Душа Пустыни

Эрл Тайринфер:

Голос умолк. На вершине пирамиды не осталось ничего, кроме ветра. Эрл избегал политики и поэтому ответил не сразу. Его взгляд скользнул по каждому.
Зейн. Он видел Южный материк так, как никто из них. Знал его легенды, чувствовал движение земли; верил, что однажды здесь снова появятся города. Таким, как он, людям нужны.
Потом посмотрел на Остина. Вспомнил Кахррамана. Вспомнил, как комиссар молча принял на себя решение, которого никто не хотел принимать. Вспомнил Золотую реку. И Лавандовую, где тот первым начал не искать виноватых, а спасать людей и припасы. Вспомнил Забытых и лагерь, который остался на Северном побережье. Он никогда не просил власти.
Эрл сделал шаг вперёд.
- Остин Дессен, - он несколько секунд смотрел на алтарь. - Потому что он не хочет править, но уже несёт ответественность так, словно он принадлежит материку.
Только после этих слов он посмотрел на Остина.
- Если Южной земле нужен тот, кому можно доверить ее завтра... я называю его имя.

...

Антея Гея:

И благодать господня снизойдет на тех, кто поставит в своих бюллетенях крестик... или любой другой знак напротив фамилии нашего кандидата.
© День выборов

