсель тоже видел эту неоднозначность, но она за столько лет стала совсем неважной. И глядя сейчас на девчонок из банды, открыто улыбающихся своим кавалерам он совсем не испытывал ревности, он был рад за них. Даже за ту девушку, которую всегда боялся задеть даже взглядом. Такой живой он не видел её никогда, а это многое значило.
- Никакой настороженности быть не должно, поверь, Моник, - убеждённо сказал Марсель, - это просто будет глупо. Я никогда не был бесполым, всегда проявлял уважение и такт к своим подругам. Они не теряли границ, при мне не раздевались, не вели бесед как-будто я падре или врач, - подумав, исправился, - ну может такое и было, но не глубоко профессионально, а так по девичьи поныть. И я не допускал ничего такого, чтобы это можно было расценить как приставание.

В этот момент на скрипке заиграла Беатрис, шум в зале ресторана стих почти до полной тишины.
- Беатрис, тоже входит в вашу банду? - шепотом спросила соседка.
- Да, Би - наша первая скрипка, - также шёпотом ответил Марсель, как всегда восхищённо слушая подругу. Возле Би он увидел мужчину, чей рост явно превышал всех, кого до этого встречал Марсель. Спрашивать кто это у Моник он не стал. Музыка не терпит разговоров. Вторая композиция в исполнении Би была «Осень» Вивальди. Марсель всегда любил музыкальные циклы «Времена года» и «Осень» практически у всех композиторов была его любимицей.
– Я люблю осень, - сказал он Монике, слушая подругу.
На приглашение Моник дала согласие:
- Конечно, я же обещала, подарить тебе танец, Марсель, - девушка протянула ему руку.- Ты очень интересно произносишь мое имя, на французский манер. Мониик, звучит красиво.
Они поднялись из-за стола присоединяясь к танцующим парам.
- Но если я вдруг споткнусь, то знай, во всем виноваты туфли, а так я прекрасно танцую!
- Не обижай меня, Моник, - тихо у уха сказал Марсель девушке, особенно выделив имя, - Уж удержать партнёршу мне вполне по силам.
Талия Моник была тонкой, верх платья открытым. Объятия мужчины возможно были чуть крепче, чем было нужно для танца, но как раз на столько чтобы дать чувство уверенности и спокойствия. У Марселя с контролем баланса всегда всё было хорошо, занятия серфингом прошли не зря. И хоть места в вагоне было немного, это не помешало сделать несколько поворотом пируэтов и па. Танец не был идеальным, но Марселю понравился.
- Моник, благодарю, - провожая партнёршу на место, сказал Марсель.
Ужин продолжился и через время внимание гостей захватила Габи.
Внесённый тёмный бокс оказался сейфом памятных подарков из которого подруга принялась вынимать то, что гости презентовали невесте и жениху.

Марсель говорил, что Моник смущалась очень мило, вот про него самого так сказать было нельзя. Вообще не мило, когда тридцатилетний блондин с вьющимися волосами, покрывается неравномерными красными пятнами и не знает, что лучше: закрыть лицо руками, поднять тост, сказав что он красавчег или просто выйти и поржать с удовольствием. Так и не решив,что лучше, Марсель просто салютнул подругам бокалом. А в сторону Тин-Тин жестом показал нет не разрез на шее. Выстрел со сдуванием дымка тоже многое должен ей сказать. Какая уж теперь настороженность?! Да теперь ему стоит опасаться как минимум двух, а если у Би это гигант рядом не просто так, то целых трёх, и снова нет - гиганта лучше считать за полтора, тогда трёх с половиной мужика. Ну спасибо подррруги!

Через время был вручён подарок Моник.
- Прекрасные статуэтки, - похвалил Марсель. – Ты любишь фарфор? Я очень. Не знаю почему.
В этом меня даже отец не поддерживал. Только благодаря маме у меня не появился комплекс неполноценности и самооценка не упала. Она всегда говорила отцу: «Чем бы дитя не тешилось, лишь бы научилось разбираться в вине и еде».
Так что мой подарок тоже фарфоровый.

Улыбка жениха вполне могла успокоить Марселя, но время покажет.

Неспешно ужин подходил к концу.
Марсель не мог не спросить, у людей всегда должен быть выбор, а у женщин особенно:
- Моник, можно тебя проводить?- И чтобы девушка не посчитала, что он на что-то напрашивается, добавил: - Наши купе всё-равно по соседству.

...

Лиз Монтгомери:

На секунду Лиз показалось, что ее просьба все же нелепа, и не стоило этого делать, но тут же выяснилось, что у мистера Шармы просто несколько своеобразный юмор, потому что он улыбнулся, и они снова оказались в танцах. Он сказал, что некоторые вещи пришлось освоить по необходимости. Лиз не знала, насколько к этой необходимости относились танцы, но их Шах явно освоил виртуозно. Она, ни разу в жизни не танцевавшая фокстрот, в этот раз скользила по паркету так, словно делала это много раз и прекрасно знала все фигуры. Он просто вел, а она слушалась, что было одновременно и легко, поскольку она приняла это, и сложно, потому что слушаться не привыкла – все делала сама, и противостоять чужой воле, особенно воле отца, вошло у нее в привычку. Сейчас же, во время танца, это была какая-то другая, новая Лиз. Она скользила по полу кошачьими шагами, поворачивалась и кружилась, меняла шаги, улавливая ритм танца, абсолютно растворяясь в этом ритме и музыке и – слушаясь партнера, а он вел ее, не давая сбиться с шага, направляя и поправляя, потому что сначала она, безусловно, растерялась. Как это выглядело со стороны, Лиз не думала, она вообще не думала ни о чем – просто танцевала, повинуясь рукам, что держали, глазам, которые смотрели на нее, губам, которые улыбались. Они с Шахом словно танцевали вместе целую вечность, но так она не танцевала никогда раньше, было ощущение правильности происходящего и теплота внутри. Они не говорили друг с другом, но танец говорил громче слов. Музыка кончилась, но ее отпустили не сразу. Мистер Шарма поцеловал ее руку, поблагодарил за танец и сказал: «До завтра!». Что это было – элегантная вежливость или нечто большее, Лиз решила не думать. Она подумает об этом завтра, как ее любимая героиня. Только вот ноги вдруг перестали держать, спина ощутимо заболела, и девушка опустилась за чей-то столик, постаравшись не показать, что ей не очень.
– Тебе нехорошо? – раздался тихий голос рядом. Лиз подняла глаза – Аманда, тетушка Оливера, с которой они плавали по Сене, и чье общество Лиз так понравилось.
– Все в порядке, – сорвалось с губ привычное, а потом Лиз все же сказала, – я упала в башне, просто пересчитала задним фасадом ступени последнего пролета.
– Ох, ничего себе, – на лице собеседнице было явное сочувствие – не дежурное, искреннее. – И как же ты?
– Обезболивающий пластырь, таблетки, – слегка пожала плечами Лиз, – только пластырь кончился, завтра надо посетить аптеку. На ночь попробую йодом сеточку, чтоб не разболелось, правда, самой сложновато, жаль, глаза на спине не предусмотрены, – она снова улыбнулась.
– Помочь?
– Буду рада.
Тут Габриэла вышла со своим сюрпризом с черным ящиком, и Лиз снова взялась за камеру. Передышка кончилась, и никто не должен знать, что и у нее бывают минуты слабости. Это лишнее.
А потом Аманда увела ее в купе, подождала, пока Лиз примет душ и переоденется в пижаму, уложила ее на живот, а дальше Лиз долго хихикала – было щекотно и немного холодно. Но и Аманда улыбалась, и улыбка эта была легкой, искристой и одновременно слегка коварной.
– Эй, что ты там рисуешь?
– Я пишу.
– Что-о-о-о?
– Не скажу. Лежи, тебе нельзя вставать. Завтра посмотришь в зеркало.
– До завтра все выветрится.
– Значит, выветрится.
Аманда закончила с йодом, выбросила ватную палочку, закрыла пузырек.
– Доброй ночи, и не вставай до завтра.
– Не буду, – пообещала Лиз и действительно не встала, правда, заснуть не могла еще долго, слишком насыщенным был день. «До завтра значит до завтра, а завтра будет новый день, они приедут в Венецию, потом свадьба, потом…», – что будет потом, Лиз решила не загадывать.

всем спасибо за игру

...

Моника Уолтер:

Моника выслушала объяснение Марселя про подруг, отмечая, что говорил он без пошлости, без оправданий, ну или тщательно контролировал свои эмоции. Ей было интересно наблюдать за самим Марселем: как он смотрит на девчонок из "банды". Это было необычно. И, пожалуй, честно. Но комментировать не стала, в ее голове все равно такая дружба не укладывалась. Будь Марсель ее парнем, она бы жутко ревновала, она была в этом уверена. Но хотя бы не все друзья Жаклин были мужского пола.
Моника конечно не знала, как Марсель танцует, но больше в этой ситуации переживала за его ноги, а не за свои. Все таки на такой непривычной высоте, она чувствовала себя не столь уверенно.
- Если бы я думала по другому, мы бы не танцевали, - улыбнулась Моника, стараясь не опускать взгляд вниз, делая очередной поворот в танце. Туфли действительно были неудобными: узкие, неустойчивые и высокие, созданные скорее для красоты, чем для движения. Полностью положившись на Марселя, Моника отпустила контроль, позволяя ему вести, впрочем как и положено делать мужчине. И у него отлично получалось. Руки Марселя крепко удерживали ее, не позволяя сбиться. Она просто двигалась, удивляясь, как ловко он обходит тесноту вагона, делает повороты и пируэты. 
Когда музыка закончилась, Марсель проводил её на место. Ноги гудели, но лицо сохраняло вежливую улыбку. Моника не собиралась признаваться, что с радостью сняла бы туфли прямо сейчас.
Дальше ужин продолжился и Габи  начала доставать подарки из черного ящика, они были очень разнообразными. Первым на свет достали подарок Жюстин, увидев его, сначала рассмеялась Габи, потом от ее комментариев некоторые гости, а сама Жаклин невозмутимо заявляла, что они «воссоздают исторический контекст». Моника кинула взгляд на фото, где Марсель в хитоне стоял между двумя античными богинями, и тут же отвернулась. Сделала глоток шампанского, скрывая за этим действием свое смущение. Она не знала, может быть все дело было в английской чопорности, а может только в ней самой. Но ни фото, ни то что его показали всем гостям не казалось ей смешным. Фото на ее взгляд было слишком личным, не для всех, а для той дружной компании, которая когда-то разделила этот момент, и не следовало делать его достоянием общественности.
Когда Марсель салютнул подругам бокалом и сделал в сторону Жюстин какой-то загадочный жест, Моника только покачала головой. Она не поняла всех тонкостей французской легкомысленности, но весело ей не было.
Потом вручили её подарок — статуэтки. Тут уже сама Моника окунулась в воспоминания по их покупки.

