Шесть дней

Фройляйн:

 » Шесть дней

Оливер Уэсткотт и Жаклин Дюпóн приглашают вас на свою свадьбу!

Торжество состоится в Венеции, но добраться туда предстоит не обычным авиарейсом. 26 сентября из Лондона отправится исторический поезд The Continental, которому за шесть дней предстоит пересечь половину Европы и доставить гостей к месту празднования.

Лондон – Париж – Альпы – Верона – Болонья – Тоскана – Венеция

Частный поезд. Шесть дней пути. Одна компания.

Через несколько часов после отправления поезд сделает первую остановку в Париже, где к путешествию присоединится часть гостей. Затем The Continental продолжит путь через Францию и Швейцарию, минует альпийские перевалы и спустится в Италию.

Вас ждут прогулки по европейским городам, ужины в вагоне-ресторане и долгие вечера в баре. За окнами будут сменяться французские улицы, швейцарские озёра и горные пейзажи. Поезд остановится в Вероне и Болонье, пройдёт через Тоскану и 1 октября прибудет в Венецию – туда, где Оливер и Жаклин скажут друг другу: «Да».

Молодожёны пригласили близких, друзей и родственников разделить с ними не только сам праздник, но и дорогу к нему.

Каждый день путешествия будет приносить новые остановки, общие события и поводы для встреч. Вы сами решаете, станет ли эта поездка для вашего персонажа спокойным путешествием к свадьбе, последним беззаботным приключением, шансом всё изменить или началом истории, о которой он не решался мечтать.

На остановках можно сойти и отправиться на прогулку или остаться в вагоне, наблюдая за тем, как меняется пейзаж за окном. Можно провести вечер за ужином, уйти в библиотеку или просидеть до ночи в баре. Можно вообще ничего не делать.

Поезд всё равно продолжит движение.

Потому что 1 октября он должен прибыть в Венецию.


Обратите внимание: в этом поезде нет случайных пассажиров.
The Continental арендован Оливером для гостей их с Жаклин свадьбы. Поэтому ваш персонаж должен быть связан с Оливером или Жаклин – родством, дружбой, знакомством, деловыми отношениями или любой другой значимой связью.


Место действия: Европа
Время: Современность
Экшн: По желанию
Продолжительность игры: 6 дней
Растяжка времени: Нет
Когда: с 26.09. – 01.10. (включительно)

Заявки на участие в игре прошу присылать мне.

...

Джордж Ирвинг:

Добро пожаловать на борт The Continental.

Добрый вечер, леди и джентльмены.

Меня зовут Джордж Ирвинг, я главный стюард The Continental. От имени экипажа я рад приветствовать вас на борту и желаю приятного путешествия.

В субботу, 26 сентября, мы отправляемся из Лондона в 9:00. В 12:00 по местному времени поезд прибудет в Париж, где останется до 18:00.

Во время остановки вы можете покинуть поезд и провести время в городе: прогуляться, посетить достопримечательности, пообедать или просто насладиться Парижем.
Просим вернуться на борт до 17:45. В 18:00 The Continental продолжит путешествие.
Если вы предпочитаете остаться в поезде, к вашим услугам ресторан, бар, библиотека и остальные общие помещения.
В 19:00 состоится торжественный ужин.

Дверь вашего купе запирается индивидуальным ключом.
Чтобы открыть дверь, достаточно вставить ключ в замочную скважину - поворачивать его не нужно. Ключ содержит электронный чип, который считывается замком, после чего дверь открывается.
Просим брать ключ с собой, покидая купе. Если вы потеряли ключ или случайно оставили его внутри, обратитесь к любому члену экипажа.

В ваших купе вы найдёте список свадебных подарков Оливера Уэсткотта и Жаклин Дюпон.
Если вы ещё не определились с подарком, возможно, он окажется полезен. Разумеется, вы совершенно не обязаны выбирать что-либо из предложенных вариантов - личные подарки и добрые пожелания будут приняты с не меньшей благодарностью.
Вопросы, связанные с каютой, багажом, питанием, расписанием или любыми другими обстоятельствами путешествия, можно решить через меня или любого члена экипажа.
Желаю вам приятного путешествия.
Надеюсь, эти шесть дней оставят у вас только хорошие воспоминания.

Джордж Ирвинг
Главный стюард The Continental

...

Марсель Санбрюи:

Париж

У Марселя были две черты, которые в равной степени можно было считать и достоинствами, и недостатками: практичность и пунктуальность. По крайней мере, когда-то он был уверен, что обеими обладает в полной мере.
В двадцать четыре года бывшая девушка помогла ему взглянуть на это несколько иначе. Они встречались два года, прекрасно проводили время вместе, были близки, а потом однажды Марсель опустился перед ней на одно колено и услышал в ответ долгое, немного растерянное «нет». Не потому, что она не испытывала к нему чувств. Просто, по её словам, в их отношениях слишком много места занимали его расчётливость и привычка всё превращать в понятную и предсказуемую систему. Ей хотелось романтики, а рядом с ней оказался человек, который даже романтику умудрялся организовывать как хорошо продуманный проект. Тогда Марсель впервые всерьёз задумался о том, что любовь и её отсутствие не всегда можно определить по списку очевидных признаков. С тех пор он стал не холоднее, но осторожнее.
С Жаклин всё было гораздо проще. Они давно хорошо общались, и приглашение на свадьбу он воспринял совершенно естественно. Дружба между мужчиной и женщиной, вопреки многочисленным теориям на эту тему, вполне рабочая штука. Марсель вообще умел радоваться за других почти так же искренне, как за себя. В этой компании большинство составляли девушки, и Марселю нравилось видеть, как у них всё складывается, как они радуются, спорят, влюбляются, что-то затевают. Его адаптированности к женскому коллективу в своё время немало поспособствовали старшие сёстры, с детства твердившие Марселю, что женщины - не какой-то отдельный биологический вид, требующий специальной инструкции.
Хотя одна девушка в их компании всё-таки периодически вызывала у Марселя нарушение сердечного ритма. Он предпочитал не развивать эту мысль. Флирт с ней был не таким шутливым, как с остальными, но пока ему удавалось делать вид, что это не так. Полученный в прошлом опыт всё ещё отлично работал в качестве сдерживающего механизма.
Но не меньше, чем ощущать себя счастливым, Марселю нравилось видеть счастливыми других людей. Возможно, даже больше, чем он сам думал. Он давно пришёл к выводу, что счастье вообще странная штука: человек успевает привыкнуть практически ко всему, а потом начинает воспринимать достигнутое как новую отправную точку. Получил желаемое - радуешься, привыкаешь, ставишь следующую цель. И так по кругу. Наверное, именно поэтому он и научился искренне радоваться за других. С его «бандой» это получалось особенно легко. Он знал этих людей достаточно давно, чтобы их успехи и радости воспринимались почти как собственные.
Жаклин сейчас была, без сомнения, счастлива. Даже не зная жениха лично, Марсель слышал о нём достаточно, чтобы понимать: эта свадьба для неё была не просто удачным совпадением обстоятельств. И, глядя на неё, Марсель ловил себя на мысли, что ему тоже хотелось однажды оказаться на месте человека, которого ждут. Того, чьё появление само по себе делает чей-то день лучше. Без расчётов, без таблиц совместимости и без привычного вопроса о практичности. Мысль была непривычной, но, как ни странно, совсем не неприятной.
Впрочем, момент для филосфских размышлений был неподходящим - у него было дело. Свадьба Жаклин приближалась, а значит, пора было озаботиться подарком. Свой вариант Марсель уже примерно представлял, но решил не торопиться с окончательным выбором. Всё-таки некоторые вещи лучше выбирать не в одиночку. Именно поэтому после примерки платья он должен был встретиться с девчонками в центре Парижа. Дальше предстоял совместный рейд по магазинам - посмотреть варианты, посмеяться и в конце концов выбрать что-нибудь, что действительно понравится Жаклин.
В назначенное время Марсель подъехал к Metal Flaque, свадебному салону в центре Парижа. Примерка уже должна была закончиться, а значит, оставалось найти компанию и выяснить, что они успели решить без него. Его багаж будет доставлен к поезду. Он посмотрел на часы, убрал телефон в карман и направился к салону. Судя по всему, скучно сегодня не будет.

...

Жаклин Дюпон:

Привет, мои сладкие наблюдатели! Сегодня вечером немного грустно… может, потому что я приняла непростое и важное решение? Теперь моя жизнь поменяется… А вы боялись выходить замуж/жениться? Странные ощущения, и радость, и страх… да, видите, и такие стервы, как я, умеют бояться!
Ладно, послушаем песенку, она как нельзя лучше отражает все мои мысли… мысли, да, и еще одну, которая никак не дает мне покоя (но этого я вам, мои дорогие «вуайеры», не скажу!... пока)))


«Свобода — это рабство, незнание — сила».
Джордж Оруэлл «1984».

Жаклин сжала виски.
Эта мысль, она не дает покоя.
Вот уже несколько недель она мучилась, постоянно возвращаясь к ней.
И вроде бы ничего такого. Случайно оброненная фраза. Но ведь все знают: случайности не случайны.
Случайно услышанная фраза из разговора. Казалось бы, ничего не значащая, если бы когда-то Дюпоны не потеряли почти все из-за того, что кто-то решил занять их нишу на рынке.

Жаклин снова потерла виски, круговыми движениями против часовой. Кажется, так завещал ныне модный блоггер, проповедующий акупунктуру, аюверду и прочую ересь, которую Джеки не считала чем-то достойным внимания, но вот - однако ж.
«Что там еще было?»: Джеки нахмурилась, припоминая заветы «исцели себя сам», но тут же мысленно отругала: нельзя, будут морщины, а она и так постоянно выдает все оттенки мимики на своем лице. Косметолог говорит, что, если б она меньше воздевала брови к небу от возмущения, удивления и восторга, да и в целом меньше смеялась, работая с ее лицом можно было обойтись просто масочками, даже несмотря на возраст (ну, последнее вообще смешно: 27 разве это возраст?!).

И все же, припомнив те самые заветы, Жаклин потерла центр ладони, а потом, обхватив пальцами одной руки в кольцо большой палец другой, который своей костяшкой всегда норовил изогнуться будто сломанный (эти чертовы, всезнающие психологи говорят - это признак большой гибкости), поводила вверх-вниз. Хм. Этот жест рождал мысли вовсе не о просветлении и избавлении от головной боли.