Пирамида «Граница Мира» встаёт перед нами не как руина, пережившая тысячелетия, а как вызов — холодный, безупречный, будто сотворённый не руками, а самой волей стихий. Её грани из кварцита настолько ровные, что кажутся нарисованными по линейке, а не вырубленными из камня. За долгие века под слоями песка кварцит не тускнеет, не покрывается патиной времени — он выглядит так, словно его отполировали только вчера. Но самое странное — в том, как он взаимодействует со светом: лучи не отражаются от поверхности, а будто впитываются камнем, чтобы затем медленно проступать изнутри приглушённым, почти живым свечением. Кажется, пирамида не просто стоит здесь — она дышит этим светом, удерживая его в себе, как тайну.
По четырём сторонам пирамиды вверх тянутся лестницы, и по каждой из них, словно тонкие нити судьбы, идут узкие цветные полосы. Издалека они кажутся едва заметными штрихами, но стоит солнцу чуть изменить угол, как они вспыхивают, будто по ним пробегает электрический разряд. Синий, зелёный, красный, чёрный — цвета Хранителей. Каждая ступень ловит свет по‑своему, и из‑за этого кажется, что внутри камня медленно течёт собственное сияние, перетекающее от одной грани к другой, как пульс древнего механизма.
Она не выглядит заброшенной — напротив, кажется насторожённо бодрствующей. Тысячи лет под толщей песка оставляют следы даже на горах: осыпаются углы, трескаются камни, ветер стирает резные узоры. Здесь же нет ни намёка на разрушение. Ни сколов, ни трещин, ни следов эрозии — будто время обходит пирамиду стороной, признавая её неподвластной своим законам. Она пережидает всё и теперь стоит перед нами так, словно ждёт именно этого дня, именно этих шагов, именно этой минуты, когда мы наконец поднимемся по её ступеням.
У меня в голове сами собой всплывают кадры из фильма «Апокалипсис» Гибсона: те же крутые ступени, тот же гнёт древней архитектуры, та же атмосфера, где каждый шаг — это уже почти обряд. Но народ не разделяет моего внутреннего напряжения. Они смело начинают подниматься вверх по крутым, но идеально высеченным ступеням — будто это обычная лестница, а не путь к чему‑то, что может изменить судьбу целого материка.
Я догоняю их, и Эрл, заметив, что я чуть отстаю, молча пропускает меня вперёд. Но долго подниматься до самого верха мне откровенно лень. Зачем карабкаться по ступенькам, когда у меня есть свой «лифт»? Я накидываю на плечи плащ — бывшую аароновскую портьеру, которая давно перестала быть просто тканью, — и позволяю ему мягко поднять меня вверх.
На самой вершине располагается Храм — открытый всем ветрам Южного материка. Его стены, поднимающиеся вверх на добрых пять метров, вытесаны из редкого чёрного нефрита — глубокого, матового, с вкраплениями графита, похожими на застывшие тени. Этот нефрит не просто служит строительным материалом: он — символ. В нём воплощается идеальный баланс четырёх Элементов, четырёх пробуждённых Хранителей и самого Пространства, удерживающего мир от распада. Он не защищает — он напоминает, что равновесие — это не покой, а постоянная работа.
Сверху воздух более разрежённый, и каждый вдох даётся чуть труднее, зато открывается вид, от которого одновременно хочется смеяться и замирать от восторга. Смотреть вниз на бесконечные ступени страшновато — они кажутся бесконечной спиралью, ведущей в небо. Интересно, так же себя чувствовали жрецы майя, стоя на подобных сооружениях? Глядя вниз на мир, будто с высоты богов?
Прямо в центре святилища возвышается квадратный алтарь — монолитный, строгий, лишённый украшений, но от этого ещё более внушительный. По четырём его сторонам, чётко ориентированным по сторонам света, чернеют глубокие фигурные пазы — они ждут свои Цветы Пустыни, те самые символы, что должны завершить ритуал. А в самом центре алтаря зияет пятое углубление — идеально круглое (как раз чтобы сердце туда положить), пока ещё пустое, и в этой пустоте чувствуется напряжённая тишина, будто сама пирамида затаила дыхание в ожидании.
В наступившей тишине слышен лишь свист ветра, гуляющего между нефритовыми колоннами. Он звучит как низкий, протяжный шёпот, будто храм пытается что‑то сказать, но слова ещё не складываются в понятную фразу.
Я наблюдаю за остальными: почти каждый из них, может, за исключением Лауры, испытывает здесь благоговение. Оно читается в их взглядах, устремлённых к храму и алтарю, в чуть замедленных движениях, в осторожных шагах, будто они боятся спугнуть эту тишину. Даже самые дерзкие становятся тише, признавая величие места.
Мне нечего класть в чаши, поэтому я благоразумно остаюсь у входа. В голове тут же мелькает циничная мысль: если сейчас кого‑то схватят, намажут синей краской и распнут прямо на этом священном камне, я буду хотя бы чуть в стороне — и, возможно, успею сбежать.
И тут я едва не подпрыгиваю на месте: сначала чувствую лёгкое покалывание в висках, а потом слышу голос в своей голове. Давно его не было, и, странно, но я даже немного скучаю по этому холодному, размеренному тону.
Аэлар Ксаритэль:
«Назовите того, кто поведёт этот материк в его первый день.
Того, кто достоин власти.
Того, кто согласится нести ответственность за землю, которая доверит ему своё завтра».
«А ты любишь эти загадки, да? — так же мысленно произношу я. — Выбор. Опять выбор. Я уже столько раз выбирала, что теперь сама мысль о новом решении отзывается в груди тупой усталостью. Мы воскресили материк, прошли через пекло, преодолели пустыни и пирамиды Хранителей с их невыполнимыми задачами, — и всё это ради того, чтобы сейчас стоять здесь и решать, кому доверить будущее?»

— Если по умолчанию не предполагается, что правителем Юга станет молодой наследник, то какой вообще смысл в этом голосовании? — произношу я чуть громче, обращаясь к собравшимся, и мой голос звучит непривычно громко в этой звенящей тишине.
Ветер снова свистит между колонн, будто соглашаясь или, наоборот, бросая мне вызов. А пирамида стоит, безмолвная и величественная, ожидая ответа, который должен изменить всё.


Лаура знает, я хотела голосовать за Плотву

...