- Спасибо, не могу сказать , что я прям его люблю во всех его проявления. Но многие вещи из него мне нравятся. Различные фигурки из фарфора - моя слабость.
Ужин потихоньку подходил к концу, многие гости еще отдыхали, танцевали и беседовали с друг другом, но сама Моника уже собиралась уходить. 
 Она посмотрела на него спокойно. Без кокетства, без приглашения, без обещаний.
— Хорошо, — ответила Моника. —Если, конечно, это тебя не затруднит.
Они дошли до её двери, Моника положила ладонь на ручку и прежде чем скрыться в купе сказала:
— Спокойной ночи, Марсель. До завтра. И спасибо за танец. 
Она вошла в купе, закрыла дверь и только тогда позволила себе выдохнуть и сделать то, о чём мечтала последнюю половину ужина. Села на полку, стянула туфли с уставших, напряжённых ног и выбросила их в мусор. Без сожаления, без драмы. Просто знала: больше она их не наденет! Никогда! А на свадьбу купит новые. Уже завтра. И пусть они только попробуют быть неудобными.

...

Каспиан Росс:

- Закопаю его где-нибудь в этом поезде, - пообещал Каспиан. - В горшке с фикусом. И если кто-нибудь когда-нибудь там и найдёт, то никогда не узнает, чей он. Но как шикарно будет тот фикус в это время цвести, - Каспиан даже присвистнул, представляя цветочки в стиле того, что сейчас было надето на Габриэль.

- Легко, - отмахнулся он. - У меня же нет невесты, требующей моего тотального внимания!
Очень-очень тотального и единоличного. Каспиан только надеялся, что после женитьбы, когда молодые вволю насладятся друг другом и прелестями семейной жизни, Оливер вернётся в строй и будет появляться в мужских клубах, на теннисе или гольфе, в бар ходить с друзьями хотя бы иногда будет.
Ох уж эта семейная жизнь, в ней теряются самые лучшие из них! Впору самому... Не-е-е-ет, это Каспиан загнул, он до такого ещё не дозрел!

Каспиан тоже захохотал в ответ.
- Ана, дорогая, - он насмешливо смотрел на неё. - Открою тебе невеликую тайну: в мужских компаниях не дают друг другу прозвища, которые льстят. Скорее, наоборот. И моё было бы не Златоуст, а какое-нибудь Трепло. Такая вот она, суровая мужская дружба.

Он ещё пофланировал между гостями, посмотрел на раздачу памятных подарков - какие-то были милыми, какие-то - забавными. Потанцевал почти со всеми с девушками. Подивился необычной, похоже, именно что паре - двухметрового великана Свена и невысокой, хрупкой Беатрис. Баскетболисту и скрипачке. Что между ними может быть общего? Вернее, как надолго?
Пару раз он заметил Шаха в танце с Лиз, но их как пару ему не пришло в голову воспринимать. Шаху сколько? Около сорока же? Не по зубам он юной Лиз.
Хизер что-то увлечённо обсуждала с Амандой, попивая вино, Ноа вился вокруг Габриэль, Марсель как будто бы окучивал Монику. Каспиан поприсматривался к ним, вдруг бы его соотечественнице было неприятно это внимание и стоило бы вмешаться и увести её? Но нет, там всё было нормально.

И хотя их ещё ждёт непосредственно сама свадьба, но это необычное, но приятное путешествие, подарившее хорошие воспоминания, всё-таки заканчивается. Ему не было грустно, мужчины всё же не отличаются такой сентиментальностью, как женщины. Он просто мысленно поставил галочку "классно" на нескольких днях в календаре своей жизни. И надеялся, что таких галочек будет ещё очень много.

...

Ноа Уинтерботтом:

Я проводил Габриэль обратно к столу и вернулся на свое место. Ее на удивление мягкий взгляд встретился с моим. Она улыбнулась. Просто улыбнулась, и этого оказалось достаточно для того, чтобы мне захотелось впиться в ее губы поцелуем и одновременно разозлиться на себя за это.
Но пора было выполнять прямые обязанности. Легким стуком ножа о ножку бокала я привлек внимание гостей.
Разговоры за столами стихли, и десятки глаз устремились на меня. В привычной стихии отельера и главного зачинщика я чувствовал себя абсолютно уверенно.
- Леди и джентльмены, - начал я, оглядывая столы. - Завтра утром мы прибудем в Венецию. И, думаю, самое время признать очевидное: шесть дней оказались слишком коротким сроком для такого количества приключений.
По залу прошел смешок.
- Мы успели увидеть несколько прекрасных городов, проехать через Альпы и Тоскану, потеряться, найтись, несколько раз испытать терпение друг друга и, к счастью, не потерять ни одного гостя окончательно, - я сделал короткую паузу. - Хотя некоторые из вас пытались усложнить задачу.
На этот раз смех оказался громче.
- Но если серьезно, я хочу поблагодарить вас всех. За компанию, за настроение, за способность превращать даже совершенно обычный день в историю, которую потом хочется рассказывать. И отдельно - экипаж The Continental. За то, что все эти шесть дней поезд шел туда, куда должен был идти, несмотря на все наши попытки сделать вид, что расписание - понятие довольно условное.
Я поднял бокал выше, чувствуя, как по залу растекается почти осязаемая волна единения.
- И, конечно, за Оливера и Жаклин, - я посмотрел на молодоженов. - Пусть их общее путешествие будет гораздо длиннее этого. Пусть в нем будет достаточно приключений, чтобы никогда не стало скучно, и достаточно спокойных дней, чтобы было что вспомнить после них. И главное, станьте друг для друга человеком, с которым хочется делить первые и последние станции.
Я перевел взгляд на гостей.
- За молодоженов. За The Continental. И за то, чтобы то, что случилось с нами за эти шесть дней, не осталось просто воспоминанием о поездке.
Вокруг зазвенели бокалы.
- За Оливера и Жаклин!
Я сделал глоток и поставил бокал на стол.
Аплодисменты быстро перешли в разговоры, а музыка снова стала громче. Гости начали подниматься с мест, заполняя пространство для танцев.
Я уже собирался сесть, когда увидел, что Оливер снова вывел Жаклин в круг танцующих. Они двигались медленно, почти не обращая внимания на остальных. Оливер что-то сказал ей, она рассмеялась и прижалась к нему ближе.
Я невольно улыбнулся и не стал садиться. Пересек вагон уверенным шагом и тронул жениха за плечо.
Встретив его удивленный, но понимающий взгляд, широко улыбнулся:
- Оливер, друг мой, ты уже получил самую красивую женщину этого поезда в жены. Позволь мне хотя бы один раз забрать ее на паркет до того, как она станет замужней дамой.
- На один танец.
Жаклин рассмеялась, а Оливер уступил мне место.
- А тебе можно доверять, Ноа?
- У тебя есть прекрасная возможность это проверить.
Я подхватил невесту за талию, увлекая в плавный, пружинистый ритм классического фокстрота. Мы не стремились соблюдать рисунок идеально: широкий шаг вперед, приставной, мягкое скольжение в мерном ритме музыки.
Жаклин была достаточно близко, чтобы я различил запах белых цветов и радости. Глядя в ее лицо, я отчетливо видел каждую ресницу, трепещущую на щеке, и улыбку, которую она послала Оливеру, встретившись с ним глазами. Она буквально излучала счастье и уверенность.
Жаклин подняла на меня улыбающиеся голубые глаза, но я видел перед собой другие - карие, всего несколько минут назад смотревшие на меня с тем же доверием, с каким сейчас Жаклин смотрела на Оливера.
Я подавил желание обернуться и посмотреть на Габи. И улыбнулся - легко, пряча за идеальным фасадом главного менеджера ненужные сейчас мысли.
Вокруг шумел праздник, мелькали лица гостей, в свете свечей на столах сверкал хрусталь бокалов.
Мы легко лавировали между другими парами на площадке. Без неловкости, дрожи в пальцах или попытки понять, что творится в голове другого. На этот раз никаких вызовов, скрытых смыслов и игры на публику. Просто танец с невестой моего лучшего друга.
Хотя, конечно, даже здесь я не удержался.
- Только не говори Оливеру, - тихо произнес я, ведя Жаклин в поворот, - но ты танцуешь лучше него.
Она рассмеялась мне в плечо.
- Я обязательно ему скажу.
- Тогда я отказываюсь от своих слов.
Я открыто улыбнулся и увидел, как Габриэль, провожает нас задумчивым, чуть ревнивым взглядом.
Мелодия плавно пошла на спад, растворяясь в мягких аккордах клавишных. Я сделал завершающий шаг, придерживая Жаклин за талию; она изящно приставила ногу, почти театрально выпрямившись. Ох уж эта привычка позировать.
Я проводил невесту к ее рыжему выбору и вернулся к своему месту. Как оказалось, как раз вовремя.

Я сразу понял, о чем она. За эти дни я пару раз видел, как в этот бокс клали вещи, которые должны были пережить эту поездку, и через десять или двадцать лет вернуть человеку конкретный вечер - его запах, голоса, случайные фразы.
Габриэль говорила, объясняя правила этой маленькой церемонии, а я слушал вполуха. Моя рука сама собой коснулась конверта во внутреннем кармане пиджака.
Я написал это письмо для Оливера. Не для гостей, не для Жаклин, и уж точно не для того, чтобы однажды кто-нибудь достал его на семейном ужине и прочитал вслух какую-нибудь особенно позорную историю из наших подростковых лет. Там были воспоминания о нашем знакомстве, смешных и дебильных выходках, мелких ссорах и попытке приударить за одной и той же девчонкой, которая в итоге не дала ни тому, ни другому (пусть он и дальше так думает). Некоторые истории стали смешными только с годами, хотя в момент их появления смешными не казались вообще. Слова и фразы, рожденные из ситуаций, в которых мы побывали, и понятные только нам двоим. Пара вещей, о которых я никогда не стал бы рассказывать за столом. Поэтому я не был уверен, стоит ли отдавать письмо. Но раз уж написал, надо отдать.
Черный бокс стоял перед Габриэль, она открыла крышку и бросила на меня лукавый взгляд.

Я достал конверт из внутреннего кармана и на секунду задержал его в руке. На лицевой стороне было написано: «Оливер».
Ну что ж, мелкий, похоже, тебе все-таки придется узнать, каким я тебя помню.
Я подошел к Габриэль.
- Наши секреты тоже касаются только нас, - сказал я и, подняв конверт, показал его молодоженам. - Уэсткотт, будь мужиком и никому не рассказывай!
Я положил конверт поверх остальных подарков.

...