Жаклин усмехнулась. Однако виски действительно перестали мучительно пульсировать. Она снова усмехнулась. Не иначе - просветлилась. Хотя, бокал сухого мартини тут помог бы больше, но Жаклин старалась не пить алкоголь глубоко за полночь (если, конечно, это не вечеринка до утра… какие там могут быть ограничения, если ночь превращается в день?).

Мысль, да. Жаклин она не отпускала. Выедала что-то внутри, вилась, опутывая, будто змея, скользя холодным телом по острому, как отточенная опасная бритва, уму и немного черной душе (немного, по причине того, что Джеки была избалована и себялюбива (ну, что уж греха таить?) … а это, как она прекрасно понимала, не может делать человека хорошим, скорее, заносчивым и своенравным… и, оттого, заманчивым (если, конечно, не перегибать, а Жаклин Дюпон никогда не играла свою роль плохо).

Мысль. Раз и сдавит горло удавкой.

Звук смс вывел ее из транса. Жаклин разблокировала телефон: сообщение было от ее пиар-менеджера.

ДГ: «Джек, завтра съемка переносится на 9. Прости, моя девочка, знаю, ты будешь зла».

Жаклин ненавидела такое, да. Тем более, если что-то оговорено, а уж тем более - так заблаговременно. Что у них там? Пожар? Фотограф умер? Фу, ты.
Благо, пиар-менеджер знал ее. Хорошо знал. Они работали давно. Знал, что если сразу сгладить, Жаклин не будет резка:

Вы: «Я приму их извинения, если только кто-то умер. До встречи».
ДГ: «Если никто не умер, я сам кого-нибудь убью для спокойствия твоей души, лапочка».

Жаклин улыбнулась.
Хорошо. Значит, завтра можно сразу требовать небольшого кровопролития.
ДГ (что значило: «Доставучий Гад») прислал ей смайл с поцелуем и пожелал спокойной ночи.
Да уж. Спокойствие ей бы не помешало. Возможно, из-за «мысли» Джеки завтра спустит всех собак - надо же как-то избавляться от стресса? Но это - завтра.
А сегодня. Сегодня она снова будет засыпать с мыслью. И соединять одно с другим. Перед глазами будут плясать тексты, украдкой выхваченные с монитора...
Джеки будет собирать пазл, в котором нет и четверти деталей. А она знала, что для верного результата - этого слишком мало.
Но она найдет. Джеки не сможет иначе. И тогда все познают гнев Жаклин Дюпон. Не смерть. О, это будет слишком просто! Это Жаклин прибережет на завтра - для глупцов, что сломали ее расписание. Нет. Тут будет больно… в равной степени и для нее, но чувство удовлетворения поможет.
Правда, что предпринять Джеки еще не решила.
Слишком мало данных и слишком мало времени на раздумья.
И, возможно, слишком больно.
В душе, все же, да, Джеки надеялась, что это лишь домыслы.

Потому, засыпая, думала об единственном мужчине за многие годы, кто действительно заинтересовал ее. И мог противостоять. И любить, в нужной степени, дергая за струны души, что она так обожала. Мало, кто понимал, как ее приручить. Только спокойствием. Джеки надоедало играть одну и ту же роль. И как только она понимала, что финт не удался, отбрасывала маску, надевая следующую. Мало, кто мог вынести хотя бы три. А тут... Тут она почему-то и не стремилась надевать маски. Но эти ее «финты» и «провокации», оставленные без внимания! Это заставляло снова и снова желать быть замеченной и, одновременно, сходить с ума от того, что ее принимают такой, какая она есть. И это само по себе было ценно.
Но мысль. Ох, да. Если все окажется так, как видится пусть и из четверти пазла…
Незнание иногда – сила.
Особенно, когда хочешь добровольно лишиться свободы…

...

Жаклин Дюпон:

Знакомимся с теми, кто сегодня впервые смотрит обзор?
Ну для понимания… что из себя представляет Джеки Дюпон!
Тихонько аккуратно входим в бухту безумно-разумного потребления, котятки!
https://music.yandex.ru/album/717028/track/6664460?ref_id=5BB2A786-41BF-4B2C-AAE8-C3CBCAEAECE2&utm_medium=copy_link
Читаем пост ниже и пытаемся сопоставить, как это все уживается в одном человеке?
А в Вас разве нет темной стороны, мон шери?
Голосуем, наблюдатели, в ком нет темных сторон?
Лайк = да, есть!
Молчание = согласие!
Ответ нет … не принимается …))
Читаем!
https://music.yandex.ru/album/227551/track/1710818?ref_id=977E721F-CC37-4BED-86C7-14839FD9001A&utm_medium=copy_link

«Мода — искусство одеваться по последним тенденциям. Стиль — искусство быть собой». Оскар де ла Рента.

Джеки Дюпон. Жаклин считала эту уменьшительно-ласкательную форму своего имени очень стильной: ведь так звали саму Жаклин Кеннеди. А кто, как ни эта женщина, был в свое время главным тренд-сеттером стиля и вкуса? Ну, конечно, принцесса Ди могла бы составить конкуренцию или очаровашка Грейс Келли. Жаклин искренне считала, что взяла понемногу от каждой. А еще от Леди Гаги и Мадонны. Потому, что не боялась быть не такой, как все и при этом демонстрировала безупречный вкус и стиль. Да, именно так. Не такая как все и легко принимаемая в любом круге высшего общества. Тому, безусловно, благоволила и родословная, и манеры, которые невозможно привить, если ты не часть их: можно вывезти кого-то из Сен-Дени, но невозможно сделать настоящую принцессу. Потому Жаклин не любила сказку про Золушку. Все эти бредни про чистую душу в совокупности с красивым личиком и тонкой щиколоткой… Смешно. Лишь избранные становились лучшими, а, чтобы быть избранной в этом мире мало быть лапочкой. Да уж никак нельзя! В мире акул надо быть зубастой косаткой. И дело тут не в размерах. Дело в тактике боя, интеллекте и силе укуса. О, да, кусать Жаклин умела. Но тут же могла стать славной девочкой. Это раздражало многих, но и привлекало аудиторию. А что нужно для известного модели-блоггера тренд-сеттера как непротиворечивое обожание?

Вообще, это вышло случайно. Да, но тому основой послужило отточенное безрассудство и смелость. Жаклин заприметил один известный фотограф. Ее изображения (конечно, с разрешения Джеки, ведь нельзя устоять, когда тебя называют иконой стиля?) замелькали на страничках соцсетей. Тогда Жаклин даже не думала о какой-то медиа-активности как о работе (а, уж тем более, о деятельности, приносящей деньги). Нет, само собой, как у всех современных людей, у нее были аккаунты в известных и не сильно соцсетях. Но, не более. Просто личное, что Жаклин не стеснялась отдавать в мир. Джеки нравилось быть на виду, что уж. А еще нравилось болтать. Делиться. Узнавать и доносить свои гениальные (ну, а как иначе?) умозаключения миру. Однако, это были просто шалости. Какая-то неосознанная часть Жаклин, будущего доктора экономических наук, с детства знающей, какое место отведено ей в этой жизни. Место руководителя компании. Для того же она и училась всем премудростям и тонкостям королевы наук: математики, теснейшим образом связанной с выбранной специализацией - экономикой.

Но эти фотографии запустили волну массового интереса к ее персоне. Оказывается, не только одному-другому-третьему десятку друзей и приятелей Джеки любопытно наблюдать за ее эскападами, слушать треп и оценивать те самые гениальные (ну, а как иначе?) умозаключения. Количество подписчиков возросло. Девушка с безупречным стилем, готовая делиться своими идеями и жизнью? Хм. Богачка, конечно, но зато - красивая. Глаз не оторвать. И вечно что-то придумывает! Да и рассказывает всякие полезности. О, образование Université Paris Panthéon-Sorbonne? Master in Economics? Ничего себе.
Тогда на своих страничках Жаклин рассказывала, впрочем, как и сейчас, что ум и красота могут идти рука об руку, что стиль – это не про деньги, смелость в идеях – вовсе не глупость, что быть не таким, как хочется всем – выбор, а не проблема. Да, тогда, в свои 24, она готовилась перейти на уровень PhD - стать доктором экономических наук. В целом, Жаклин любила учиться, и это давалось ей легко. Тогда ее родители питали надежды (да, что уж: были твердо убеждены), что, как и все прочие Дюпоны до и после, она возглавит компанию, должность CEO ждала Джеки с детских лет. Лучше бы, конечно, она родилась мальчиком, но на все воля Божья! И воля случилась. Жаклин, начав обучение на новом уровне, параллельно, сначала невольно, потом с интересом, окунулась в мир моды и медиа, да там и осталась. Ну и стала получать предложения стать моделью того или иного бренда. Это было хорошо. Потому что Жаклин, как уже отмечено выше, всегда любила быть на виду: ее образы сводили с ума весь преподавательский состав и всю мужскую половину «Пантеон-Сорбонна», ах, да что там, и женскую тоже! А бренды и их пиар-менеджеры хотели свежей смелой красавицы, которая легко и просто была готова подарить миру даже свое обнаженное тело. О, сколько возмущений было. Отца чуть сердечный приступ не хватил, зато охваты аудитории выросли до миллионов. Это была коллаборация с тогда неизвестной, но невероятно талантливой, художницей. И они с Жаклин решили, что немного хайпа не помешает. Джеки придумала, что холстом станет … она сама. Размещенный пост взорвал аудиторию. Потом этот же трюк они повторили для Playboy. До чертей красиво! С этого дня к Жаклин выстроилась очередь. Йинг Гао предложил ей свое кинетическое платье из коллекции «Неопределённость». О! Оно было таким нежным своими слоями белой и серебряной ткани, между которыми вшиты булавки. Оооо! Гениально: если подать звуковой сигнал, булавки придут в движение — платье буквально «ощетинится». Это же просто отражение самой Жаклин.

...