Остин Дессен:

Голос Бога Предела стих, но тишина после него оказалась ещё тяжелее. Она не требовала поспешного ответа. Напротив - словно испытывала каждого на способность выдержать собственные мысли.
Остин молчал. Он слышал Теодора. Слышал Агнию. На короткое мгновение взгляд задержался на Зейне.
Юноша изменился с того дня, когда они впервые встретились. Он научился слушать, просить помощи, перестал видеть в происхождении достаточное основание для власти. После испытаний Хранителей в нём впервые появилось не стремление доказать своё право, а стремление однажды стать человеком, который этого права достоин. Это были настоящие перемены.
Но Остин помнил и другое.
Остин посмотрел вперёд. Туда, где незримо присутствовал Седьмой.
– Я не могу назвать достойного.
Его голос прозвучал без вызова и без сожаления.
– Есть наследник.
Он посмотрел на Зейна.
– Человек, которому предстоит стать правителем этой земли. Но назвать его достойным сегодня... – Остин покачал головой. – значит солгать.
Он сделал шаг от алтаря, оставляя Зейна одного.
– Право наследуется. Ответственность – нет.
Он снова перевёл взгляд туда, откуда звучал Голос.
– Её нельзя получить по рождению. Нельзя вручить вместе с короной. Нельзя признать раньше, чем человек докажет её поступками. Своей жизнью.
Остин кивнул.
– Если Южному материку необходим мой ответ... – Он говорил так же спокойно, как принимал любое решение. – То мой ответ таков. Сегодня я не знаю человека, которому без колебаний доверил бы судьбу этой земли.
Он снова посмотрел на Зейна. Во взгляде не было ни осуждения, ни разочарования.
– Но я знаю человека, который однажды сможет изменить мой ответ.
Он замолчал, сказав всё, что имел право сказать.

...

Теодор Шайергер:

Вопрос был важный, и Теодор снова и снова прокручивал в голове, понимая, что надо принимать какое-то решение.

— Да, я убеждён, что будущее Южного материка должно принадлежать тем, кому предстоит жить на этой земле, — повторил он. — И когда-нибудь этот юноша, действительно станет тем правителем, которого будет помнить Южный материк. Я искренне надеюсь, что именно так и случится. Но до этого ещё надо дожить. У будущего всегда есть первый день.

Теодор снова перевёл взгляд на Остина.
— В первый день ещё нельзя опереться на опыт предшественников, а можно лишь остаться один на один с ответственностью за каждое принятое решение. Мне кажется... за время нашего путешествия мы уже получили ответ на вопрос, кто способен выдержать подобную ношу.

Он посмотрел на комиссара.

— Я называю Остина Дессена.

...

Бог Предела:

Ксаритэль не торопил. Потому что некоторые решения нельзя принимать быстро. И потому что именно так рождаются новые миры.
Когда молчание было прервано, голос прозвучал снова.

«Хорошо».

Потом мягче. Почти так, как звучит дождь после многолетней засухи.

«И ещё».

Четыре цветка Хранителей вспыхнули каждый своим светом.

Синим.
Зелёным.
Красным.
Чёрным.

И этот свет не поднялся вверх – он вошёл в тех, кто принёс их.

«Пламя Азэрри потребовало цену.
И вы заплатили её».

Тишина.

«Она была вправе требовать.
Вы были вправе согласиться».

Ещё тише.

«Но путь завершён».

Свет стал глубже. Теплее. Он не ослеплял.
Он возвращал.

«То,
что было отдано ради того, чтобы дойти до Границы,
не обязано оставаться утраченным
после того, как переход совершен».

Один за другим Семеро почувствовали это.
Там, где прежде была холодная пустота, снова появилось тепло. Там, где молчало сердце, вновь возникла способность чувствовать.
Не как награда – как возвращение того, что больше не требовалось удерживать.

Последними словами Ксаритэля стали почти неслышные.
Но именно они остались с каждым.

«Я был отсечён без выбора.
Не позволяйте ни одной новой эпохе начинаться так же».

И жилы в нефрите вспыхнули, расходясь далеко под песками.
В глубине Южного материка открыла глаза Душа Пустыни.
Оредеа Зарифф проснулась.

...