Оливер Уэсткотт:

Через два дня

Поезд прибыл в Венецию. Путешествие подходило к концу, и впереди нас ждало самое главное — свадьба. Все наши гости разъехались по заранее заказанным отелям, а мы с Жаклин отправились каждый в свой. Да-да, именно так. Не просто по разным номерам! А по разным отелям!
Разумеется, это была идея моей будущей жены. Жаклин вдруг решила, что раз уж мы затеяли настоящую свадьбу, то следует соблюсти и все полагающиеся традиции. В частности, жених не должен видеть невесту до самой церемонии. Я, конечно, возмутился. В конце концов, платье для неё выбирал я сам! Так чего ради теперь изображать, что я якобы понятия не имею, как будет выглядеть моя собственная невеста?

Но Жаклин нашлась что ответить. Мол, платье я, конечно, выбрал, но ведь она в нём ещё не появлялась передо мной. А вдруг там что-нибудь не так? Вдруг она собирается надеть совсем не то, что я выбрал? (На этот довод я, признаться, несколько опешил). И вообще, традиции есть традиции, нечего их нарушать.
Спорить с ней было совершенно бесполезно. Да и было в этом её упрямстве что-то очаровательное. В конце концов, если ей так хотелось сохранить интригу до последнего момента, я вполне могу потерпеть ещё несколько часов. Хотя, должен признаться, это ожидание давалось мне нелегко.

Впрочем, без дела я не сидел. В тот же день, когда мы прибыли в Венецию, я позвонил на виллу в Тоскане и распорядился подготовить дом к нашему приезду. Если Жаклин так загорелась идеей провести там медовый месяц, то я намеревался сделать всё, чтобы ей понравилось. Собственно, тут мне матушка по шее надавала. Мы встретились с ней за завтраком, и я обмолвился, что повезу жену в Тоскану. А на вопрос «а дом-то готов?» ответил, что он же всегда готов. Как матушка меня песочила, со школьных годов такой головомойки не получал. Досталось и за невнимание к будущей жене, и... за неуважение к людям, что на меня работают. Им и двух-то дней еле хватит, чтобы дом в порядок привести и припасы пополнить, а если я намеревался свалиться им на голову вообще без подготовки... Оказывается, приготовить виллу к медовому месяцу, это не только снять чехлы с мебели и пыль вытереть. Но я же не знал! Один только бассейн, оказывается, наполнять нужно сутки минимум. Короче — я «ничего не понимаю в хозяйстве» и мне «давно уже пора жениться». Ну так я и работаю над этим.

Церемонию мы решили провести в соборе Святого Марка. Величественный интерьер, цветы, музыка — самая идеальная свадьба, как мы её себе представляли. Ожидая начала церемонии, я заметил среди гостей отца. Мы обменялись короткими взглядами. Я вежливо поклонился, он ответил тем же, и на этом наше общение закончилось. Что ж, спасибо хотя бы за то, что приехал. Не стану утверждать, будто его присутствие доставляло мне особую радость, но всё-таки это была моя свадьба, и я не собирался портить себе настроение из-за старых разногласий. Совсем иначе я встретил мать. Она подошла ко мне, обняла и поцеловала. Я ответил тем же, знал, что она искренне рада за меня.

Ноа, разумеется, не мог упустить возможности подпустить пару шпилек.
— Мелкий, а ты уверен, что твоя невеста не опоздает? — поинтересовался он с самым невинным видом, стоя рядом со мной.
— Жаклин вполне способна опоздать куда угодно, — ответил я. — Но только не сегодня.
— Вот прямо-таки уверен?
— Абсолютно.
И я действительно был уверен. В такой день она не могла опоздать. И когда, наконец, пробил назначенный час и двери собора распахнулись, появилась она. Я замер, сердце пропустило удар. Она была прекрасна. Нет, даже не так. Она была ослепительна! И всё моё обычное красноречие куда-то испарилось. Я только смотрел на неё, забыв обо всём на свете, и, кажется, даже на мгновение перестал дышать.
А ведь я возмущался её желанием соблюсти традицию и не показываться мне до церемонии. Теперь же был готов признать, что она оказалась совершенно права. Этот момент стоил того, чтобы ждать.
Моя Жаклин.

— Возлюбленные братья и сёстры!

Голос священника разнёсся под высокими сводами собора. Он говорил о любви, о верности и о союзе двух людей, которые решили разделить друг с другом свою жизнь. О том, что брак — это не только радость и счастье, но и ответственность, взаимное уважение и готовность быть рядом не только в светлые, но и в трудные времена.
Я слушал, держа Жаклин за руку, и мысленно подгонял священника. Мне не терпелось, чтобы он поскорее перешёл к той части церемонии, ради которой мы все здесь собрались.

Наконец настал момент обмена кольцами. Я взял кольцо и надел его на палец Жаклин. Руки у меня, кажется, даже слегка дрогнули. Влюблённый мальчишка. Но в этот момент мне было совершенно не до смеха. Я смотрел на неё и с удивительной ясностью осознавал, что вот оно — происходит то, о чём я мечтал. Глядя ей в глаза, я произнёс положенные слова. И еле дождавшись разрешения поцеловать невесту, сгрёб Жаклин в охапку... Через несколько минут священник стал неодобрительно покашливать, а среди гостей раздались подбадривающие смешки. Пусть смотрят и завидуют.
— Не дождусь брачной ночи! — прошептал я, когда мы отстранились друг от друга. Жаклин сверкнула глазами, её лицо горело румянцем. И судя по её обещающему взгляду, мне ещё предстояло за это ответить.

Когда мы наконец вышли из собора, Венеция встретила нас ярким светом и шумом улицы. Я обнимал Жаклин за талию, посмотрел на неё и думал, что, пожалуй, никогда ещё не был настолько счастлив. Всё, что происходило до этого дня, теперь казалось лишь дорогой, которая привела меня к ней. Теперь она была моей женой. И, если уж я поймал такую жар-птицу, то не упущу теперь ни за что.

И жили они долго и счастливо...

...

Габриэль Арно:

В жизни каждого бывают моменты, когда следует броситься в пропасть, чтобы, наконец, убедиться в том, что всегда умел летать.