Шах Шарма:

Неделю назад
Гольф-клуб, Richmond Park, суббота, 09:30

Роса ещё не полностью сошла с идеально подстриженного фервея, а солнце только начинало прогревать воздух. Для гольфа это было золотое время: ни палящего солнца, ни толп любителей. На пятнадцатой лунке – сложной par 4 с изгибом влево и глубоким бункером у самого грина – играли всего двое. Симон Хоффманн аккуратно установил мяч на белую деревянную подставку – ти. Выправка, атлетическое телосложение профессионального спортсмена и привычная лёгкость движения, присущая игрокам топовых футбольных лиг, выделяли его даже в обычной гольф-экипировке. Симон сменил «Арсенал» на «Баварию Мюнхен» пару лет назад, но Лондон оставался для его семьи вторым домом. Бундеслига уже стартовала, но Симон ещё был на больничном после растяжения сухожилия на левой ноге, поэтому они с Анной и сыном наслаждались вынужденным отдыхом. Симон сделал пару пробных замахов драйвером, плавно вращая корпусом, замер на секунду, проверяя хват, и нанёс удар. Щёлк! Звонкий, сухой удар головки клюшки о мяч эхом разнёсся над полем. Мяч взмыл в воздух по идеальной, слегка огибающей деревья дуге – классический дро – и опустился ровно на середину коротко выкошенной травы, прокатившись ещё ярдов тридцать.
- Шедевр, - оценил Шах, стоя немного позади с клюшкой в руках и прищурившись от солнца. – У тебя бёдра включаются в мах быстрее, чем у половины местных про-инструкторов.
- Годы работы на поле, Шарма, - Симон убрал драйвер в чехол на багажнике карта и подмигнул. – В футболе ты учишься работать ногами, а здесь – контролировать эти самые ноги, чтобы не отправить мяч в лесополосу. Твой черёд. Сделай хотя бы богги, а то мне станет скучно побеждать.
Шах качнул головой и подошёл к ти-боксу. Его стиль в гольфе был отражением его юриспруденции: никакой лишней суеты, абсолютный расчёт и идеальный тайминг. Он не замахивался с такой мощью, как Симон, но его экономное, выверенное движение давало стабильный, точный результат. Шах нашёл взглядом ориентир на горизонте, встал параллельно линии цели, сделал короткий, ровный замах и послал мяч следом за мячом Хоффманна. Чуть короче по дистанции, но идеально по центру.
- Не дождёшься, - спокойно ответил Шах, подбирая подставку и убирая клюшку. – У меня сегодня счёт идёт на равных с паром.
Они не торопясь пошли по мягкой траве в сторону своих мячей. Кадди они не брали – Симон любил возить сумку сам или кататься на электрокаре, а Шаху нравилась пешая физическая разрядка после сотен часов, проведённых за столом в офисе.
- Анна передавала тебе привет, - сказал Симон на ходу. – Спрашивала, когда ты наконец доедешь до нас на ужин. Леону уже пять лет, а ты видел его два раза.
- Передай Анне, что я обязательно загляну. Возможно, сразу после того, как вернусь из Италии, - улыбнулся Шах.
- Ах да, Италия... - Симон остановился у своего мяча, достал из сумки айрон для подхода к грину и оценил расстояние с помощью лазерного дальномера. – Я слышал про твоего клиента. Вся деловая пресса одно время только и писала о том, как вы с Кэлебом буквально вырвали у Уэсткотта-старшего контрольный пакет акций. Серьёзная была рубка. Честно говоря, когда я только увидел заголовки в Financial Times, сразу понял: без тебя там не обошлось. Это же твоя любимая дисциплина – находить мелкие трещины в железобетонных позициях оппонентов.
- Там была не трещина, Симон, а целый каньон из конфликта интересов, - Шах остановился рядом, наблюдая за подготовкой друга к удару. – Роберт Уэсткотт не допускал мысли, что отец оставит контрольный пакет акций не ему. Нам с Кэлебом оставалось только сложить пазл из банковских выписок и корпоративных решений. А теперь Оливер решил устроить свадьбу века с размахом, который заставил бы нервничать даже коронованных особ.
- И ты едешь? – Симон замахнулся и мягким подсекающим ударом отправил мяч прямо на грин. Мяч упал в трёх метрах от флажка и с тихим шуршанием остановился.
- Браво, - искренне похвалил Шах. – Да, я еду. Шесть дней на поезде «The Continental» через всю Европу. От Лондона до Венеции. Кэлеб остаётся в Лондоне – у него важные слушания по строительным контрактам, так что от нашей фирмы еду только я.
- Шесть дней в замкнутом пространстве с богатыми, капризными людьми, у половины из которых наверняка есть скелеты в шкафу и неприлично дорогие юристы? – Симон усмехнулся, шагая к грину. – Звучит как твоя идеальная среда обитания, Шарма. Ты же без этого скучаешь.
- Я надеялся просто выпить хорошего вина и почитать книгу, изредка поднимая взгляд на Альпы, - ровным тоном возразил Шах, доставая свой паттер для завершающих ударов на лужайке.
- Кому ты врёшь? – Симон рассмеялся, похлопав его по плечу. – Ты адвокат до мозга костей. Если на этом поезде кто-то затеет интригу или потеряет бриллиантовое колье, ты будешь тем, кто найдёт виновного ещё до того, как большинство поймёт, что вообще произошло. Давай, закатывай свой мяч. Если сделаешь бёрди с трёх метров, с меня обед в клубном ресторане.
Шах встал над мячом на грине. Наклонился, оценил микроскопический уклон травы, сделал пару плавно-контролируемых движений паттером и лёгким щелчком отправил шар по дуге. Мяч плавно покатился, зацепил край лунки и с приятным глухим клик-клик провалился на дно. Шах выпрямился, повёл плечом и посмотрел на Симона:
- Утиную грудку под брусничным соусом и хорошую бутылку пино-нуар, - с лёгкой, едва заметной улыбкой подытожил Шах, доставая мяч из лунки. – Надеюсь, клубная кухня сегодня не подкачает.
Симон со смехом покачал головой, убирая свою клюшку в багажный отсек гольф-кара:
- С каждым разом с тобой всё сложнее играть, Шарма. Твоя точность скоро начнёт пугать. В следующий раз играем на фора-удары.

Они не торопясь направились к террасе клубного дома, где под белыми тентами уже собирались члены клуба. В свежем августовском воздухе витал приятный аромат обжаренных кофейных зёрен и сочного мяса на гриле.
За обедом разговор плавно перетёк от споров о гольфе и футболе к семейным делам. Симон с гордостью показывал видео своего пятилетнего сына, пытающегося с серьёзным видом забить гол в провизорные ворота во дворе их лондонского дома.
- Этот поезд... – вернулся к теме путешествия Симон, нарезая свой рибай. – Там наверняка будет довольно непростая атмосфера. Семья Уэсткотт со своими сложными взаимоотношениями, а тут ещё и модельный бизнес, французский глянец, инфлюенсеры...
Шах отрезал ломтик утиной грудки, сделал небольшой глоток тёмно-рубинового вина и скользнул взглядом по залу террасы, где пара местных банкиров увлечённо обсуждала котировки.
- Скажем так, Симон: шесть дней в ограниченном пространстве – это испытание даже для людей, которые искренне любят друг друга. А когда на одном составе едут родственники, светские львицы и бизнес-партнёры с противоположными интересами... Это может стать либо лучшим путешествием года, либо эпохальным скандалом.
- И ты, конечно же, предпочёл бы второе? – хохотнул Хоффманн.
- Я смотрю на эту поездку как на возможность отвлечься от лондонских рутинных исков, - ровно ответил Шах.
Они просидели на террасе ещё около часа, наслаждаясь хорошей кухней, неспешной беседой и редким для лондонского лета мягким солнцем.
Прощаясь на парковке у машины Шаха, Симон крепко пожал ему руку:
- Хорошей дороги, Шах. И смотри там, не преврати свадьбу в ещё один судебный процесс.
- Я сделаю всё возможное, - ответил Шарма с полунамёком на улыбку. - Передай мой самый искренний привет Анне и Леону. Увидимся в Мюнхене.

...

Габриэль Арно:

Совместимость по психическим расстройствам гораздо интереснее, чем по гороскопу.