Остин Дессен:

Молчание не затянулось. Первым заговорил Теодор. Остин внимательно слушал, не перебивая.
Шайергер говорил о первом дне нового мира. О том, что будущему нужен не самый законный правитель, а тот, кто способен удержать его до тех пор, пока законность успеет обрести силу.
Агния говорила о защите. О человеке, который не стремится к власти, но всегда оказывается там, где тяжелее всего.
Эрл назвал его имя.
Антея назвала Зейна почти с недоумением, будто иной выбор противоречил самой природе вещей.
Потом слово взял Терон. Остин слушал внимательно. Купец рассуждал не о достоинствах конкретного человека – о будущем. О том, что материк должен получить собственное завтра. И когда Терон назвал имя Зейна, Остин понял, что именно этого ожидал.
Тьюринг рассуждал прагматично: Южным материком должен править человек Южного материка. Но тут же добавил то, о чём Остин уже думал сам: без поддержки Империи новое государство рисковало погибнуть прежде, чем научится стоять на ногах.
Последним вперёд вышел Зейн. Он назвал собственное имя. Без высокомерия и требования признать своё право – лишь принимая ответственность, которую ему предлагали. Остин смотрел на юношу спокойно. Ещё несколько недель назад эти слова прозвучали бы иначе – сегодня их произносил уже другой человек. Ещё не правитель, но человек, который наконец понял цену власти. Этого было недостаточно, но это было началом.
Когда последний голос затих, Остин мысленно подвёл итог. Большинство оказалось за наследником, и, наверное, именно так должно было быть. Люди выбрали не самого сильного, а того, кому предстояло жить с последствиями этого выбора.
Голос Бога Предела прозвучал вновь. Одно слово и Цветы Хранителей вспыхнули одновременно.

Синий. Зелёный. Красный. Чёрный.
Их свет не поднялся к небу – он вошёл обратно в тех, кто когда-то принёс за них цену. Там, где с момента пирамиды Азэрри было пусто, возникло тепло. Подзабытое ощущение собственной человеческой полноты. Остин медленно вдохнул и вдруг понял, что теперь испытывает не только ответственность. Он испытывал... облегчение. Незначительное, но достаточно ощутимое, чтобы осознать разницу. Он перевёл взгляд на Агнию и почувствовал не только то, что она ему дорога, но и насколько. Глухая пустота, сопровождавшая его в последние дни, отступила тихо, без боли.
– Спасибо, – тихо сказал он.
Не Создателю. Собеседнику, который не давал ответов – лишь задавал вопросы, ответы на которые приходилось искать самому. Пожалуй, именно так и должен был поступать тот, кто хранит саму Границу.
В ответ на последние слова Ксаритэля, прозвучавшие почти шёпотом, Остин кивнул.
В тот же миг жилы света вспыхнули под чёрным нефритом и стремительно ушли далеко под пески. Пирамида едва заметно вздрогнула. А затем изменился горизонт. Песок начал медленно расходиться, будто сама пустыня раздвигала ладони. Из золотых барханов начали подниматься стены. Башни. Мосты. Широкие площади. Величественный город медленно возвращался из небытия, стряхивая с себя тысячелетний сон. За ним, у горизонта, возникли другие поселения. Тонкие полосы рек. Рощи. Поля. Южный материк вспоминал себя прежнего.
Остин долго смотрел на просыпающуюся страну, потом спокойно произнёс:
– Полагаю, у Южного материка сегодня действительно первый день.
Он развернулся к лестнице.
– А у нас стало ещё больше работы. Возвращаемся.
Он первым начал спускаться по ступеням пирамиды, оставляя позади Храм Предела, в котором закончилась история Хранителей и началась история Южного материка.

...

Эрл Тайринфер:

Голос бога Предела звучал так, словно он говорил не людям, а самому времени. Его слова не требовали веры - они просто становились частью мира.
Когда все четыре цветка вспыхнули светом, Эрл не отвел взгляд. Их свет коснулся его груди не жаром и не силой - незаметным теплом. Там, где после Огненной Птицы было ровно и пусто. Эрл помнил, как добровольно отдал то, без чего, как ему казалось, сможет прожить. Отдал без сожаления. Но теперь внутри снова что-то есть. Не долг и не готовность умереть. Что-то совсем простое, живое. Он медленно вдохнул. Воздух пах нагретым кварцитом, пустыней... и почему-то лавандой. Лаура стояла неподалеку. Эрл задержал взгляд лишь на мгновение. Раньше каждая встреча с ней ощущалась как одна из последних. Теперь это чувство исчезло. Впереди существовало потом. Не один бой. Не одна дорога. А время.
Именно в этот момент Пустыня дрогнула. Далеко за пределами пирамиды песок пришёл в движение. Ветер поднял огромную золотую волну, из нее начали выступать стены. Башни. Арки и купола. Город медленно восставал. Следом появились другие. Меньше. Дальше. Там, где только что была бесконечная пустыня, проступали дороги, рощи, русла рек, поля.
Эрл долго смотрел вниз.