Когда Ноа положил конверт к подаркам, Габриэль поджала губы, будто пыталась удержать улыбку, но та всё равно прорывалась сквозь эту нарочную строгость.
— Так нечестно, Уинтерботтом, — она журила его, но глаза смеялись, искрились, выдавая каждую её мысль раньше, чем та успевала оформиться в слова. — Тут засветился даже Марсель с полуголым задом. А ты… ты просто конверт. Будто прячешься за бумагой.
Но он лишь хмыкнул, покачал головой и снова улыбнулся — той самой улыбкой, от которой у неё внутри всё переворачивалось, будто кто-то тихо трогал струны, о существовании которых она и не подозревала.
Позже, когда шум вокруг стал чуть тише, она подошла ближе, тихо, будто боялась спугнуть этот редкий момент, когда между ними не было ни ролей, ни светских масок.
— Ты сам написал? — спросила она, глядя ему прямо в лицо, туда, за эту маску светского льва, туда, где прятался настоящий Ноа.
— Собственной рукой, — ответил он, и в этот момент Габи даже показалось, что он немного смутился. Ноа! Смущённый! Невероятно! И так мило одновременно, что у неё в груди что-то сладко сжалось, а потом разлилось теплом по всему телу. Она даже не стала наседать и требовать вскрытия конверта, не хотела разрушать это хрупкое ощущение: будто ей подарили кусочек его настоящего.
— А ты, оказывается, сентиментальный человек, Ноа, — на этот раз её улыбка была полна тепла и тех чувств, которые не хочется прятать, которые хочется выставить напоказ, как самое дорогое сокровище.
— Тебе кажется.
— Не думаю.
Он ничего не ответил, но, кажется, и этот раунд Габи выиграла. По крайней мере, у неё чётко закрепилось внутри это самое ощущение, что ей удалось заглянуть туда, где он настоящий, без брони, без остроумных реплик, без этой вечной игры. И от этого ей хотелось одновременно смеяться и плакать — от счастья, что она это увидела, и от страха, что это видение может исчезнуть, как утренний туман.
Подарки вызвали смех у большинства гостей, чего, собственно, Габриэль и хотела: эти эмоции молодые оставят с собой навсегда, как маленькие якоря, на которых будет держаться их общая история.
Вечеринка продолжалась, а Габриэль внезапно улыбнулась, вспоминая фокстрот Ноа с невестой.
Он решил испытать предел её терпения? Тогда надо было выбрать кого-то другого. Кого-то из тех девушек, которые смотрели на него голодными глазами, будто он был желанным призом. Джеки мало того, что была сосредоточена на своём будущем муже, так ещё и не такие эскапады проходила вместе с Габи. Взять хоть тот раз после закрытой вечеринки, устроенной Moët & Hennessy: тогда они отправились домой к Габриэль всей бандой, вот только, как всегда, только самые стойкие остались танцевать танго втроём до рассвета. Дотанцевались, что уснули в одной кровати, сбившись в кучу.
После танцев и подарков был ужин, потом ещё танцы. Гости веселились, а Габи с каждой минутой чувствовала, что всё труднее дышать, словно она всё выше поднимается в горы, где воздух становится тоньше, а каждый вдох даётся с усилием. Часы уже показывали второй час ночи, некоторые из гостей уже покинули вагон‑ресторан, рассчитав по‑умному, что завтра будет не менее бурный день.
Она посмотрела на мужчину рядом, ощущая, как всё тело вибрирует даже от простого присутствия рядом с Ноа: от аромата его парфюма, нагретого телом и смешавшегося с его собственным запахом, от почти невидимой улыбки на губах, которую она, тем не менее, явно считывала в серебре его глаз. К чему притворяться, когда она хочет ощутить все те потрясающие вещи, которые он творит с ней и её телом? Мадемуазель Арно почувствовала, как сперва загорелись уши, а после и лицо, и шея, будто по коже пробежал невидимый огонь.
Она слишком резко поднялась из‑за стола, вызвав вопросительно поднятую бровь Ноа, но не говорить же ему, что ей стало нестерпимо находиться так близко и не касаться его, что каждое его движение отзывалось в ней дрожью предвкушения, которую невозможно было скрыть. Качнув головой, Габриэль прихватила свою сумочку и направилась к выходу из ресторана. Но не в сторону своего вагона, а в другую — в бар The Observatory, где сейчас не должно было быть много народа.
Так и есть: лишь персонал, который, едва она открыла дверь, вытянулся по стойке смирно.
— Здесь можно курить? — бросила Габи, подходя к стойке, и голос её прозвучал чуть резче, чем хотелось, будто она пыталась спрятаться за этой резкостью.
— Да, мисс, — проговорил стюард, моментально поставив перед ней пепельницу.
Она еле прикурила: зажигалка перестала работать, как назло, а может быть, это были лишь её дрожащие пальцы. И здесь, где играла пусть и тихо, но совсем не ретро‑музыка, Габриэль выдохнула, казалось, вместе с дымом часть напряжения, которое копилось в ней весь вечер, всю эту неделю, может быть, даже весь год.
— Дорогая, — в дверях стояла Жаклин. Она не улыбалась. Наоборот, красивые брови невесты сошлись на переносице, выдавая её беспокойство.
— Я в порядке, — машинально ответила Габриэль, привычно надевая маску «со мной всё хорошо».
Да, эти слова — величайшая в мире ложь, и Джеки лишь покачала головой, не собираясь верить этому.
— Я же не слепая, — она взмахнула рукой, обводя Габи взглядом, который видел насквозь. — Это платье на грани фола, красная помада, взгляд, в котором вызов всем и каждому. Что случилось?
— Джекс, кажется, я… — она судорожно затянулась и потом выпустила между губами струйку дыма, будто пытаясь спрятать за ней свои слова. — Кажется, я влюбилась…
— О, милая, — Жаклин обняла её рукой за плечи, крепко, по‑дружески, так, что Габриэль почувствовала, как внутри что-то расслабляется, будто кто‑то снял невидимый корсет. — А он?
— Я не знаю, — Габриэль почувствовала, что глаза защипало, и поспешно моргнула, чтобы не дать слезам пролиться. — Моментами мне кажется, что он тоже, а потом он говорит или делает что‑то, и я понимаю, что придумала себе всё. Чёрт! Джеки, этого не должно было случиться.
— Ну, знаешь, я тоже не думала, что выйду завтра замуж за Оливера Уэсткотта. Но видишь, как всё повернулось?
— Ты ведь любишь его?
— Да, — просто ответила Джеки, и в этом «да» было столько спокойствия, столько уверенности, что Габриэль вдруг позавидовала ей — этой ясности, этому знанию, что ты на своём месте.
И они обе замолчали, мысленно поражаясь насмешке судьбы и тому, как эта самая судьба все планы резко изменила, перекроила их маршруты, перепутала линии и вывела на новые дороги, которых раньше не было на картах.
Габриэль докурила, потушила сигарету и повернулась к бармену.
— Налей нам выпить что‑нибудь такое, чтобы вскружило голову, но не сильно плохо было утром.
— Как насчёт «Беллини»? — предложил он.
— Я только за! «Беллини» по пути в Венецию — это стиль!
— Идеально, — Габриэль обняла подругу, чувствуя, что Жаклин своим появлением словно согрела её изнутри, как солнышко, пробившееся сквозь тучи. В их мире такая дружба — редкость, но тем ценнее она становится спустя годы, когда понимаешь, что есть кто‑то, кто знает тебя настоящую, со всеми твоими слабостями, глупостями и страхами, и всё равно остаётся рядом.
Когда в ход пошло уже по третьему «Беллини», заглянул Оливер и забрал невесту. Но Джеки успела на прощание шепнуть: «Я верю, что всё будет хорошо».
Габриэль не стала спорить, как не стала и убеждать себя в том, что после свадьбы подруги их с Ноа отношения продолжатся. Но, чёрт возьми, сейчас ей хотелось именно этого: погулять на свадьбе, а потом просто гулять по самой Венеции, не спешить. Так же ей не хотелось возвращаться туда, где улыбка всегда дежурная, где люди играют и лгут, чтобы казаться лучше, чем есть, — в мир блеска, роскоши и денег, жестокий и беспощадный.
Уинтерботтом показал, что можно найти в Болонье венецианский канал, пусть и только через окошко, что можно просто носиться по холмам Тосканы, забыв о том, что надо выглядеть идеально. Он показал, что легко может слепить чашку из глины, хотя она могла поспорить на свою сумочку от Hermès, что он до этого никогда не лепил на гончарном круге ничего. Маленькие авантюры, в которых и была настоящая жизнь.
Слеза всё‑таки скатилась по её щеке, но Габи быстро стёрла её, не желая, чтобы кто‑то видел эту слабость. Она потушила ещё одну сигарету и, допив свой коктейль, вернулась обратно в ресторан. К этому моменту тут почти никого не осталось. Уже без пяти минут молодожёны покинули праздник. Подойдя к тому самому столику, за которым провела этот вечер, Габи забрала свой телефон и ключ от купе.
— Станцуем? — раздался над ухом насмешливый голос, от которого она подпрыгнула, будто её ударило током. А мужские пальцы коснулись спины. Вроде бы невинный жест, но не для неё. И не для него.
— Сейчас? Здесь? — она вскинула бровь, стараясь сохранить внешнюю сдержанность, хотя внутри каждой клеточкой потянулась к нему, как цветок к солнцу.
— Да, сейчас, и нет, не здесь, — Ноа окинул её взглядом, в котором было столько тепла, что ей захотелось закрыть глаза и просто впитывать его. — Где ты была столько времени?
— Мы с Жаклин пили в баре. Только две девочки, — добавила она, совсем не к месту, будто хотела подчеркнуть, что ничего не было, хотя дело было совсем не в этом. — Завтра Джеки уже станет мадам.
— Пойдём, я провожу тебя до купе, пока ты снова не заблудилась где‑то и не напилась, — произнёс он с нарочитой строгостью, но в глазах плясали смешинки, и от этого у неё защемило сердце.
Вежливое и заботливое предложение шафера к подружке невесты. Если бы не глаза. Если бы не воздух, который буквально искрил между ними, будто в нём скопилось столько электричества, что достаточно было одной искры. Габи боялась, что если разомкнёт губы, то скажет просто, что хочет его, при всех оставшихся гостях, поэтому она лишь кивнула и направилась вон из «Сиенны», всем телом чувствуя мужчину рядом. Ему даже не нужно было дотрагиваться, чтобы Габриэль сходила с ума от желания, от напряжения, от этой сладкой муки, которая становилась почти невыносимой.
Восьмой вагон. Дверь первого купе, второго, третьего… Она даже сделать шаг не успела к своему купе, как Ноа обхватил рукой её талию, почти занося в своё купе. Едва лишь дверь закрылась, они набросились друг на друга с дикой потребностью оказаться как можно ближе, сминая губы в жадных поцелуях, отдавая своё дыхание друг другу, будто боялись, что если остановятся хоть на секунду, этот момент исчезнет, растворится, как сладостный сон.

...

Ноа Уинтерботтом:

Венеция. 2 октября

Утро венчания началось с запаха воды, криков чаек и настойчивого стука в дверь моего номера вместо привычного стука колес The Continental.
Я откинул одеяло, глянул на часы – едва перевалило за семь – и натянул брюки. На пороге стояла Марси Блум собственной персоной. Легендарная свадебная распорядительница выглядела так, будто не спала двое суток, руководя парадом планет. В ее руках планшет с таймингами выглядел как неоправдавшаяся последняя надежда.
- Мистер Уинтерботтом, - начала Марси без предисловий. – У нас проблемы.
Я посмотрел на Марси, спрашивая себя, когда «не лезьте не в свое дело» вдруг превратилось в «нас».
- Чтоб вы знали, итальянская логистика – это ад.
- Да нет, миссис Блум, просто итальянская dolce vita не совпадает по таймингу с американским расписанием.
Возможно, Жаклин стоило нанять европейского устроителя свадеб, а не приглашать командовать американку с замашками диктатора в итальянскую католическую базилику XII века.
- У нас гондолы с цветами застряли на канале из-за столкновения катера с вапоретто, а приехавший и Нью-Йорка фотограф не может из-за желудочного расстройства выехать с Лидо, куда он вчера после обеда поехал повеселиться. Если через час цветы не будут в соборе Сан-Марко и мы не найдем замену фотографу, я отдам вас, мистер Уинтерботтом, на растерзание разъяренной Жаклин!
- Креветки были несвежие? – хмыкнул я, опираясь плечом о косяк.
Забрав у нее планшет, я бегло оценил масштаб бедствия. Профессиональный интерес мгновенно вытеснил остатки сна.
- Дышите, Марси, вдох-выдох, - мягко, но уверенно сказал я. – Цветы переправим по альтернативному пути, по каналу через Сан-Поло. Я договорился об этом варианте на всякий случай вчера с местной мариной. Как раз когда вы посоветовали мне заниматься моими делами. Насчет фотографа – у меня в записной книжке есть номер телефона отличного парня из местных, он как-то снимал для Vogue Italia. Я наберу ему прямо сейчас. Идите к невесте, успокойте Жаклин. Венеция сегодня подчинится нам, а не наоборот.
Марси смерила меня долгим взглядом, в котором читались одновременно раздражение и облегчение, кивнула и исчезла из моего поля зрения.
Один фронт был закрыт.