Шесть лет назад. Париж. Panthéon-Sorbonne

С Жаклин Габриэль познакомилась в Сорбонне на семинаре по истории европейского портрета. Они сразу стали эффектной парой, вокруг которой всё будто начинало искрить: Габриэль — с тёмно‑каштановыми волосами и пронзительными карими глазами, дерзкая, с чуть ироничной улыбкой, будто она знает какой‑то секрет; и Жаклин — высокая голубоглазая блондинка, от которой веяло энергией так, что даже в полупустой аудитории становилось будто шумнее.
Жаклин уже тогда была звездой тусовок: её звали на закрытые показы, она снималась для молодёжных лукбуков и потихоньку собирала первую волну подписчиков. Она не просто выкладывала фото — она строила из своей жизни непрерывное шоу: сторис с лекций, где делала вид, что записывает термины, а на деле успевала поймать идеальный свет и ракурс; рилсы, где за тридцать секунд успевала рассказать про три выставки и один секретный бар; подборки «как собрать образ за пять минут», где в кадр неизменно попадала Габриэль с какой‑нибудь язвительной репликой.
Габриэль стала её неофициальным продюсером хаоса: она вытаскивала Жаклин из «слишком правильных» планов, учила её не бояться выглядеть смешно, если это смешно в хорошем смысле, и добавляла в контент тот самый оттенок дерзости, который потом все пытались повторить. В ответ Жаклин вытаскивала Габриэль из её собственной брони: из тех вечеров, когда Габриэль хотела просто сидеть в углу и наблюдать, как все суетятся; из разговоров, где от неё ждали только «светских» реплик. Жаклин умела заставить её смеяться до слёз, даже когда Габриэль была уверена, что смеяться нечему.
Их дружба родилась из одной безумной выходки. На финальном зачёте по истории искусств преподаватель, строгий месье Леблан, особенно любил прилюдно «ставить на место» тех, кто, по его мнению, пришёл «просто покрасоваться». После очередной колкой реплики в адрес Жаклин («Надеюсь, фильтры не понадобятся на экзамене») Габриэль не выдержала. В тот же вечер они устроили «художественный перформанс»: Габи стащила ключи у знакомого костюмера, они переоделись в костюмы эпохи рококо из театральной мастерской и ворвались в аудиторию ровно за пять минут до начала лекции.
Габриэль вела сцену, импровизируя диалоги в духе салонных интриг: преувеличенные комплименты, намёки, паузы, от которых аудитория хихикала даже сквозь попытки сохранять серьёзность. Жаклин работала как настоящая инфлюенсерка: снимала всё на телефон, мгновенно монтировала короткие фрагменты, добавляла музыку и выкладывала сторис прямо во время представления. То она делала вид, что поправляет причёску, то внезапно «замирала в восхищении», то шептала в камеру: «Когда подруга знает, как устроить драму». В какой-то момент даже запустила опрос: «Ставлю на кон свой любимый хайлайтер — месье Леблан сейчас выйдет из себя на 10/10?»
И вот тут в историю ворвался Марсель. Он не был их однокурсником, но оказался в нужном месте в нужное время: зашёл в аудиторию, чтобы передать преподавателю папку от кафедры, и замер на пороге ровно в тот момент, когда Габриэль, подняв веер, театрально произнесла: «Ах, месье, ваши слова ранят меня сильнее шпаги!»
Марсель не стал звать охрану, не стал читать мораль и даже не пытался выглядеть шокированным. Вместо этого он на секунду задержался, оценивающе оглядел сцену — и вдруг шагнул вперёд, щёлкнул выключателем на щитке у двери, и зал погрузился в полумрак. Потом он подошёл к кафедре, взял мел и одним уверенным движением вывел на доске крупными буквами: «ПЕРФОРМАНС. НЕ ВМЕШИВАТЬСЯ».
А затем повернулся к аудитории и спокойно, но так, что услышали даже в задних рядах, сказал:
— Дамы делают важное заявление о репрезентации женственности в академическом пространстве. Если кто-то хочет помочь — дайте свет помягче. Если нет — просто не мешайте.
Кто-то из студентов хихикнул, кто-то достал телефон, а месье Леблан побагровел так, что казалось, вот-вот взорвётся. Но прежде чем он успел открыть рот, Марсель уже стоял рядом с ним, чуть наклонив голову, и говорил тем самым тоном, которым люди из обеспеченных семей умеют одновременно извиняться и диктовать условия.
Габриэль на секунду растерялась — а потом улыбнулась той самой улыбкой, в которой смешивались восторг и вызов.
— Благодарю, месье, — пропела она, глядя прямо на Марселя. — Вы оказались единственным джентльменом в этом зале.
А Жаклин тут же поймала этот момент: сняла, как свет ложится на платье, как аудитория замирает, забыв про профессора. И выложила в сторис с подписью: «Когда у перформанса появляется продюсер».
Месье Леблан действительно был в ярости, но аудитория встала на их сторону: оказалось, что он годами третировал «красивых, но несерьёзных» студенток, и этот перформанс вскрыл проблему. Скандал дошёл до деканата, но вместо отчисления девушкам дали «общественную нагрузку»: организовать студенческую выставку «Образ красоты в искусстве».
К удивлению всех, Марсель тоже получил предписание участвовать в этой «нагрузке» — не столько за помощь в перформансе, сколько за самовольное использование университетского оборудования и «несанкционированное привлечение сторонних специалистов». Но он воспринял это как вызов, а не как наказание.
На выставке он не прятался в тени и не пытался быть незаметным. Он звонил, договаривался, выбивал, настаивал — и делал это с такой уверенностью, что отказы воспринимались как временные технические трудности. Для Габриэль это было непривычно: обычно люди либо пытались впечатлить её статусом семьи Арно, либо, наоборот, старались держаться подальше, чтобы не задеть. Марсель не делал ни того, ни другого. Он обращался с ней как с равным партнёром по проекту — жёстко, по делу, без лишней лести, но с уважением к её вкусу и чутью на атмосферу. «Ты видишь, где тут драма, — говорил он. — Я вижу, где тут связи. Давай соединим». И Габриэль, которая редко кому позволяла диктовать темп, вдруг поняла, что ей нравится эта бешеная энергия — потому что она была направлена не на неё лично, а на общее дело.
С Жаклин он вообще говорил на одном языке: они могли спорить до хрипоты о том, как лучше подать ту или иную зону, и при этом уже через пять минут вместе придумывать, как сделать так, чтобы в сторис попало самое эффектное.
К концу подготовки выставки они стали не просто командой — они стали друзьями. Габриэль ценила, что Марсель никогда не пытался её «спасти» или сделать из неё героиню. Жаклин обожала его за то, что он понимал её одержимость деталями и при этом умел вовремя сказать: «Хватит, это уже идеально». А Марсель… Марсель просто был тем, кто умел делать невозможное возможным.
Выставка стала хитом, а их трио — легендой университета: «те самые, которые поставили Леблана на место и сделали из этого ивент». А Марсель так и остался рядом — не как герой, не как спаситель, а как тот, кто умеет делать так, чтобы всё работало. Единственный мужчина, которого девочки допустили в свой узкий круг, потому что он никогда не просил о большем, чем ему давали, и при этом всегда давал больше, чем от него ждали.

Сейчас Жаклин — французская модель и инфлюенсерка с миллионной аудиторией: она ходит по подиумам, появляется в глянце, устраивает коллаборации и по‑прежнему умеет превратить любую ситуацию в событие. Но рядом с Габриэль и Марселем она становится чуть менее «отполированной» и чуть более настоящей: они могут сидеть в вагоне поезда, смеяться над тем, как нелепо выглядит утренний макияж без фильтров, и планировать какую‑нибудь маленькую авантюру, потому что без этого им всем скучно.
Для Габриэль эта дружба — редкий островок, где можно не быть ни «дочерью Арно», ни «идеальной спутницей», ни кем‑то, кто должен соответствовать. Для Жаклин Габриэль и Марсель — те, кто не просит её быть ярче, чем она есть, и не пытается превратить их дружбу в контент: они просто рядом, когда нужно. А Марсель — тот, кто знает, как устроить всё так, чтобы они могли просто быть собой.

...

Габриэль Арно:

Хорошие девочки любят сидеть на коленях,
а плохие стоять.