Он перевел взгляд на Остина, потом - на Зейна. Он и сейчас бы назвал другое имя, но земля доверилась Зейну. Теперь его народу предстояло узнать, не ошиблась ли она.
Дессен первым направился к лестнице, а Эрл, по старой привычке, пропустил остальных вперед - некоторые вещи не меняются никогда. Но, спускаясь по ступеням пирамиды, он неожиданно понял, что одна все-таки изменилась. Раньше он всегда думал только о том, как довести всех до конца пути.
Теперь ему впервые захотелось увидеть, что ждёт их после.

...

Гаэль Тьюринг:

Загорелись цветки хранителей. А голос все еще звучал.
Лишь в одном сомневался Гаэль, может ли делать этот выбор именно он? Человек, который просто рисует карты, пусть и настолько хорошо рисует, что ими пользуется вся империя.

Наблюдая за тем как свет расходится под камнем в разные стороны и исчезает где то глубоко в песках, Тьюринг оглядел всех присутствующих. Он получил от этой экспедиции столько материала для работы, сколько не получал уже давно. А еще его карты пока будут единственными... по Южному материку. Он вышел из храма и застыл в изумлении. Песок расступался, позволяя из недр южной земли появляться стенам, башням. Перед их взором за пару минут вырос целый город, а потом еще куча мелких поселений рядом и где-то там на линии горизонта он видел еще несколько таких же городов, как будто просто построившихся за минуту.

Тяжело вздохнув Тьюринг последовал за Дессеном. Похоже теперь его карты будут историческими и называться картами до похода семерых... Уже у самого подножия пирамиды он еще раз огляделся вокруг, замечая все новые и новые постройки вырастающие из песка.
-Работы действительно непочатый край, - Гаэль мысленно распрощался с титулом первого картографа Южного материка. В печали он уже приготовился на продолжение пути на верблюдах, теперь уже до места основной стоянки, когда комиссар объявил, что Лаура готова доставить их туда порталом. Эта новость несомненно была лучшей, Гаэль уже предвкушал наличие воды для купания, а не только для питья и чистую одежду. Надо организовать еще одну экспедицию на Южный материк, когда ситуация полностью стабилизируется. - мелькнула мысль в его голове и уже не сильно расстроенный, он стал ждать, когда маг начнет их перемещение.

...

Теодор Шайергер:

Спуск оказался неожиданно труднее подъёма. Теперь, когда неведомая сила больше не подталкивала их вперёд, девяносто одна ступень напоминала о себе в каждой мышце, а ноги сами начинали искать опору чуть осторожнее, чем несколькими минутами раньше. Теодор невольно улыбнулся, поймав себя на мысли, что спускаться с вершины иной раз бывает куда сложнее, чем взбираться на неё.

Пока остальные понемногу собирались в дорогу, ожидая открытия портала, Теодор ещё раз огляделся вокруг. За какие-то две недели Южный материк изменился почти до неузнаваемости. Там, где совсем недавно ветер бесконечно гонял песок, теперь всё чаще пробивалось пока ещё робкое, зелёное кружево. Наверное, через несколько лет никто уже не поверит рассказам о том, что эти места когда-то представляли собой лишь бескрайнее море барханов.

Впрочем, самого Теодора сейчас занимала совсем другая мысль. Как только они вернутся на побережье, следует немедленно отправиться к руинам храма Чёрного Быка. Теперь никто не станет торопиться, а значит, наконец появится возможность заняться раскопками так, как они того заслуживали. Прежде всего надо будет разбить возле руин небольшой археологический лагерь и перевезти туда всё необходимое. Ежедневно преодолевать многие мили между базой и храмом было бы пустой тратой времени, тогда как работа на месте позволила бы спокойно исследовать каждый слой древних построек, не опасаясь, что очередной приказ сниматься в путь вновь заставит бросить всё на самом интересном месте. И обязательно найти пару крепких землекопов, откапывать древние колонны голыми руками он больше не собирался.
От одной этой мысли настроение неожиданно стало ещё лучше. Пожалуй, для историка нет большей награды, чем наконец получить возможность не спешить.