Сделав звонки и приведя себя в порядок, я, как шафер, решил начать с самого важного: убедиться, что все уже проснулись.
Первым делом я постучал в соседний номер к Каспиану. Тишина.
Я постучал громче:
- Касп?
Тишина. Я открыл дверь и обнаружил Каспиана в кровати.
- Подъем, Росс!
Он едва заметно поморщился.
- Касп, сегодня свадьба.
Из-под одеяла донеслось невнятное:
- Проваливай, Уинтерботтом.
- Вставай.
Я рывком сдернул с него одеяло и отдернул штору. В комнату ворвался утренний венецианский свет.
- Черт тебя возьми! Убийца! – возмутился Касп, дергая за край простыни, чтобы прикрыть голый зад.
- Я предпочитаю «шафер». Вставай, тебе говорю!
Оставив его приходить в сознание самостоятельно, я двинулся дальше.
Свен оказался единственным, кто проснулся раньше меня. Из-за приоткрытой двери доносился ритмичный шум. Я заглянул внутрь и обнаружил его за тренировкой. Судя по раскрасневшемуся лицу и разогретым плечам, он занимался уже час или около того.
- Ого! Судя по твоему виду, ты в одиночку толкнул поезд в гору, - сказал я, прислонившись плечом к косяку.
- Доброе утро, - обернулся Свен.
- Доброе, – я покачал головой. – Сегодня свадьба. Чем не повод пропустить тренировку?
- Я рано проснулся.
- А вообще спал? – Я не мог упустить шанс подколоть его после того, как он все шестидневное путешествие проходил тенью за маленькой скрипачкой. – Если еще не позавтракал, присоединяйся к нам.
Я закрыл дверь и шагнул к номеру напротив.
Шах открыл через несколько секунд после того, как я постучал, с мокрыми волосами и полотенцем, обернутым вокруг бедер.
Он моментально понял, зачем я его потревожил.
- Похвально, Уинтерботтом, но я всегда точен. Можешь исключить меня из списка своих дел.
- Я же еще ничего не сказал.
- И это к лучшему, потому что все сказанное тобой я использую против тебя.
- Это всего лишь моя работа, - весело крикнул я в закрывающуюся перед носом дверь. – Через двадцать минут завтрак.
- Я буду, – услышал я приглушенное за дверью.
Следующим был жених. Я вошел в его люкс без стука и застал Оливера в состоянии предсвадебного мандража. Его лицу не хватало красок, и он безуспешно пытался вставить запонку в манжету рубашки.
- Доброе утро, женитьба!
Оливер обернулся.
- Доброе.
В его голосе не было ни легкости, ни привычной уверенности.
Я сразу понял, что происходит, и прикрыл за собой дверь.
- О чем думаешь?
Оливер несколько секунд молчал.
- А если любовь пройдет?
Я скрестил руки на груди.
- Прекрасное начало дня венчания.
- Я серьезно, Ноа, - он провел рукой по волосам. – Может, все-таки стоило составить брачный контракт?
Я посмотрел на него.
- Ты всерьез собираешься обсуждать юридические последствия развода за несколько часов до венчания?
- Я пытаюсь понять, насколько все это… надежно.
- Совершенно не надежно.
- Ну, спасибо, - сказал он, уронив запонку на ковер.
Я молча прошел к мини-бару, достал бутылку охлажденного просекко, откупорил ее без единого звука и, налив два бокала, протянул один ему.
- Выпей, - скомандовал я. – Оливер, контракт не гарантирует долговечность любви, он только определяет, что произойдет с имуществом, если любовь пройдет.
- Да, все так, - Оливер в два глотка выпил просекко. – И отец уничтожит меня, если я потеряю немалую часть активов из-за «недальновидности и слепоты», как он называет мою любовь к Жаклин.
- Послушай, Олли. Сегодня тебе не нужно доказывать отцу, что ты достоин того, что оставил тебе дед. Сегодня тебе нужно жениться на женщине, которую ты выбрал. И которая выбрала тебя. Так что перестань слушать, что на этот счет думают другие.
- Знаешь, Ноа, иногда твоя самоуверенность пугает. Но спасибо.
- Я управляю пятизвездочным отелем, Оливер. Для меня почти любой кризис – лишь вопрос организации. А теперь давай сюда запонку. Нам через час нужно быть у причала.
Он хмыкнул.
- Вот теперь узнаю тебя, – сказал я, ловко застегивая запонку.
Оливер кивнул, благодаря за помощь.
- Думаешь, все пройдет гладко?
- Нет.
Он нахмурился.
- Оливер, это Венеция, свадьба, твоя очаровательно взбалмошная невеста, сотни гостей, среди которых твой и ее отец, Марси Блум в качестве полководца и я в роли шафера. Если все пройдет идеально, значит, завтра на нас рухнет небо.
Он рассмеялся по-настоящему.
- И каков твой план?
Я открыл дверь.
- Для начала – позавтракать и переодеться. Потом мы сядем в гондолу и отправимся к Сан-Марко.
- На гондоле?
Я посмотрел на него с самым серьезным видом.
- Нет, мы шесть дней ехали в Венецию, чтобы отправиться в церковь наземкой. – Я с укоризной покачал головой. – Конечно, на гондоле! Сегодня мы – властители морей!
- На гондоле, - хохотнул Оливер.
- Не придирайся к деталям.

Через некоторое время мы спустились к воде. Гондола ждала у причала – черная, узкая, совершенно не похожая ни на что сколько-нибудь нам привычное.
- Свен, ты первый, - кивнул я на гондолу. – Если ты выведешь ее из равновесия, я предпочитаю в этот момент быть на суше.
- Может, мне еще вас подсадить? – буркнул Свен, шагнув в гондолу.
- Спасибо, что предложил, - я беззастенчиво принял его шутливо протянутую руку и спрыгнул в гондолу.
Все расхохотались.
В какой-то момент мы с Марселем оказались на ногах и, поставив ноги на борта гондолы, изображали лихих мореплавателей, слегка раскачивая суденышко, в то время как Касп уговаривал гондольера уступить ему шест.
Когда мы прибыли к собору Сан-Марко, там уже рассаживались первые гости. Оставив Оливера на попечение Каспа и Свена, я отделился от группы и пошел к гостям. Поприветствовав всех знакомых и познакомившись с теми, кого не знал, через сорок минут я подошел к своему месту слева от алтаря.
- Марси сказала, что мы должны стоять здесь всю церемонию, - недовольно проворчал Каспиан.
- Марси американка, - сказал я беззлобно. – У нее и идеи соответствующие. Я поговорю с ней.
Когда я снова вернулся, вопрос был улажен, а Олли выглядел немного нервным, хоть и пытался это скрыть.
– Мелкий, а ты уверен, что твоя невеста не опоздает? – поинтересовался я с невинным видом, занимая место рядом с женихом.
– Жаклин вполне способна опоздать куда угодно, – ответил Уэсткотт. – Но только не сегодня.
– Вот прямо-таки уверен?
– Абсолютно.
- Правильно, - я хлопнул Оливера по плечу. – Для тебя худшее уже позади. А вот нам снова предстоит перестрелка взглядами и поиск тактики, как выиграть сражение, не проиграв войну, - я посмотрел на Каспа и Свена и жестом немного скорректировал нашу линию.
Скоро по другую сторону алтаря точно так же выстроятся три подружки невесты: Габи, Жюстин и Беатрис.
Когда двери в базилику закрыли, Оливер заметно напрягся. И, что скрывать, не только он.
А потом вместе с солнечным светом в собор хлынула музыка, и на пороге показалась Жаклин под руку с отцом.
Я бросил взгляд на Оливера и ровно через десять секунд протянул ему заранее подготовленную салфетку.

Церемония в соборе прошла как в лучших голливудских мелодрамах – с той лишь разницей, что вместо фальшивых слез умиления мы еле сдерживали ржач от комментариев Марселя, подогреваемых осуждающими взглядами священника.
Но когда отзвучали марши, а официальная часть сменилась бесконечным потоком просекко, садами виллы Пизани Моретта на Гранд-канале и музыкой, поезд окончательно тронулся – в переносном смысле.
Вечеринка стремительно покатилась по наклонной, и мы с радостью покатились следом. Из колонок грянули первые такты Pitbull – «I Know You Want Me», и этот мощный бит мгновенно перевернул атмосферу вечеринки.
- Это наш выход, - ухмыльнулся Свен, который к этому времени уже успел потерять пиджак, но сохранил трезвость и удивительную для своих внушительных размеров поворотливость.
Мы с Каспианом и Шахом переглянулись под взрыв хохота и одобрительных криков со стороны женской половины гостей.
- Я не понимаю, как вы меня в это втянули, - покачал головой Шах, расстегивая пиджак.
- Командный дух, Шарма, - подмигнул я, с улыбкой сбрасывая свой пиджак на спинку ближайшего стула и ослабляя галстук. – Подумаешь, попозоримся – здесь съемка запрещена, а завтра почти никто не вспомнит, что мы вообще это сделали.
В этот момент к нам присоединился Марсель, который явно ждал именно этого трека, чтобы продемонстрировать миру всю глубину своей французской харизмы.
И началось шоу. Наши движения были далеки от идеала – сказывались и алкоголь, и тот факт, что никто из нас не был профессиональным танцором, - но мы старались изо всех сил, вкладывая в каждое движение максимум энергии и самоиронии.
Свен отжигал с какой-то первобытной медвежьей грацией, умудряясь делать волны корпусом и при этом сохранять невозмутимый вид. Шах, несмотря на статус человека строгих правил, внезапно выдал серию ритмичных движений бедрами, словно всю жизнь преподавал латинские танцы, а не выступал перед судьями. Каспиан и Марсель пытались переплюнуть друг друга, а я просто прекрасно выглядел, подпевая Питбулю: «I know you want me! You know I want ya!»
Вокруг смеялись гости, девушки подбадривали, пританцовывая у края танцплощадки, а Оливер с Жаклин, сидевшие за главным столом, хлопали в ладоши. Я поймал взгляд Олли – в его глазах больше не было утренней тревоги, только счастье и легкое недоумение от того, что его шафер и друзья вытворяют на публике.
Я скользнул взглядом по лицам и нашел Габриэль. Она стояла с бокалом шампанского в руке, откинув голову назад, и искренне веселилась. Наверное, мы выглядели довольно нелепо, но зато это мгновение принадлежало нам целиком и полностью.

Позже, когда настал момент, которого ждали все подружки невесты, Жаклин встала в центре террасы, спиной к толпе девушек. В ее руках был букет – сложная конструкция из роз и цветочков помельче, которая стоила, вероятно, больше, чем моя первая машина.
- Готовы? – крикнула она.
Она замахнулась – букет взмыл в воздух, описав идеальную дугу над площадкой.
Девушки дружно взвизгнули, бросившись вперед и перекрывая друг другу обзор. Я стоял чуть в стороне, прислонившись спиной к каменной колонне и с легкой ухмылкой наблюдая за этой схваткой. Мой взгляд остановился на Габриэль, которая неожиданно решила участвовать в борьбе за букет невесты. Честно, я думал, что она встанет в стороне, с тем самым скептическим выражением лица, говорящим, что она считает происходящее милым, но бессмысленным фарсом.
В решающий момент она, не отрывая глаз от летящего букета, вытянула руки, сделала выпад в сторону и... поймала.
Толпа взорвалась восторженными криками. Лиз тут же направила на нее объектив камеры, а Жаклин захлопала в ладоши с видом триумфатора, который только что выиграл джекпот.
- Похоже, следующая свадьба будет во Франции, - заметил Каспиан, подходя ко мне с новым бокалом.
- А может, и нет, - сказал я, встретившись глазами с Габриэль. – Сегодня этот город принадлежит влюбленным и тем, кто достаточно смел, чтобы танцевать под Питбуля в смокингах.
Я оттолкнулся от колонны, позволив губам расползтись в самую самонадеянную улыбку из всех возможных. Медленно проложив путь через толпу, я остановился в шаге от Габи, наклонил голову и бросил так, чтобы услышала только она:
- Этот бросок сделал бы честь уайд-ресиверу ведущих команд НФЛ.
Габриэль подняла на меня взгляд, в котором смешались неверие и искра неподдельного веселья, а затем тихо выдохнула, глядя на цветы в своих руках:
- Уинтерботтом, я тебя убью.
- Не думаю, – я сделал глоток апероля, – ты же хочешь выйти за меня замуж.

...

Жаклин Дюпон:

Привет, мои старые-добрые (и не очень) наблюдатели!
Уж не знаю, что это за ужасные розы мне достались, но я исколола все пальцы!
Но, знаете, что?
Что-что… работа в саду неимоверно умиротворяет, вот попробуйте прикоснуться к вечному…
Прогуляйтесь по траве босиком, коснитесь ладонью шершавой коры деревьев, вдохните аромат поздних осенних цветов…
Я стала сентиментальной, да?
Так и мне уже далеко за…
Однако, это не отменяет роскошной вечеринки!
Ждите и дано будет вам!
Я обещаю, что мы выдадим ответный танец …
Мы уже с «девочками» приготовили, да.
Репетировали онлайн…
Это будет …. Мммм… «Танец маленьких утят», конечно же!
Ахахахах!
Ваша старушка Джеки)))


«Любить — это находить в счастье другого свое» (с.)

«Если хотите сохранить любовь, примите для себя, что в вашем союзе не будет ни главы, ни начальника... Пусть это будет партнерство равных личностей» (с.)