Утро ударило в глаза не солнцем, а безжалостным светом уличных фонарей, всё ещё горевших где‑то за шторами. Габриэль резко села на кровати, будто сама себя выдернула из липкого, тяжёлого сна, где смешивались смех, музыка и чужие голоса. Голова слегка гудела, а в горле стоял привкус ночи — дорогой алкоголь, дым от свечей в ресторане, чужой парфюм, который теперь казался навязчивым и чужим.
Она провела ладонью по лицу, будто стирая с кожи остатки этой ночи, и встала. В зеркале отразилась та самая Габриэль, которую все знали: безупречная, собранная, с тёмно‑каштановыми волосами, уложенными так, будто она только что вышла из салона. Но в карих глазах читалась усталость — не от танцев и не от разговоров, а от необходимости быть кем‑то для кого‑то.
Габриэль не любила никого, кроме себя. Это не было жестокостью — скорее, холодной правдой, которую она приняла давно: в её мире привязанность была роскошью, которую нельзя себе позволить, если хочешь оставаться свободной. Но были люди, ради которых она готова была нарушить собственные правила.
Она быстро приняла душ, смывая с себя остатки порочной ночи, словно стирая чужую историю со своей кожи. Тёплая вода забирала запахи, прикосновения, чужие слова, оставляя только её саму — ту Габриэль, которая нужна была своим друзьям. Она не стала надевать джинсы — Габриэль вообще их почти не носила: ей нравилось чувствовать ткань на коже, нравилось, как платье или юбка подчёркивают движение, делают каждый шаг чуть более выразительным.
Сегодня выбор пал на мини‑платье из струящейся ткани белоснежного оттенка — она купила его на прошлой неделе и ещё ни разу не надевала. Оно сидело идеально: не слишком откровенное, но достаточно смелое, чтобы напоминать ей самой — она не собирается прятаться. Сверху она накинула лёгкий жакет в тон, добавила лаконичные серьги и босоножки на тонкой шпильке. Бросив последний взгляд в зеркало, Габриэль улыбнулась своему отражению — не той ослепительной, светской улыбкой, которой она одаривала камеры и гостей вечеринок, а настоящей, чуть усталой, но тёплой. Той, которую видели только свои.
Телефон тихо пискнул — сообщение от Джеки: «Мы уже тут. Жюстин со мной. Если опоздаешь хоть на пять минут, Тин начнёт читать лекцию о пунктуальности». Габриэль усмехнулась, сунула телефон в карман и вышла из квартиры, чувствуя, как с каждым шагом тяжесть прошлой ночи остаётся позади, а впереди ждёт что‑то своё, настоящее.
Пока она спускалась на лифте, в голове сами собой всплывали маленькие, но такие важные вещи — то, что делало её привязанность к этим людям настоящей, а не просто удобной.
Жаклин ака Джеки. Та, кто умеет делать ярче даже самые серые дни. Габриэль знала: стоит ей сейчас появиться в Metal Flaque, как Джеки тут же потянет её к зеркалу, чтобы восхититься платьем, и начнёт тараторить про то, как этот оттенок идеально подойдёт к какой-нибудь сцене на свадьбе. И если Габриэль вдруг скажет «не хочу сегодня ничего обсуждать», Джеки сразу уберёт телефон и просто нальёт ей ещё кофе. Габриэль берегла эту её уязвимость и никогда не позволяла никому задевать подругу: один взгляд, пара точных фраз — и любой, кто пытался подколоть Джеки, тут же делал вид, что ничего не было.
Жюстин. Её тишина была для Габриэль почти спасением. В мире, где все говорили много и красиво, редкая честность Жюстин ощущалась как роскошь. Габриэль помнила, как однажды на шумной вечеринке Жюстин просто подошла, встала рядом и сказала: «Если хочешь, мы можем уйти прямо сейчас». И Габриэль тогда поняла, что иногда самое сильное проявление дружбы — это право на молчание.
Беатрис. Та, которая не спрашивает «что случилось», а просто обнимает, когда видит, что Габриэль держится из последних сил. У них был свой тихий ритуал: если Габриэль писала «тяжело», Беатрис не заваливала её вопросами, а отвечала: «Я рядом. Хочешь, приеду? Посидим». И это было именно тем, что держало Габриэль на ногах. Ради Беа она старалась не доводить себя до полного изнеможения — не из чувства долга, а потому что не хотела, чтобы Беа потом собирала её по кусочкам.
И Марсель. Единственный мужчина, которому было позволено находиться в их узком, почти закрытом кругу. Если Габриэль начинала рассказывать историю так, чтобы звучать эффектно, он просто хмыкал и говорил: «А теперь скажи, как было на самом деле. Без красивых слов». И она вздыхала, закатывала глаза, но улыбалась и начинала заново — уже без брони.
Для Габи дружба — это не про вечное счастье и идеальные картинки. Это про то, что есть люди, перед которыми не нужно быть безупречной. Она защищала этот круг: не пускала туда никого лишнего, не превращала их общие истории в контент и не позволяла никому становиться частью её светского фасада. И если ради кого-то из них придётся сделать выбор между удобством и правдой — она выберет правду, даже если это разрушит чью-то иллюзию.
При этом Габриэль не считала себя «хорошей подругой» в классическом смысле. Она знала, что бывает резкой, эгоистичной, может исчезнуть на несколько дней, когда ей нужно закрыться. Но она старалась не исчезать бесследно: если ей нужно время, она писала короткое: «Мне сейчас надо побыть одной. Я вернусь». И друзья принимали это, потому что знали: она всегда возвращается.
Ещё у них было негласное правило: никто не спрашивал про её работу. Все догадывались, что с её «проектами» что-то не так, но не лезли. Габриэль была благодарна им именно за это молчание — за то, что они не пытались её «спасти» и не делали из её жизни драму. Это молчание тоже было формой доверия, и Габриэль его берегла.
Когда она вошла в Metal Flaque, шум и аромат свежего кофе накрыли её, как тёплое одеяло. Джеки тут же вскочила, собираясь что‑то снимать, но, увидев лицо Габриэль, тут же убрала телефон и просто сказала:
— Ты выглядишь так, будто тебе нужен двойной эспрессо и пять минут тишины.
Габриэль благодарно кивнула и опустилась на стул рядом. Жюстин, сидевшая чуть в стороне, не стала сыпать вопросами. Она просто чуть наклонила голову, будто считывала: «Насколько тебе плохо?» — и, видимо, увидев, что Габриэль ещё держится, спокойно подвинула к ней чашку.
— Твой любимый, — тихо сказала она.
Жаклин не выдержала и всё‑таки не смогла удержаться от восторга:
— Платье просто огонь! Но если ты сейчас не сделаешь глоток, я сама в тебя его волью.
Габриэль рассмеялась — тихо, с хрипотцой, но искренне.
— Спасибо, что не спрашиваешь, где я была и с кем.
Жаклин фыркнула:
— Да я и так знаю: с кем‑то, кто этого не стоил. Главное, что ты здесь.
Жюстин чуть улыбнулась краешком губ, будто подтверждая: «Да, главное, что здесь». И этого хватило.
Они посидели так несколько минут — без суеты, без попыток заполнить тишину. И в какой‑то момент Жаклин, будто вспомнив что‑то важное, хитро прищурилась, наклонилась к стойке и шепнула бариста пару слов. Тот кивнул, достал из холодильника бутылку «Дом Периньон» и три узких бокала.
— Мы тут без тебя уже начали праздновать… ну, не праздновать, а скорее спасать утро, — быстро пояснила Жаклин, пока он открывал бутылку с мягким хлопком.
Габриэль приподняла бровь:
— Спасать утро шампанским в одиннадцать?
— В нашем случае это не алкоголь, это антидепрессант в красивой бутылке, — серьёзно заявила Жаклин, а потом рассмеялась и добавила: — Ну и ещё я хотела поднять тост за то, что ты вообще приехала.
Бариста разлил шампанское, Джеки подняла свой бокал:
— За то, что ты всегда возвращаешься. Даже если возвращаешься с видом человека, который только что пережил апокалипсис в одном отдельно взятом баре.
Габриэль улыбнулась — на этот раз чуть шире, без прежней усталости в уголках глаз.
— Тогда за нас. За то, что вы не требуете от меня быть идеальной.
Они чокнулись. Пузырьки щекотали горло, холод напитка смешивался с теплом от того, что она здесь, среди своих, и не нужно ничего объяснять. Габриэль сделала ещё один глоток и почувствовала, как напряжение, стягивавшее плечи всю ночь, наконец начинает отпускать.
Жаклин тут же принялась рассказывать какую‑то нелепую историю про вчерашний прямой эфир, где у неё посреди фразы отвалился фильтр, а Жюстин время от времени вставляла короткие, но убийственно точные комментарии, от которых Габриэль смеялась уже почти без хрипотцы. Они допили бутылку втроём.
А потом дверь снова звякнула, и в салон влетела Беатрис Д`Арси, Габриэль улыбнулась.
«Вот девочки и в сборе.»
- Надо же, кто к нам пожаловал…

...

Ноа Уинтерботтом:

Закрытый клуб «Annabel’s», Мейфэр, Лондон.

Если в помещении неправильно выставлен свет, а официант подает виски не той температуры, я замечаю это за полсекунды. Это въелось под кожу за пятнадцать лет в гостиничном бизнесе. Но сегодня вечером я честно пытался выключить в себе генерального менеджера «Rosewood». Во-первых, потому что я был не на работе. Во-вторых, потому что этот чертов мальчишник организовывал я сам, и если бы что-то пошло не так, я бы сам себя уволил.
Клуб Annabel’s забронировали под закрытую вечеринку в узком кругу. Никаких папарацци, никаких лишних глаз, только закрытый залесенный зал, полумрак, идеальный скотч и пара десятков проверенных людей, которые умеют держать язык за зубами. Как отельер, я умею организовать полный разврат так, чтобы внешне это выглядело как «приватная дегустация редких сортов виски».
Гости шумели у бара и за столиками, а я стоял у стойки и наблюдал за виновником торжества.
Миллионер, владелец контрольного пакета акций Westcott Industrial, гроза семейных трастов и человек, выигравший суд десятилетия, но для меня он в первую очередь оставался все тем же мелким рыжим пацаном из дома напротив, который в шесть лет увязался за мной на велосипеде, въехал в наш чистый забор, а потом на полном серьезе доказывал, что он не виноват. Прошло двадцать семь лет. Рост за сто восемьдесят, кудрявая рыжая шевелюра, дорогие костюмы, а взгляд все тот же. Если Оливеру что-то от тебя надо, он не отстанет – приставучий, как королевский чертополох. Только в нашем нынешнем возрасте это называют упорством.
– Ноа, если ты продолжишь смотреть вокруг с таким выражением лица, то скоро сам поверишь, что просто задержался на работе, - Оливер подошел сзади и оперся локтем о стойку, держа в руке бокал с туманным янтарным напитком.
– Я оцениваю не сервис, Олли, - я повернулся к нему, опираясь спиной на барную стойку, и смерил его взглядом. – Я оцениваю твои шансы дойти завтра до поезда на своих двоих. Если мой лучший друг и по совместительству жених проспит отправление поезда, Жаклин съест меня без соли прямо на перроне в Париже. А она, между прочим, француженка, они знают толк в изысканной жестокости.
Оливер тихо хмыкнул, сделав глоток:
– Жаклин в Париже, и у нее все под контролем. В отличие от моего отца, который, по данным из семейного офиса, через несколько часов сядет на самолет до Италии.
В этом он весь. Даже на собственном мальчишнике умудряется считывать сводки корпоративных войн.
Я отобрал у него бокал и поставил на стойку.
– Так, Уэсткотт, послушай меня сюда, - я сделал шаг вперед, чуть подавшись к нему (все-таки эти пять сантиметров разницы в росте он отрастил исключительно из вредности, я уверен). – Завтра в десять утра мы садимся в частный поезд. Ты будешь изображать безупречного британского магната, улыбаться, пожимать руки, рассылать вежливые проклятия родному папеньке и готовиться к свадьбе года, но сегодня ты просто рыжий соседский мелкий, который почему-то женится на потрясающей женщине.
Я хлопнул его по плечу, разворачивая к залу, где народ уже требовал тоста от шафера.
– И как твой шафер, я официально запрещаю тебе произносить слова «акции», «траст» и «судебное заседание» до самого Парижа. Если я услышу хоть одно – я лично подсыплю тебе в чай вместо молока детское питание. Ты меня понял?
Оливер посмотрел на меня с этой своей фирменной полуулыбкой – наверняка именно так он смотрит на совет директоров перед тем, как заблокировать всеми желанную сделку.
– Ты не изменился, Уинтерботтом. Все такой же командор.
– Кто-то же должен за тобой присматривать, - усмехнулся я, возвращая ему бокал с обновленным скотчем. – И да, как твой шафер и человек, сдавший телефоны всей нашей компании на входе в сейф, я гарантирую: все, что произойдет в этом зале в ближайшие четыре часа, умрет вместе с официантами.
Оливер едва успел открыть рот, как я уже увлек его в глубину зала, где градус вечера стремительно пробивал потолок.
Разумеется, мы начали как джентльмены: сигары, редкий сингл-молт, ностальгические воспоминания о школе. Но джентльменский фасад продержался ровно до полуночи. Повинуясь моему знаку, бармен сменил джаз на что-то значительно более ритмичное, а из приватной зоны вышли «специально приглашенные гости» - танцовщицы, за которых половина закрытых клубов Лондона продала бы душу.
К двум часам ночи от сдержанности Оливера Уэсткотта не осталось и следа. Мелкий рыжий победил владельца контрольного пакета холдинга, и в какой-то момент этот безупречный джентльмен в расстегнутой на три пуговицы рубашке стоял на диване с бутылкой коллекционного шампанского, доказывая Каспу, бывшему однокурснику из Оксфорда, что тот вообще не шарит в танцах. А к трем утра на том самом полированном столе из красного дерева зажигал уже я сам – под орангутаний хохот друзей и аплодисменты девочек, пока Оливер с мобильника службы безопасности пытался снять это все на видео (слава богу, его пальцы от смеха и после выпитого не попадали по экрану).
Когда в пятом часу утра мы наконец выползли на свежий воздух, Оливер опирался на мое плечо; его кудри торчали во все стороны, а пиджак за несколько тысяч фунтов был накинут на плечи одной из брюнеток, уезжавшей на такси.
– Ноа... - пробормотал он, щурясь на утренний лондонский туман. – Если Жаклин узнает...
– Жаклин узнает только то, что мы вели светские беседы о поэзии 19 века, - заверил я, запихивая жениха в «Роллс-Ройс». – А теперь спать, рыжее бедствие, через четыре часа у нас поезд. Пожалуй, я за тобой заеду, а то, чего доброго, проспишь.