...

Терон Миттар:

Голос замолк. Терон стоял, не шевелясь, переваривая услышанное. Он не до конца понимал, что именно сейчас решилось. Было ли это окончательным приговором для мира, или только началом новой истории. Но короткое «Хорошо», прозвучавшее в тишине, говорило о том, что выбор сделан, и назад дороги нет.
Когда свет от цветков Хранителей коснулся его, Терон невольно зажмурился, словно пытаясь спрятаться от этого сияния. Тепло разлилось по груди, такое непривычное.
- Значит, всё. День наконец-то закончился, - подумал он, и в этой мысли не было облегчения, только тихое принятие того, что они сделали.
Фраза Бога всё ещё звучала в голове, возвращая его к реальности. «Не позволяйте ни одной новой эпохе начинаться так же». Он не знал, что это значит. Но запомнил.

Он перевёл взгляд на Зейна. Терон проголосовал за него не потому, что верил в его идеальность. Какая там идеальность. Он просто подумал, что если уж начинать что-то новое, то лучше с тем, у кого эта земля в крови. С тем, кто нёс её в себе с рождения. Он не знал, правильным ли был этот выбор. Да и кто бы мог знать? Будущее не продаётся на рынке, и никто не даст на него гарантию.

Он выдохнул и, больше не глядя на алтарь, направился к ступеням. Пирамида больше не казалась чужой. Ветер, наконец, вернулся, гуляя между колонн, и солнечный свет мягко ложился на песок, освещая дорогу вниз.

У подножия они остановились. Предел сказал, что путь завершён, и где-то там, за горизонтом, должен открыться переход домой. Терон не знал, что ждёт их там, но знал, что это путешествие изменило его. Пусть он и не узнал всех ответов, но он перестал их бояться. И, возможно, это было самым важным, что он вынес из этой экспедиции.

...

Антея Гея:

«— У нас прекрасные стартовые позиции: кандидат-массажист, сейчас занят — ищет розетку. Предвыборной программы нет, с прессой не договорились, на всё семь дней.
— Уходим.
— Конечно...
— А деньги?!
— Остаёмся...
— Конечно...»

© День выборов

Я смотрю на Аспектов и не могу понять, почему, во‑первых, для них выбор не очевиден, а во‑вторых, за что же они так не любят Дессена, что решили, будто он не заслуживает счастья — простого, обыкновенного счастья, — только потому, что ему суждено было родиться Волей. Но это же не значит, что он должен тащить на себе ответственность теперь уже за целый материк? Однако один за другим Свет, Истина, Сила называли его имя. Уж лучше бы назвали себя, чтобы каждый сам себя, как в выборах короля пиратов.
Для меня нет даже тени сомнения: принц молод, принц по праву крови должен стать правителем Южных земель. Возможно, мы задержимся, и Остин тоже, чтобы помочь, но уж точно не тащить на себе чужую ответственность. В этом решении не сентиментальность, а простая логика: если у тебя есть право и сила, ты обязан хотя бы попробовать удержать равновесие, даже если руки уже дрожат от усталости.
А потом снова заговорил Предел. И, как и всегда, при его подаче что‑то внутри меня откликается, полностью соглашаясь. Он говорит про то, чем мы пожертвовали, чтобы оказаться здесь, про то, что это не обязано теперь быть утраченным. Его слова падают в тишину, как тяжёлые камни в спокойную воду, и круги от них расходились по всему моему существу. Вздох, словно кто‑то коснулся самого центра моей души, а после — тепло, которое разливается из центра к конечностям, прогоняя холод, въевшийся в кости за последние дни пути.
В этот момент мне хочется снова увидеть его и сказать: «Спасибо». Не за спасение, не за совет, а за то, что он умеет говорить так, будто каждое слово выковано из самой сути вещей. Да, без эмпатии удобно: больше думаешь головой, чем чувствами. Однако без неё не нет лишь сострадания, а страх, гнев и остальные эмоции остаются. Особенно под действием алкоголя, когда самоконтроль словно ослабевает, позволяя куражиться, сбрасывать напряжение в шутках и громком смехе, будто так можно обмануть усталость.