Жаклин поднялась и вытерла руки, испачканные в земле, о тряпку, заткнутую за пояс.
Оправила брюки цвета жженого сахара и голубую рубашку.
Она проделала хорошую работу. Следующей весной тут, под окнами их спальни, буйно зацветут розы. Белые, красные, розовые и чайные.
Да, Жаклин их полюбила. Ну что сделать, если в Англии «роза» - масштабный символ? Приходится что-то менять в себе. Да.

Жаклин, приложив ладонь козырьком, прикрывая глаза от теплого солнца, окинула взглядом клумбы, беседку, сложенную на манер этакого Стоунхэнджа с вездесущим американским барбекю, просторную лужайку для гольфа, которая упиралась своей изумрудной зеленью в глубокое осеннее небо в прожилках белых тонких перьевых облаков.
Сняла с лица паутинку.
Осень нынче выдалась на удивление теплой.

Жаклин улыбнулась, искренне и свободно, отчего в уголках глаз залегли морщинки, которые уже не скрыть, но они и не тяготят Джеки – это признак счастья, всех тех, улыбок, что цвели на ее лице.

Сегодня приедут их друзья. Это праздник в честь 20-й годовщины их с Оли свадьбы.
Это был непростой путь. Дорога длинной в бОльшую часть жизни, хоть, Жаклин никогда и не думала о возрасте и минувших днях, а уж, тем более, не думала с грустью.
А разве может быть иначе?
Они жили и живут «долго и счастливо»!
Жизнь там, за границей сказанного тогда в Венеции «да», существует.
И да, она была непростой.
Жаклин пришлось многое изменить в себе (ну, кроме, генерирования дичи, да и она, эта энергия планетарного масштаба, стала тише - бурная река улеглась в русло «простого человеческого счастья» и спокойно катит свои воды, обтачивая острые камни реальности, быта, работы, забот, решений, трудностей до блестящей гладкости и простоты).

Жаклин владеет галереей. Это так, для души. Собирает и выставляет работы известных и не очень фотографов. Те, что берут за душу, заставляя думать, созерцать и желать смотреть вечно, ища скрытые смыслы. Здесь есть и работы Лиз. И главная, никогда несменяемая, независимо от темы выставки: фотография из Альп, та, где они были молоды, счастливы, где были властителями гор!

После свадьбы и медового месяца в Тоскане, в том самом домике с сотенной историей, они поселились в Лондоне. Потом… пришлось расширяться: купили этот вот дом. Он тоже с историей. С их, с их историей. Историей жизни двух людей, которые смогли сделать сказку былью. Историей их сыновей, которые уже переросли Жаклин на голову, и учатся, чтобы принять наследие Уэскоттов.

Несколько лет назад умер отец Оли. Жаклин была рада, что они с Оливером примирились гораздо раньше, и потеря не принесла горечи от несказанного или несделанного. Отец Оли оказался замечательным дедом, между прочим.
Ох, может и она Жаклин вскорости станет бабушкой! Боже, как летит время! А она все еще чувствует себя так, будто едет в поезде Континенталь и любит эту жизнь, принимая ее и отдавая взамен, будто она все еще та самая модель тренд-сеттер Жаклин Дюпон, и ей – 27 (ох, боже, влезть бы в заготовленное платье от Версаче … да-да, она обещала приемникам великого мастера, что на 20-ю годовщину все же будет настоящей Статуей Свободы!).

Жаклин снова улыбнулась. Да и сейчас она, Джеки, любит ее, эту жизнь.
Просыпаться рядом и обсуждать за ужином новости. Ждать и встречать. Обнимать, утешать, успокаивать и подсказывать. Поддерживать словом и делом... и устраивать самые лучшие вечеринки в округе!

Жаклин зашла в дом. Здесь уже накрывали столы. Сегодня же праздник. Годовщина.
Приедут все: Ноа (который стал настоящим другом и ей) и Габи (все такая же тоненькая и элегантная), Би (точно сыграет для «Джеки-чана» что-то из Аэросмит - для Беатрис у них в гостиной лучший рояль, пылится в ожидании ее пальчиков!) и этот забавный здоровенный швед Свен (выкроил время в своей тренерской работе), здесь будут все, кто тогда стал свидетелями их счастья. Моника и Марсель, Лиз, Шах, Хизер и Каспиан, Ана и Аманда (Жаклин уже приготовилась слушать, как эта леди снова будет звать почтенного мужа Оливера Уэскотта - «кудряшка»).

Жаклин заслышала шаги. Подняла взгляд и улыбнулась вновь. Подошла к лестнице, поприветствовала Жюстин. Обняла ее. Крепко-крепко.
Какая же она стала! Настоящий руководитель, который вывел их семейную фирму на новый уровень, умело ворвавшись в новый стартап.

- Хорошо, что ты, Тин-Тин, приехала раньше, несмотря на свою загруженность! Мне не хватало тебя.
- Я хотела лично отрепетировать с тобой выход «маленьких утят», - улыбнулась в ответ сестра.
- Обожаю твой юмор!
- Это все… Альпы… во мне, кажется, до сих пор «бродит» тот веселящий разреженный воздух!
Теперь они засмеялись обе.
- Что за шум, а драки нет? – это был Оливер, который тоже сегодня вернулся раньше.
- Никаких драк, дорогой, я же пацифист, ты что забыл?
- Но если что, она владеет кунг-фу карате! – Жюстин засмеялась уже в голос.
- Эй, это в прошлом, я уже не могу выдать свой фирменный кия!
- Джеки, ты неисправима! – Оливер подошел к женщинам и обнял Жаклин, прижав, как и тогда, много лет назад, сильно и с настоящей любовью, к себе, будто она куда-то собиралась уходить, а он – не пускал.
- Исправима, просто выдался погожий денек!

...

Беатрис Д`Арси:

Судьбы пути порой внезапны
Вспышкой с неба под ребра, к сердцу
Пламенем, что зовет согреться
Нити жизни так редко понятны
Так сплелись узоры паутины
Что тропинки две становятся единой
Капель сменяет морозы
Рисуют зигзаги грозы
На фоне бархата из мориона
И трелью птиц меняет сезоны
природы вечный бег
Томительностью мечтаний
Осколками воспоминаний
что остаются навек
Пути судьбы переплетутся
В черно-белую пленку картин
И без всяких на то причин
Однажды они столкнутся
Грома раскатами, узорами льда
И останутся, словно так было всегда
Возможны, неподвластны, вероятны
Пути судьбы порой внезапны


Париж просыпался, шумели улицы, лучи осеннего солнца чертили янтарные тропинки на стенах и потолке, бежали золотом по стеганному ковру. Очередной день, когда Луи жалуется родителям на то, что я всех игнорирую. Я не игнорирую. Я работаю. Чем меньше времени на рефлексию, тем легче. Контракт с New York Philharmonic мне нужен до начала Il mondo – тур с ноября по декабрь, после идут праздники, и китайский новый год, на который приглашение из Шанхая группа уже получила. Отвлекаться от планирования нельзя, иначе снова воспоминания и эмоции, задвинутые железной рукой до очередного переезда, чтобы родители и другие родственники не подняли панику – в последний раз я проявляла чувства так открыто и ярко только в детстве, вернутся. Современный мир дает возможность общаться на расстоянии, но этого ничтожно мало. Для того, кто легко переносил разлуку – привычка к концертам со начала обучения – испытывать такую ноющую боль мучительно и ново. Но если бы их не чувствовала – была ли моя жизнь столь удивительной? Определенно, нет. Комната кажется слишком пустой и тихой, без цветов, голосов и улыбок. Прогулок, виноградников и площадей Вероны. Диванчики в библиотеке поезда были намного уютнее, чем комплект из красного дерева под старину с резной спинкой. Слишком одинокой для меня после шести почти неразлучных дней. С того самого букета из гортензий и эвкалипта, неловкой улыбки и взгляда, которого так не хватает сейчас. И я еще говорила «ты снова смотришь», ха… Собраться. Где носит Роджерса?
- Уоршем согласен. С Belladonna, Phoenix и Infinity в топ-1 Hot Billboard, New York Philharmonic нас сами не отпустят. Кстати, почему именно «Бесконечность»?
- 8+9=17. 1+7=8. Восьмерка напоминает символ Уробороса. Теперь тебе понятно?
- Откуда эти цифры вообще… Окей, после «пустот» я даже не спрашиваю.
- Правильно делаешь. Что с рейсами?
- Частным можем вылететь хоть сегодня.
- Ты еще здесь?
- Поезда на тебя плохо влияют. Но я понял, понял. Начать Il mondo с Madison Square Garden будет круто.
- Именно, - закатываю рукава и достаю с полки «Andromeda». – Отбой.
С родителями поговорить придется, и мне повезло, что их нет дома. Луи и Симон заметили перемены, что и говорить о maman и papa. Чат «банды» после угрозы оказаться на беззвучном больше не спрашивал по сто раз на день «как я». Одиноко, невероятно одиноко. Сообщения и видеозвонки, которые можно уместить в график – единственное утешение, кроме музыки. И Фудзимото-сану стоит сказать спасибо, когда будем играть в Токио. Даже в Японии карточки попадаются не так часто.
- Buonasera, signor. Мы прилетаем в Нью-Йорк завтра. Ааа, ясно, Роджерс уже пожаловался. Просил спасти от «страшного тирана», да?
- Слезно. Ты тоже считаешь дни?
- Дни? Часы, - касаюсь кончиками пальцев экрана и улыбаюсь, впервые искренне, а не вежливо, за все это время, ответный жест вызвал прилив нежности и смех – мне нужен лептоп побольше. – Габи уже обещала переименовать меня в чате в «Робинзона», только он делал зарубки на дереве, а я в тетради.
- Нотной?
- Нет, в той, что мы выбирали в Болонье. И в этот раз мне придется уступить роль экскурсовода «гуглу», я бывала в территории, приближенной к посольству и Central Park. И в The Met c maman на одной из выставок современного искусства.
- Зачем «гугл», если я к вашим услугам, signorina. Запоминать итальянские слова легче, чем китайские.
- О, я вижу. Нам осталось лететь три часа. Первый концерт на Madison Square Garden – воскресенье.
- Подходит.
- Даже если бы не подходило, n’est-ce pas? – изображение на экране ерошит волосы и кивает. Воодушевление, что пришло на смену апатии, требовало выхода. – Имя Масакадзу Фукуда тебе о чем-то говорит? – самолет пролетал над океаном, мы были все ближе друг к другу.
- Ты шутишь.
- Assolutamente no. Фудзимото-сан дружит с Фукудой-саном с тех пор, как они оба увлеклись рисованием. А еще Фудзимото-сан большой поклонник классической музыки и со-организатор Il mondo. Даже не придется ходить по улицам. Доставка лично в руки.
- Мадемуазель становится ценителем?
- Скорее ценителем ценителя, - наушники намекают на то, что заряд садится. И стоило поспать хотя бы оставшиеся несколько часов. - Ci vediamo presto.
***
Между JFK и LGA был выбран JFK, машины уже ждали, чтобы отвести группу к Warren Street Hotel, и ключевую роль сыграли, несомненно, террасы-сады. Оранжерея за время путешествия стала не просто зарослями джунглей в купе, но символом начала новой жизни, в которой «французская» часть наследия окончательно праздновала победу. Звонки, встречи, званые ужины, распланированные до секунды, подготовка к премьере, съемки для Louis Vuitton в доме «стильных чемоданов» в Нью Йорке отнимал львиную часть времени, и выбраться на встречу я смогла только через неделю. Роджерс может быть абсолютно невыносим, но в своем деле Стиви профессионал, а вместе с командой Уоршема они могли свернуть горы. Особенно, когда чуяли прибыль. До High Line 10 минут на автомобиле, и я не сомневаюсь, что NYC Van & Limo мне бы его предоставили, были заказаны Mercedes-Benz, Cadillac Escalade и Lincoln для Madison Square Garden, но и пешком не так далеко, и маршрут был интересный – вдоль Hudson River Greenway. Из вариантов было два – Бруклинский мост и High Line, похоже, поезд меня так просто не отпускает, ведь High Line разбит на месте надземной железной дороги. Мост по-своему символичен – соединил два мира в одно сердце, и его время еще придет, но пока, после постоянных поездок по городу и съемок и перед концертом – никак. Но теперь The Big Apple – мой новый дом. High Line в этом плане более уютный, и погода еще сохраняла тепло.
- Подождать, пока я спущусь со ступенек было нельзя?
- Нет.
- Конечно. А вот и сувенир. На шаг ближе к Catch them all.
- Тебя было более чем достаточно, - о, я знаю, но Фудзимото сам спрашивал, и, если я могу подарить дорогому человеку еще немного счастья, это ли не прекрасно? Как сейчас, стоять на Hudson River Greenway, не размыкая рук, потом объятий. Теперь оранжереей поменьше станет мой номер в отеле, но это сочетание… - High Line работает до 10, есть идеи, месье экскурсовод?
- Вернуться?
- Тогда мы никуда не пойдем.
- Определенно.
- И я пропущу концерты, - отстраняюсь и с улыбкой качаю головой. – Контракт подписан, и теперь я живу в этом splendida citta. И да, merci. Сирень – одна из любимых. Когда-то в детстве maman сказала, что если найти цветок с пятью лепестками, то загаданное желание сбудется. Успела, - порыв осеннего ветра унес «счастливый» цветок к реке. – Пойдем?
Путь занял почти час, слишком много эмоций, новостей и впечатлений накопилось за эти дни, по более оживленной части улицы – быстрее, но парк открыт до 10 вечера, успеется. Кафе и высотные здания, утопающие в сменяющих цвет на багрянец и янтарь листьях, машины и спешащие пешеходы – все это проносилось мимо, от Hudson River Park до Gansevoort Street до пересечения с Washington Street, где змеилась лестница вверх. В кафе среди деревьев, недалеко от вывески «So you can’t parallel park. It’ll be our little secret» мне хочется смеяться от того, насколько обстановка и кресла напоминают библиотеку.
- Как же «ты снова смотришь»?
- Я разве не говорила? Нет? Тогда скажу, - подушки крайне удобная штука, и в этот раз «французская половина» делает ход первой. – Мой ответ – да.
- Уверена?
- Абсолютно. Ооо, incredibilmente, - это явно влияние Жаклин, теперь рыдать хочется мне. – Первой новостью, которую узнают родители будет то, что их рекорд теперь не рекорд. Три месяца, - отвечаю на вопросительный взгляд. – У дедушки Шарля и бабушки Инес – четыре месяца. И железная дорога, учитывая историю нашей семьи – удивительно «мирный» - делаю указательными пальцами кавычки, - вариант. Бабушка Инес спасала краснокнижных животных от нелегальных сафари. И их знакомство началось с ружья. А у нас merveilleux оранжерея.
- И Альпы.
- И библиотека.
- Да, пусть они живут душа в душу, оранжерея мне нравится больше ружья.
Теперь на подготовку понадобится плюс пару примерно полдня – мне нужно привыкнуть играть на «Betelgeuse» и «Andromeda» с кольцом.