...

Аманда Бонафонте:

26 сентября
St. Pancras London, Autograph Collection
7.00

Пузырьки пены приятно щекотали обнаженную кожу, пока Аманда, откинув голову на бортик, наблюдала сквозь панорамное окно за красной капсулой, движущейся по белой стене здания, расположенного через площадь от вокзала. Капсула напоминала таблетку из фильма «Матрица», избавляющую от иллюзий. Классный фильм! Нео там – красавчик. Жаль, что Тринити бледновата. Зато Персефона – огонь! Настоящая женщина, а не вобла высушенная.

Аманда подняла руку и встряхнула пальцами, рассыпав в воздухе маленькие облачка из пены. Она терпеть не могла ранние подъемы, потому и выбрала отель, от которого придется меньше всего добираться до поезда. Утро надо проводить со вкусом: понежиться в постели, посмаковать завтрак, перемазаться содержимым десятка баночек и тюбиков, заботливо расставленных в ванной, а не толкаться в вокзальной суете среди постных британских мин. Как она понимала мать, сбежавшую с этого унылого Альбиона! Если бы не свадьба любимого племянника, Аманда ни за что не потащилась бы на историческую родину. Здесь не умеют толком веселиться. Хорошо, что Оливер выбрал француженку – вот уж кто умеет радоваться жизни.

Joie de vivre – Аманда полностью разделяла эту философию! Радоваться нужно каждому мгновению, брать от жизни все – жадно, страстно, как будто завтра не наступит, а не планировать унылые дни на десять лет вперед, вполсилы переползая из недели в неделю. Бр-р-р, даже представлять такое не хочется.

Передернув плечами, Аманда поднялась во весь рост, с наслаждением потянулась и перешагнула через бортик ванны. Она была уверена, что после трансатлантического перелета не сумеет уснуть, тем более в непосредственной близости от железной дороги, но мастерицы из местного спа сотворили чудо – Аманда едва не отключилась прямо на кушетке в салоне. Выспалась она великолепно, проснулась даже раньше, чем сработал будильник, и теперь готовилась показать европейцам, что такое настоящий праздник!

Обсушившись махровой простыней, Аманда прошествовала в комнату, где уже успели сервировать фирменный завтрак «Сент-Панкрасс экспресс». С аппетитом вгрызаясь белоснежными зубами в истекающие жиром колбаски, Аманда перебрала в уме все, что нужно было успеть сделать до отправления. Вроде, ничего не забыла.

Чашка крепкого ароматного чая – вот в чем британцы понимают толк, так это в чае! – окончательно взбодрила путешественницу. С удовольствием оглядывая себя в напольном зеркале, Аманда с привычной энергичностью оделась, расправила на талии ярко-алую ткань, поправила помаду, взбила локоны и, прыснув в воздух перед собой из флакончика «Самсары», прошла сквозь ароматное облако, позволяя капелькам парфюма осесть на коже.

Наклонившись к сейфу, чтобы забрать бирюзовую коробочку, перевязанную шелковой лентой, Аманда поймала взгляд консьержа, блуждающий где-то в районе ее декольте. Она в очередной раз порадовалась, что не придется прикрывать красоту верхней одеждой, ведь до зоны паспортного контроля из этого отеля можно пройти, не покидая здания вокзала. Широко улыбнувшись сопровождающему, в чьи обязанности входило доставить ее и багаж в целости и сохранности к самому поезду, Аманда прошествовала к кованой лестнице. Высокие каблуки уверенно застучали по ступеням.

...

Моника Уолтер:

Сборы Моники начались за неделю до отъезда, как только она все же определилась с тем, что точно едет на свадьбу и планирует там хорошо провести время. И, как она сама иронично заметила, это было не столько собирание вещей, сколько раскопки ее собственной жизни.
Мама умерла три месяца назад, а Моника до сих пор не разобрала до конца её вещи. Коробки стояли в углу гостиной, и она старалась на них не смотреть, решив, что закончит с этим по возвращению. Иначе весь ее позитивный настрой мог скатиться ниже плинтуса. А уж чего она точно не планировала, так это ехать на свадьбу и портить там всем настроение своей постной миной. Сейчас же, вытаскивая чемодан из гардеробной, Моника была согласна с крестной, мама бы хотела, чтобы она поехала.
Хорошо, что Оливер и Жаклин создали вишлист — это было ее спасением, не пришлось ломать голову над подарком. Никаких мук выбора, никаких «а вдруг у них уже есть». А было у них конечно многое, и даже больше. Моника выбрала - постельное бельё на заказ — в списке оно значилось под номером три. Упаковала в крафтовую бумагу, перевязала лентой.
С одеждой девушка разобралась достаточно быстро, несколько коктейльных платьев на ужины, пара удобных в спортивном стиле костюмов в поезд, джинсы, свитер, пижама и праздничное платье на торжество.
А потом началось главное. Моника вытряхнула содержимое обувного шкафа на кровать. Балетки, кроссовки, ботинки на низком ходу, лодочки на небольшом устойчивом каблуке. Всё не то. Вытащила из груды обуви лоферы на тракторной платформе. Внимательно на них посмотрела и бросила обратно. Открыла интернет-магазин и заказала две пары новой обуви: ботильоны на платформе семь сантиметров — практичные, для прогулок по Парижу, Вероне и Болонье, — и туфли на шпильке десять сантиметров, тёмно-синие, с острым носом. Для ужинов. Для бара. Для того, чтобы, когда она будет проходить мимо, на нее обратили внимание… Она и сама не знала, зачем это делает. Просто где-то глубоко, в самом дальнем ящике памяти до сих пор хранилось воспоминание: он, тусующийся где-то там, наверху, с Оливером и другими парнями, и она - маленькая, тихая, с книжкой в углу дивана, наблюдающая за их общением. Они виделись несколько раз, когда Элин привозила её с собой в гости. Он улыбался ей иногда. Мимоходом. Не замечая.
В двенадцать это была просто симпатия. В пятнадцать — первая влюблённость. В двадцать — наваждение. В двадцать пять настало время или распрощаться с несбыточными мечтами или воплотить их в реальность.
Моника убрала туфли в чехлы, аккуратно, завернула в папиросную бумагу. И немного подумав, положила сверху книгу «Осень» Али Смит, она её так и не дочитала. Застегнула молнию и на секунду замерла. Может, не ехать. Может, просто остаться. Никто не осудит. Точнее никому до ее отсутствия не будет никакого дела. Но мама бы не одобрила. Она бы сказала: Дорогая, ты не можешь всю жизнь прятаться. И была бы права…

***
Утренний вокзал встретил Монику калейдоскопом звуков и ароматом, среди которых особенно остро выделялся запах свежесваренного кофе, напоминая о том, что позавтракать дома она не успела. Девушка была в белом брючном костюме и в тех самых ботильонах на платформе. Волосы собрала в небрежный пучок, на губах — почти незаметная помада.  Частный поезд стоял у дальнего перрона — длинный, тёмно-зелёный с золотой полосой, с надписью The Continental на боку. Возле некоторых вагонов уже стояли гости, которые прибыли раньше нее. Моника остановилась на секунду, рассматривая состав и, конечно же тех немногочисленных людей, которые находились на перроне. Знакомой фигуры среди них не было. Я просто еду на свадьбу. Все нормально! Но сердце билось чаще чем следовало. Ладно. Шесть дней. Успею.
Ухватив за ручку свой чемодан на колесах, она решительно шагнула вперед.  Возле первого вагона ее встретил главный стюард поезда, который поприветствовал девушку и, узнав ее имя, передал ее из рук в руки стюарду ее вагона. Следуя за мужчиной, Моника с интересом разглядывала поезд, выглядел он старомодно, казалось, они переместились во времени где-то на на столетие назад, но она знала, что внутри у него нет ни одной детали из прошлого века.  Девушка поднялась по ступенькам, и поезд, стоящий на перроне, показался ей не просто транспортом, а чем-то вроде порога, за которым ее ждет что-то новое и неизведанное. Что-то, где у неё, может быть, хватит смелости наконец сказать то, что она не говорила много лет. Ну или хотя бы надеть туфли высотой десять сантиметров и не сломать себе ноги в первый же вечер.
Проводив Монику до пятого купе в третьем вагоне, стюард показал, где находится кнопка вызова персонала, рассказал, что завтрак будет ожидать в Étoile до десяти тридцати, а если у мисс возникнут еще какие-либо вопросы, то персонал The Continental готов всегда прийти на помощь.

...

Хизер Тейлор:

Приключение! Хизер Тейлор точно знала, что её ждёт настоящее приключение! Роскошный исторический поезд, как в книгах и сериалах, шестидневное путешествие по знаковым и знаменитым городам и местам. И окружение гостей из того круга, который Хеза видела только в светских хрониках. Это будет практически как побывать на одной из тех свадеб аристократов, о которых она читала или смотрела из-за ограждения, среди толпы таких же любопытных. Правда, на невесте вряд ли будет семейная тиара, но это, право, такие мелочи! Ещё приходили в голову аналогии с такими свадьбами, как у Джеффа Безоса с Лорен Санчес, тем более, они тоже устраивали свадьбу в Венеции! Или свадьба Дуа Липы с Каллумом Тернером, которая была пусть и не в Венеции, но в Италии! Разумеется, здесь не будет такого количества голливудских звёзд, но ведь невеста Оливера из сферы индустрии моды, так что её гости очень даже могут оказаться настоящими знаменитостями! По крайней мере, Хизер на это очень надеялась.

Конечно, такой свадьбе требовалось соответствовать. Хизер уложила в чемодан самые лучшие из своих вечерних и коктейльных платьев, покупаемых ранее по важным поводам наподобие тех же свадеб. Ещё одно купила специально для этой свадьбы, пусть и пришлось потратить больше, чем хотелось бы. И туфли, конечно, и приличное пальто. Впрочем, классическое пальто будет хорошим вложением на ближайшие годы.
И вот она в Континенталь-Экспрессе. 8 вагон, Elder, купе №4, персональное, для неё одной! О-фи-ген-но!
...Жаль даже, что никто другой из её более ближней родни не смог поехать, и Киара в том числе. Они бы и купе на двоих разделили запросто, им не привыкать.
Хизер вообще сильно подозревала, что оказалась в этом поезде исключительно потому, что все впередистоящие в списке возможных приглашённых по тем или иным причинам отказались, и очередь дошла до неё. Она, правду сказать, и с Оливером-то была мало и плохо знакома, всё же семьи их в определённый момент разошлись по своим кругам общения. Но и отказываться от шанса такого восхитительного путешествия и возможных знакомств Хеза не стала. Слишком заманчиво всё самой увидеть!
Прекрасное будет путешествие, не правда ли?

...

Беатрис Д`Арси:

В ночных перелетах есть свое особое очарование звезд и луны, если лететь утренним рейсом, я успеваю в салон, но не остается времени на сон, вещи и встречу с родителями, хотя бы краткую. Papa возвращается из дипломатической миссии, maman позавчера открыла выставку работ начинающих художников, и ее дни до финала расписаны по часам. Как и мои. И братьев. Один постигает тонкости политического искусства в Оксфорде, второй в прошлом месяце получил новое звание капитана 2 ранга к гордости дедушки-адмирала. Ему хотя бы перепадет бабушкин пирог, леди Камилла обожает готовку и гортензии. Поздравления с окончанием съемок для меня и звания для Пьера месье Шарль отправил открыткой, как он любит – с альбатросами. Мадам Инес позвонит, когда вернется из миссии в Африке, там со связью проблемы. Поэтому – напротив утреннего рейса – размашистый минус. Марси сообщает, что невеста очень-очень-преочень хочет видеть подругу и разделить с ней, Габи и Жюстин трогательные минуты «свободной жизни», сюда так и просилось «последние», но по сарказму у нас Габриэль, Жюстин «сердце», а я «глас разума». После выпуска из Royal College of Music в моей жизни появились Eclipse Orchestra, и на одном из благотворительных вечеров Джеки, привнеся с собой флер мартини и духов с привкусом цитрусов, буквально повисла на шее, слезно умоляя сыграть на бис, ей очень надо, у нее сердце болит. Марсель сказал бы «это сейчас сердце, а завтра – голова и печень». Жаклин же познакомила нас с Габриэль, и теперь «не Роджерс» страдает не только от меня.
- Доброй ночи, мадемуазель, рад приветствовать вас дома.
- Здравствуй, Симон, - шофер семьи Симон Фуше был бы идеален в роли Эркюля Пуаро с его внимательным взглядом и усами, уход за которыми он не доверял ни одному барберу. – Это весь багаж. А вот твои сувениры, - вручаю бумажный пакет с резным рогом, мягкой игрушкой-тупиком – символом островов и мягким шарфом.
- Merci, - степенно кивает месье Фуше и открывает дверь BMW 7.
Ночной Париж полон жизни, автострада сменяется старинными улочками, высотные дома переплетаются с уютными домиками, вдали переливается ярко-золотыми огнями башня. Иногда я скучаю по цветам моста Сан-Франциско и драконам Шанхая, но все же в городе над Сеной было некое умиротворение... До утра, а точнее, до звонка от Жаклин.
- Мадемуазель Дюпон была крайне настойчива, месье, - Луи поправляет монокль, высшая степень проявления неудовольствия со стороны дворецкого.
- Жаклин собирается замуж, - улыбается maman. – Юности свойственны порывы.
- Ты все же поедешь? – papa и утренние газеты – неизменный ритуал, пусть новости прочитать он мог и в интернете.
- Отдохну в поезде, у меня тот же вагон, что у Габи. А Джеки… вы же ее знаете, - после каблуков на съемочной площадке ботинки были счастьем. В тон синего пуловера и браслета с сапфирами – подарка на совершеннолетие. – Возьму такси. Не забудьте открыть ваши подарки.
- Вы, дети, наш самый драгоценный подарок, - мягко улыбается матушка.
- Могу заметить, что зря в прошлый раз не приобрел эту чудесную шерсть. И весьма удобную трубку.
- О, месье Холмс, вы смотрите так, словно вывели преступника на чистую воду, - обнимаю на прощание родителей и под смешки о «Холмсе» печатаю ответ на «Где ты, куда пропала? Не будь Габи, это она у нас опоздун».
-«Выезжаю. Возьмите кофе. Лучше два. Без сахара».
Багаж доставит Симон к платформе, на которую прибывает поезд. Так творение бренда «Ямаха» не попадет в поле зрения Джеки. Электроскрипку оставляю дома – без техно-музыки ее звучание совершенно не то. А на Бетельгейзе я, пожалуй, сыграю. Но сначала Джеки и Габи на моих нервах. Одна надежда на Жюстин. Жюстин – ангел.

...

Свен Квиберг:

24 сентября 2026 года
Миннеаполис, США

Свен проснулся раньше, чем выспался. Организм, привыкший к тренировочным дням, не рассчитывал на свободное утро. Свен открыл глаза и несколько секунд лежал неподвижно, глядя на потолок спальни. В квартире было тихо. Часы показывали 06:18. Будильник должен был зазвенеть в 06:30. За окном Миннеаполис только начинал новый день: редкие машины, тусклый свет, тёмные окна соседних домов.
До первого официального матча сезона 2026/27 оставалось двадцать четыре дня. Свен знал это точно. Ему даже не приходилось считать – цифра сама всплывала в голове всякий раз, когда он смотрел на календарь.
Завтра в 13:00 он сядет в самолёт до Парижа, а оттуда поедет поездом в Венецию на свадьбу Оливера. «Свадьба» казалась ему чем-то, что происходит с другими людьми.
Свен сел на своей, сделанной на заказ, кровати, достал телефон и первым делом открыл приложение с расписанием тренировок. Сегодня – индивидуальная работа в зале, восстановление, короткая съёмка для клуба и свободный вечер. Ни командного собрания, ни контакта, никаких причин чувствовать себя виноватым за то, что он уезжает из города. Тем не менее чувство вины уже возникло.

На кухне он включил кофемашину и достал из шкафа две кружки. Вспомнил, что один, и вернул одну кружку в шкаф.
Кухонная столешница была изготовлена под него по специальному заказу. Обычные поверхности заставляли его сгибаться почти пополам, и после нескольких лет в большом спорте он научился избегать такиХ вещей до того, как они начинали доставлять ему боль. В его квартире почти всё было выше обычного: стол, стулья, кровать, душ. Единственным исключением оставалась раковина в ванной – хозяин квартиры отказался менять сантехнику, и Свен каждый раз мыл руки, согнувшись почти до уровня колен.
Пока закипал чайник, он написал матери:
«Завтра еду в Париж. А хотелось бы домой, в Швецию».
Ответ пришёл почти сразу:
«Мы по тебе скучаем. Свен, надень нормальный костюм, а не то, что ты называешь костюмом».
Свен усмехнулся и услышал сигнал ещё одного входящего.
«Планы на декабрь не изменились? Мы будем тебя ждать».
«Не изменились. Приеду на неделю, как обещал. Вы не передумали насчёт поезда? »
«Твоего отца не уговорить. 29-го полетим прямиком в Венецию. Хотим посмотреть город».
Свен отправил эмодзи с поднятым вверх пальцем и отложил телефон.

На стуле рядом с кухонным островом лежал кейс для карт. В нём находились пластиковые полупрозрачные разделители, защитные протекторы, несколько пустых слотов и листок с заметками, что нужно сделать в первую очередь, к которому он вернётся, когда будет время. Самое смешное заключалось в том, что Свен вообще не собирался возвращаться к Pokémon. Он бросил коллекционирование после кражи, когда ему было девять или десять лет. Тогда исчезновение любимой карточки казалось не потерей вещи, а уроком, что вещи лучше не любить слишком сильно. Lucario LV.X #122/123 была подарком Оливера – английская версия из Mysterious Treasures, с номером почти в самом конце набора. Для взрослого коллекционера это была не самая ценная карта, для десятилетнего пацана – сокровище.
Через шестнадцать лет он случайно увидел её на фотографии в объявлении, когда бесцельно бороздил просторы интернета. Цена была завышенной, но Свен купил карту в тот же вечер, не торгуясь. После этого коллекционирование вернулось, и не постепенно, а сразу, валом, как возвращаются воспоминания, когда входишь в комнату своего детства.
Сначала он собирал только то, что помнил с детских лет, потом стал проверять выпуски, языковые версии, центровку, следы давления на фольге, историю продаж. Так у него появились Base Set, Jungle, Fossil, старые промо и карты, названия которых он не мог вспомнить даже после того, как начинал их искать. Современный Pokémon его почти не интересовал. Он не играл в игры, не знал новых персонажей и, бывало, путал их имена. Ему были нужны не новые истории, а предметы, сделавшие историю.
Свен взял кружку с кофе и открыл ноутбук.
Продавщица из Вероны прислала ему фотографии Shining Charizard #107/105. Карта была заявлена как безупречная, цена – 5.000 долларов. Для действительно выдающегося экземпляра это не было фантастикой, особенно если карта имела подтверждённую подлинность и высокий грейд. Рынок таких карт сильно зависит от состояния, печати и оценки профессиональной компании. Но Свен не верил фотографиям. На первом снимке карта казалась идеальной. На втором он заметил тонкую линию на голографической поверхности. На третьем... возможно, просто отражение от защитного холдера. Он увеличил изображение до такой степени, что Чаризард превратился в набор цветных пикселей.
Подумав, он написал:
«Перед покупкой хочу осмотреть карту сам. Без предварительной оплаты. Проверка углов, поверхности, центровки и толщины. Если всё соответствует описанию, плачу сразу».