...

Ана Франиль:

день свадьбы

Ана всегда считала себя человеком не слишком сентиментальным, уж точно не настолько, чтобы растрогаться до слёз на чужой свадьбе. Но, как выяснилось, свою стойкость она несколько переоценила.
Возможно, дело было в атмосфере, в музыке, в мерцании свечей, в белых цветах и счастливых лицах вокруг. А может, просто в том, что Жаки, которая ещё вчера смеялась и затевала очередную авантюру, сегодня стояла рядом с человеком, с которым собиралась разделить всю оставшуюся жизнь? И в этом было что-то удивительно трогательное. Ана смотрела на подругу и ловила себя на мысли, что та, со всеми её шутками, эффектными жестами и любовью превращать любое событие в маленькое представление, сейчас, пожалуй, счастлива как никогда.

Ана невольно улыбнулась. Как же здорово, когда у людей всё складывается именно так, как им хочется! Когда рядом оказывается тот самый человек, с которым хочется делить не только путешествия, красивые праздники и счастливые мгновения, но и самые обыкновенные дни. И пусть никто не знает, что ждёт их впереди, сегодня это совершенно неважно. Сегодня у них есть любовь и есть целая жизнь, которую они только начинают писать вместе.

Ана почувствовала, как защипало глаза, и поспешно моргнула, надеясь, что никто не заметил. Вот уж не думала, что свадьба Жаклин окажется для неё настолько волнующим событием! Потом всё-таки улыбнулась, подняла бокал и, дождавшись подходящего момента, обратилась к молодожёнам:

— Я хочу пожелать вам, чтобы через много-много лет вы смотрели друг на друга с такой же любовью, как сегодня. Чтобы вам по-прежнему было о чём разговаривать, над чем смеяться и ради чего возвращаться домой. Чтобы даже в самые обычные дни вы помнили, за что однажды выбрали друг друга. И чтобы жизнь вдвоём оказалась не менее прекрасным приключением, чем всё то, что привело вас к этому дню.

Она чуть улыбнулась, переводя взгляд с Жаклин на Оливера.

— За вас. За вашу любовь. И за то, чтобы счастливых поводов поднять бокалы у вас впереди было гораздо больше, чем мы можем сегодня представить.

Ана подняла бокал чуть выше и рассмеялась, чувствуя, что ещё немного — и сентиментальность окончательно возьмёт над ней верх.

— Ну всё, теперь пейте, а то я сейчас опять расплачусь!

...

Шах Шарма:

— Отличное дело! Я так блестяще выступил в суде, судья был впечатлен, оппоненты повержены!
— И чем дело закончилось?
— Проиграли, конечно. Но зато какая была аргументация!

Венеция.
2 октября.

В старинном палаццо гремела свадьба: звенел хрусталь, вспыхивали камеры, переливались драгоценности, гости смеялись и произносили бесконечные тосты в честь Оливера и Жаклин.
Шах был рад за Оливера, но сама свадьба оставалась для него скорее светским обязательством, чем поводом для безудержного веселья. По крайней мере, так было до тех пор, пока шафер не втянул его в танец друзей жениха. После их «фееричного» выступления Шах попросил персонал найти для него запасную рубашку, привёл себя в порядок и вернулся в зал. Он добросовестно отбыл положенное время, произнёс тост, перебросился несколькими фразами с деловыми партнёрами Уэсткотта, пока в конце концов не понял, что ему не хватает свежего воздуха и немного тишины.
Прихватив с подноса стакан минеральной воды, он вышел на полутёмную террасу с видом на Гранд-канал. Прохладный вечерний воздух пах водорослями и старым, мокрым камнем. Здесь было сравнительно тихо – только вода плескалась о каменные сваи, а из зала доносился приглушённый гул праздника.
У парапета, опираясь локтями на мрамор, стояла Лиз. На ней было элегантное платье глубокого синего цвета – сдержанное, но удивительно ей шедшее. Рядом лежала профессиональная камера с закрытым объективом. Плечи девушки слегка опустились, глаза были закрыты: похоже, она позволила себе несколько минут передышки от общего веселья.
Шах пересёк террасу и остановился рядом, протягивая ей стакан:
- Признаюсь, после нескольких часов тостов, поздравлений и заверений в вечной любви и дружбе даже мне захотелось немного тишины. А ведь я по роду деятельности привык к многословным людям, - негромко произнёс он, чуть наклонив голову. – А для вас, полагаю, этот вечер вдвойне сюрреалистичен, мисс Монтгомери.
Лиз вздрогнула от неожиданности, открыла глаза и с лёгким выдохом выпрямилась, опираясь руками о парапет. На её лице мелькнула тень усталости, но вскоре появилась слабая, искренняя улыбка.
- О, поверьте, мне не привыкать к безумию, - тихо ответила она, принимая стакан. – Просто мой мир обычно состоит из заказов, дедлайнов, студийного света и объективов в то время, когда ваш – из имущественных споров, строгих правил и судебных залов. Честно говоря… мне кажется, что мы из разных галактик.
Она на мгновение замолчала, словно решая, стоит ли продолжать, но всё же посмотрела ему в глаза:
- И если честно, я теряюсь в поиске фраз и тем для разговора с вами, Шах. Словно пытаюсь вписаться в стандарты привычного вам круга, но не знаю, как это сделать.
Шах внимательно посмотрел на неё. Он не торопился с дежурными утешениями: пустые фразы были не в его привычках.
- Мой круг, Лиз, порой чертовски скучен. Там слишком много людей, которые заранее знают, что следует сказать, как выглядеть и какое впечатление произвести. На приёмах это полезно, но в остальное время утомляет. – Он сделал полшага ближе. – Вам не нужно стараться соответствовать моему окружению. Я бы предпочёл узнать вас саму, а не ту версию вас, которую, как вам кажется, ждут увидеть в моём кругу.
Шах ненадолго замолчал, не отводя взгляда.
- Разница между нами есть, и было бы глупо делать вид, что я её не замечаю. Но пока я не вижу оснований считать, что она непременно станет проблемой. Мне хотелось бы узнать вас поближе, прежде чем делать какие-то выводы.
Лиз замерла, глядя ему в глаза. На несколько секунд шум праздника словно отступил за закрытые двери, оставив их наедине с этим разговором.
Из банкетного зала донеслись первые аккорды Shape of My Heart. Шах прислушался, и в уголках его губ появилась улыбка.
- Кажется, Стинг решил нам помочь.
Он осторожно коснулся выбившейся из причёски пряди и мягко убрал её за ухо.
- Вы закончили снимать на сегодня, мисс Монтгомери? - спросил он с едва заметной улыбкой.
Лиз сглотнула и слегка кивнула.
- Да. Кажется… да.
- Отлично, - Шах взял её руку в свою. – Тогда потанцуйте со мной и подумайте над предложением прогуляться по Венеции до того, как улицы заполнятся туристами.
- Утром?
- Ранним утром.
Он положил вторую руку ей на спину, чуть выше талии, и повёл в неторопливом танце.
На этот раз он не придерживался строгой танцевальной позиции. Лиз позволила себе чуть ближе прижаться плечом к его груди, окунувшись в аромат дорогого парфюма, смешанного с запахом вечернего воздуха.
- Хорошо.