В тренировочный зал Свен приехал в половине девятого. Ему пришлось припарковаться дальше от входа, потому что парковочные места для членов команды были заняты чужими машинами. Он сфотографировал номера этих автомобилей, но, вместо того, чтобы отправить снимки охране, секунду подумав, удалил их.
В раздевалке его шкафчик находился с краю. На дверце висела маленькая деревянная далекарлийская лошадка, привезённая матерью. Внутри – фотографии родителей и брата с сестрой. На одном из снимков был он сам и Оливер. Фотография была сделана десять лет назад в Бамберге: они стояли возле баскетбольного кольца, и Оливер держал мяч над головой, пытаясь сровнять разницу в росте. Свен смотрел на фотографию и думал, что завтра наконец-то сядет в самолёт не ради матча или тренировки, а чтобы увидеть своих.

На площадке он начал с бросков. Пятьдесят из-под кольца, тридцать с короткой дистанции, затем передачи из «усов». Тренер по развитию стоял под боковой линией и подавал ему мяч. Свен ловил, делал шаг и отправлял передачу на воображаемого игрока в углу.
- Не торопись, - сказал тренер.
- А я и не тороплюсь.
- Торопишься. Глазами.
Это было правдой. Свен действительно видел площадку раньше, чем занимал на ней место. В прошлом сезоне его передачи отметили как «простые». Они и выглядели простыми: отдал в нужную точку, пока защита ещё не успела закрыть линию. Но эта простота возникла из лет, когда он учился быть быстрее.
В двадцать лет он был крупным центровым с плохим первым шагом, тяжёлым разворотом и привычкой запаздывать при смене в защите. Теперь он знал заранее, куда пойдёт атака, и компенсировал телом то, чего ему не хватало в скорости. Он не стал быстрым, как разыгрывающий защитник, но стал своевременным хорошим центровым.
После тренировки Свен заглянул в медкабинет. Клуб настоял на коротком осмотре перед отпуском. Док проверил голеностоп и левое колено, напомнил ему о разминках во время поездки.
- В исторических поездах сиденья наверняка не рассчитаны на людей твоего роста, - сказал он.
- В самолётах тоже.
- Хорошо, что ты это осознаёшь. Тогда не геройствуй и вставай каждый час.
Свен кивнул. Он знал, что будет сидеть дольше, чем нужно, чтобы не привлекать к себевнимания, а потом спина напомнит ему, что чужой комфорт того не стоит.

В клубном офисе его ждала короткая съёмка для социальных сетей. На столе лежала коробка с клубной экипировкой и несколько вариантов дорожной одежды. Стилисты заранее заказали для него удлинённые брюки.
- Это редкий случай, когда тебе не придётся выбирать между длиной и достоинством, - сказал сотрудник медиаотдела.
- Я обычно выбираю длину.
- Мне это можешь не рассказывать.
Свен улыбнулся и переоделся. Пиджак сидел хорошо, только рукава были на два сантиметра короче, чем нужно. Он решил, что и так пойдёт. В конце концов, на свадьбе все будут смотреть на жениха и невесту, а не на его запястья.
Во время съёмки его попросили рассказать о поездке.
- Я еду на свадьбу своего английского кузена, - сказал он. – Они выедут из Лондона на поезде, остановятся в Париже и дальше – до Венеции.
- Романтично.
- Возможно, но это слишком длинный маршрут для человека, для которого там нет подходящей мебели.
- Ты сам выбрал поезд.
- Я и кузена-то не выбирал. Приходится импровизировать.

После обеда он начал собирать вещи. Привычную дорожную сумку пришлось заменить на чемодан. В первую очередь из-за брюк, которые нужно было сложить так, чтобы не образовались заломы, и, конечно, из-за его обуви и пиджака. Кроме костюма и повседневной одежды, он взял с собой тренировочную форму, зарядные устройства и прочую необходимую в пути мелочёвку. Отдельно жёсткий ударопрочный кейс с цифровым замком. В нём ехал Lucario с компанией. Взять карты с собой на свадьбу было нелогично, оставить дома – тоже. Он выбрал первое.
Женщина из Вероны за весь день не ответила. Свен решил пока не торопиться с выводами, как и с покупкой.
Перед сном он поставил будильник на 7:10 – в аэропорт нужно было выехать заранее. Самолёт, Париж, багаж, поезд, родственники, знакомые и незнакомцы, Верона, женщина с картой, Оливер, невеста Оливера, которую он видел только на фотографиях, Венеция, свадьба. Слишком много переменных – неделя обещает знакомства, неудобства, возможно удачу, точно – боль.
Он выключил свет и лёг. В темноте комната казалась меньше, кровать – уже, потолок – ниже, а предстоящее путешествие слишком длинным. На тумбочке засветился телефон. Оливер.
«Привет! Звонила тётя Катарина. Сказала, что ты завтра вылетаешь в Париж. Рад слышать. Я уже нашёл кольцо ».
Свен перечитал последнее предложение.
«Привет, Оли. Только сейчас? Я думал, кольцо дарят, когда делают предложение».
«Баскетбольное кольцо, дурень. Для нас. Только не приезжай в свадебном костюме команды».
Свен закатил глаза, обречённо покачав головой.
«Я приеду в своём обычном костюме».
«У тебя есть обычный костюм???»
Свен вздохнул, но всё же улыбнулся.
«А ты знаешь, что делать под баскетбольным кольцом? До встречи, жених».
Он убрал телефон и лёг поудобнее. До вылета оставалось четырнадцать часов, до нового сезона, когда он проснётся, – двадцать три дня, до встречи в Вероне – четыре дня. Свен закрыл глаза.

...

Ноа Уинтерботтом:

Утро 26 сентября. Кенсингтон – Вокзал Сент-Панкрас

Мой внутренний будильник сработал в 6:30, и никаких «еще пять минут». Пять минут в моей профессии стоят сорванного VIP-заезда или испорченного утра для пары сотен людей. Двойной эспрессо, безупречно отглаженный темно-синий костюм, идеальная укладка (никто бы не догадался, что четыре часа назад я слез со стола в клубе) – и в 7:35 мой служебный автомобиль представительского класса затормозил у особняка Оливера в Кенсингтоне.
Как я и думал: на звонок в дверь мне никто не ответил. Я уже хотел вдавить кнопку звонка и держать, пока не перемкнет или Олли откроет дверь, но услышал шаги за спиной. К крыльцу подошла чернокожая домработница Уэсткотта, и я, сделав два шага вниз по лестнице, подал ей руку.
- Доброе утро.
- Доброе утро, - женщина благодарно оперлась на мою руку. – Хорошо, что я начинаю в восемь. Правда, мистер Уинтерботтом? А то долго вам пришлось бы стоять под дверью.
Женщина вставила ключ в замочную скважину, и через секунду мы оказались внутри.
В доме царила ничем не нарушаемая тишина. Я сделал два шага в сторону спальни, когда услышал тяжелый вздох Оливера из гостиной. Он сидел на диване во вчерашней рубашке, уткнувшись лицом в ладони, а на журнальном столике светился экран телефона с открытым чатом Жаклин.
– Уэсткотт, если ты сейчас скажешь, что у тебя предсвадебная лихорадка или болит голова, я покажу тебе, как мы лечим похмелье в Роузвуде: ледяным душем и концентрированной выдержкой.
Я прошел в комнату, на ходу подбирая с пола его галстук.
– Подъем, женитьба. Наш поезд отходит в девять.
– Ноа... – он поднял голову: слегка помятый, с несчастным выражением лица. – Жаклин не отвечает с трех ночи...
– Ну так спит, наверное. У нее поезд не в девять. Забудь пока про Жаклин, про отца, про акции и про то, что ты вчера пытался купить у бармена его жилетку, чтобы надеть ее под свадебный смокинг, - я решительно схватил его за плечи и поднял с дивана, разворачивая в сторону ванной. – У тебя есть двадцать минут на то, чтобы принять душ, проглотить аспирин и надеть костюм, который тебе приготовил стилист. Я жду здесь. Если через двадцать минут ты не выйдешь – я зайду к тебе с ведром льда.

В 8:25 наш автомобиль подкатил к главному входу вокзала Сент-Панкрас. Оливер, благодаря моим реанимационным талантам (и пол-литра минералки без газа), уже выглядел почти как человек с обложки Файнэншл Таймс. Кудри аккуратно уложены, фасад британского бизнесмена высшей лиги восстановлен, только пальцы периодически касались запонки, выдавая легкое беспокойство.
Перрон № 4 был перекрыт. The Continental стоял под старинными сводами вокзала – отполированные темно-зеленые вагоны с золотой геральдикой, легкий султан пара от исторического состава и красная дорожка, протянутая вдоль поезда.
У главного вагона-салона нас ждал главный стюард – Джордж Ирвинг. Имя я прочел на бейджике. За пятьдесят, с безупречной выправкой бывшего королевского гвардейца, в темно-синей ливрее и белых перчатках. Человек, который видел в этой жизни все – от капризов арабских шейхов до пьяных выходок европейской аристократии.
– Доброе утро, мистер Уэсткотт. Мистер Уинтерботтом, – Ирвинг чуть склонил голову: достаточно почтительно для главного стюарда и с легким профессиональным достоинством. – Все службы поезда The Continental готовы к отправлению. Багаж первой группы гостей уже погружен. Персонал занял свои места.
- Здравствуй, Джордж, - Оливер мгновенно переключился в режим хозяина, пустив в ход светскую улыбку. – Надеюсь, доставка шампанского из Реймса прошла без задержек?
– В полном объеме, мистер Уэсткотт. Охлаждено до идеальных шести градусов, - Ирвинг едва заметно улыбнулся и перевел взгляд на меня. Профессионал профессионала... он сразу все понял. – Мистер Уинтерботтом, в вашем персональном купе № 3 вас ждет свежевыжатый апельсиновый сок и специальный восстановительный сет от шеф-повара. На случай, если предсвадебные хлопоты затянулись до утра.
Я хмыкнул, смахнув невидимую пылинку с рукава:
- Ирвинг, вы сокровище. Если вам когда-нибудь надоест ездить на поездах, в «Роузвуд» для вас открыта вакансия директора по сервису.
- Ценю ваше предложение, мистер Уинтерботтом, но сегодня моя задача – довезти гостей мистера Уэсткотта на свадьбу в Венеции в целости и сохранности.
Позади нас на перроне послышались голоса прибывающих гостей – шуршание тканей, смех, стук колесиков чемоданов.
Я повернулся к Оливеру и хлопнул его по плечу:
- Ну что, жених, встречай гостей, а потом надо будет проверить насколько хорош этот их «восстановительный сет».

...