3 октября

Город ещё спал, укрытый белёсым туманом, который поднимался от каналов и мягко размывал очертания старинных палаццо и арочных мостов. Узкие калле молчали, гондолы мирно покачивались у причалов, а редкие фонари отбрасывали золотистые блики на тёмную гладь воды. В этот час город принадлежал теням и чайкам.
Шах пришёл в Ca’ Maria Adele в 6:20, за десять минут до назначенного времени. Он не любил опаздывать, тем более заставлять женщину себя ждать.
Он остановился у окна в холле, оглядывая тихую улицу за стеклом. Какой-то мужчина прокатил по каменной мостовой тележку с ящиками. Шах улыбнулся. Такое можно увидеть в Венеции, но не в Лондоне, где товары обычно развозят на фургонах.
Шах взглянул на часы. На этот раз никаких галстуков и официальности. Тёмные брюки, светлая рубашка под тонким свитером, пиджак и удобная обувь. Достаточно практично, чтобы несколько часов бродить по городу.
Увидев Лиз, он улыбнулся и шагнул навстречу.
- Доброе утро, Лиз. Рад, что моё предложение не показалось вам настолько сомнительным, чтобы отменить его ради полноценного сна. – В его голосе прозвучала привычная суховатая насмешка, но улыбка была совершенно искренней. – Готовы посмотреть на Венецию до того, как она начнёт требовать за это плату?
Он предложил ей руку и повёл к выходу.
Утренний воздух оказался прохладнее, чем можно было ожидать после вчерашнего вечера. Шах на ходу застегнул пиджак и бросил ещё один взгляд на Лиз. Плащ, лёгкий шарф, из-под плаща виден подол то ли юбки, то ли платья. Женщины не слишком благоразумны, когда речь идёт о красоте. Ну хоть туфли не на шпильке. Всё-таки доля практичности мисс Монтгомери не чужда. А ноги красивые. Возможно, платье – не такая уж плохая идея.
Шах предложил начать с моста Академии. Дорога пролегала по узким улицам Дорсодуро, мимо ещё закрытых лавок и домов с пока ещё закрытыми ставнями. Иногда навстречу попадались местные с пакетами из ближайших пекарен или идущие на работу. Венецианские калле действительно очень узкие: по некоторым можно пройти только гуськом или боком, в других местах им приходилось прижиматься плечами друг к другу. Иногда Шах мягко касался ладонью поясницы Лиз, пропуская её вперёд.
Когда они вышли из улочек Дорсодуро, Лиз остановилась. Шах проследил за её взглядом. Солнце ещё не показалось из-за крыш, но небо над Сан-Джорджо-Маджоре уже наливалось перламутром и холодным розовым оттенком. Почти неподвижная вода канала казалась свинцово-синей, почти чёрной. Лиз достала камеру, и Шах немного отступил, чтобы не мешать ей. В данный момент она наверняка едва осознавала его присутствие. Тем интереснее было наблюдать, как увлечённо она ищет ракурс, что-то переставляет на камере и как её пальцы замирают на кольце объектива. Сделав несколько кадров, Лиз обернулась на Шаха и наткнулась на его взгляд.
- Что видите вы, чего не вижу я, Лиз?
Она едва заметно улыбнулась.
- А разве от вашего внимания может что-то ускользнуть?
Шах тихо засмеялся, оценив шутку.
- Я просто пыталась поймать момент, пока тени остаются глубокими, а лепнина на палаццо проступает рельефом, - Лиз подкрепляла свои слова жестами, а Шах искал глазами то, о чём она говорила. – Посмотрите, каждое пятно облупившейся штукатурки, каждый узор кованых решёток балконов сейчас – готовая монохромная графика.
Договорив, Лиз повернулась к Шаху и на мгновение замолчала, поймав на себе его внимательный взгляд.
- Согласен, - он предложил ей руку. – Можем идти дальше? Вид с моста наверняка ещё красивее.
Они свернули к мосту Академии. Деревянные пролёты моста заскрипели под их ногами. Это тоже особенность прогулки ранним утром: ты слышишь свои шаги, дыхание, которые скоро заглушит гул разговоров, суеты и движения.
- Вы хорошо танцуете, - вдруг прервала тишину Лиз. – Я даже как-то не ожидала, что вы умеете танцевать вальс.
Шах не пытался заполнить каждую паузу разговором, наслаждаясь самим моментом, но интерес Лиз был желан и оправдан.
- У нас это в крови, - сказал он, улыбнувшись. – Никогда не смотрели болливудские фильмы?
Он бросил косой взгляд на Лиз и увидел, как она качнула головой.
- Правильно, и не смотрите, - они остановились на мосту и повернулись лицом к Гранд-каналу. – Я, конечно, шучу, но лишь отчасти. Ритм у нас действительно в крови, а когда он есть, можно выучить шаги любого танца…
Последние слова он произнёс, не думая о предмете разговора – его внимание принадлежало Венеции.
С вершины моста им открылся вид, от которого перехватывает дыхание. Внизу, в акватории Гранд-канала, вода – словно зеркало, в котором застыли купола Сан-Мария-делла-Салюте. Лучи восходящего солнца окрашивали фасады домов в золотые и розовые тона.
Лиз уже достала камеру. Шах остановился у перил, освобождая пространство для съёмки.
- Идеальный свет, - пробормотала Лиз, щёлкая затвором. – Контровой, мягкий, рассеянный… Эта утренняя дымка... – Она шагнула в сторону, почти задев Шаха, но даже не заметила этого, глядя в видоискатель. – Похоже на акварель, которую забыли дописать. Вам так не кажется?
Словно вспомнив, что не одна, она обернулась и обнаружила Шаха ближе, чем ожидала.
- Словно попали в чужой сон, - кивнул он, глядя в её глаза.
Лиз немного смутилась, её щёки окрасил лёгкий румянец.
- Простите, я, кажется, слишком увлеклась…
- Было бы хуже, если бы вы оставались равнодушной, - парировал Шах. – Мне кажется, нам пора перейти на ты.
- Думаю, пора, - улыбнулась Лиз.
Они встретили рассвет на мосту Академии. Знакомый по открыткам вид Венеции был гораздо красивее живым: с ветром, криком чаек, холодом октябрьского утра и летящими на ветру светлыми прядями волос Лиз.

С моста они спустились в лабиринт сан-марковских улочек. Шах подал руку, помогая Лиз перешагнуть через притопленную в воде доску. Её пальцы оказались неожиданно холодными, и он задержал их в своей ладони, отогревая. Дыхание Лиз едва заметно изменилось, словно она задержала дыхание. Воздух между ними стал плотнее.
- Посмотри, как интересно падает свет, - сказал он, когда они двинулись дальше. – Клинья света острые, как геометрические фигуры.
- Это называется светотеневые срезы, - ответила Лиз, не предпринимая попытки отнять руку, чтобы достать камеру. – Это из-за того, что улицы такие узкие.
- Да, - согласился Шах, - здания стоят слишком близко друг к другу и не пропускают прямой свет. Крыши срезают лучи… – он посмотрел на Лиз. – Тебе холодно?
- Немного.
Шах кивнул:
- Выпьем кофе на площади. Ноа говорил, что в Caffè Florian он особенно хорош, а он, кажется, знает о сервисе всё. И не только о том, что находится на территории Соединённого Королевства.
Он предложил пройти к площади Сан-Марко, не выбирая самый короткий маршрут. Несколько раз они останавливались, чтобы пропустить тележки, доставлявшие товары к одному из заведений, наблюдая за тем, как местные открывают ставни, как женщина снимает бельё с верёвки, натянутой между домами. Высунувшись из окна и потянувшись, она почти достала до стены дома напротив.
- А чем ты занимаешься, когда не фотографируешь?
- Читаю, иногда готовлю что-нибудь необычное, встречаюсь с друзьями. Ещё люблю путешествовать.
- У тебя большой круг друзей?
- Не очень, - признала Лиз, - часть из них во Франции. Возможно даже лучшая часть.
- Разве ты не британка?
Лиз кивнула:
- Мой отец британец, а мама – француженка, поэтому так… - Она на секунду отвлеклась на апельсин, откатившийся к порогу одного из домов. Он так и манил взгляды своим ярким боком на тёмном камне. – Сейчас я работаю в Лондоне и живу с отцом.
- Прозвучало не очень оптимистично.
Лиз качнула головой:
-У нас непростые отношения, - она снова немного замялась. – Мой отец бывает слишком властным.
Шах кивнул, подумав о своих родителях и Сати. Всё-таки дочерям действительно труднее противостоять родительской воле.
- А что насчёт братьев или сестёр?
- Нет, - Лиз подняла на него глаза. – А у тебя большая семья?
- Старший брат и две сестры. Одна немногим младше меня, а младшей всего двадцать три.
- Тоже ненамного, - пожала плечами Лиз.
Шах хмыкнул, но губы сами расплылись в улыбке.
Постепенно улицы становились оживлённее, но до привычной туристическим городам толпы было ещё далеко.
На площади Сан-Марко они оказались, когда утренний свет уже разлился по фасадам. Шах на несколько секунд задержался, рассматривая базилику и колокольню, а затем взглянул на Лиз. Она опустилась на корточки, едва касаясь одним коленом камня мостовой, чтобы поймать низкую точку съёмки. Он встал за её спиной, чтобы видеть то, что видит она в видоискателе – огромное зеркало площади, одинокая колонна со львом на фоне розового востока и крошечные силуэты двух людей, стоящих очень близко друг к другу. Абсолютное, хрупкое уединение, на фоне зарождающегося дня.
Она обернулась и посмотрела через плечо снизу вверх.
- Если ты закончила, пойдём, выпьем кофе, - сказал Шах, подавая ей руку. – Пора тебя немного отогреть.
- Вы меня балуете, - сказала Лиз, выпрямившись и глядя ему в глаза. От волнения и собственной смелости она вдруг снова перешла на «вы». – После такого утра обычные будни покажутся мне пресными.
Шах наклонил голову, мягко улыбаясь.
- Тогда, возможно, тебе стоит пересмотреть свои планы на будущее, Лиз, - сказал он, подхватывая её сумку для камеры, чтобы ей было удобнее убрать фотоаппарат. – В конце концов, хороший адвокат всегда знает, как продлить контракт, если обе стороны заинтересованы в продолжении сотрудничества.

...