Кажется, это был уже шёпот ветра, но именно на этих словах я чувствую, как глаза защипало, и на мгновение мир становится чуть расплывчатым, будто сквозь тонкую пелену. Быстро развернувшись, я покидаю Храм Предела, краем глаза отмечая, что и он изменяется, как и все четыре пирамиды, которые мы пробуждали до этого. Каменные плиты словно светятся изнутри, мелкие прожилки меняют своё положение, будто оживая внутри камня.
«Неужели, даже став Седьмой звездой, ты продолжал страдать, не проснувшись до конца?»
— Что ж, Боженька, — усмехаюсь я едва заметно, глядя сверху пирамиды вниз, как природа Южного материка изменяется прямо на глазах. — Мы снова помогли тебе стать свободнее. С пробуждением, Аэлар Ксаритэль!
Ветер кидает прядь волос мне в лицо, и это словно негромкий смех и тихое «спасибо». Но, может быть, это моя обострённая и по-новой обретённая эмпатия подсказывает мне то, чего нет на самом деле. Или, наоборот, именно она позволяет слышать то, что другие пропускают мимо ушей.
Лаура оказывается рядом, будто тут и была с самого начала — она просто всегда там, где нужна.
— Ну что? По вискарю?
— Да-а-а, бутылка ещё осталась, — улыбаюсь, и сейчас, стоя наверху, как когда-то древние жрецы майя, прославляющие Кукулькана, я испытываю удовольствие от того, что у нас всё получилось.
Я чувствую, как энергия мира снова меняется, как идёт рост маленьких листьев из спящих семян, как в воде становится больше рыбы, как они плавают, общаются о своём «рыбьем», как в пустыне сначала появляются первые терине, а за ними остальные кусты, и вот уже не один песок хозяйничает на материке. Это не просто ощущение — это знание, вплетённое в саму суть моей магии: я чувствую, как просыпается земля, как она тянется к свету, как каждая травинка становится частью огромного, живого полотна. Песок уступает место новому пространству, открывая дома, башни, мелкие постройки, мосты и улицы. Магия творится прямо на глазах, когда вместо пустыни перед глазами вырастает сначала один город, а потом и другие, куда меньшего размера, но тоже вполне пригодные для проживания.
— Как думаешь, Плотва счастлив?
— Ага.
— Хорошо, я просто больше его совсем не слышу, что странно.
— Может, он уснул…
— Посреди такого Армагеддца? Да у него железные нервы, — мы переглядываемся и смеёмся, и этот смех звучит здесь, на вершине пирамиды, почти святотатственно, но именно он делает всё настоящим.
Остальные начинают спускаться по ступеням, но мой «лифт» как поднял меня, так и спустит вниз. Я спрыгиваю с верхней площадки и тут же оказываюсь подхвачена потоком ветра и левитацией плаща. Ткань цвета тёмно‑красного вина струится вокруг меня, будто сама решает, как лучше удержать, как мягче опустить.
Лаура уже телепортировалась вниз и теперь демонстративно стряхивает пылинки с плеча бирюзового топа, будто только что не пересекла пространство одним шагом, а прошла через пыльную бурю. Я смеюсь, более плавно приземляясь рядом.
— Так нечестно!
— Зато весело.
— Кстати, и пробуждение Предела надо бы отметить вискарём.
— А вот это вообще отли-и-и-ичная идея, но сперва вернёмся в поселение, где есть еда и вода.
Лаура отходит заняться порталом, её движения точны и спокойны, будто она уже видит тот самый путь, который откроет перед нами. А я подхожу к первым деревьям, что появились у подножия пирамиды на этой всё ещё новорождённой земле.
Сначала даже не понимаю, что вижу, но когда наклоняюсь, присмотревшись, замечаю мохнатые ветки с первыми игольчатыми листиками можжевельника. Они ещё такие хрупкие и такие нежные, что кажется, будто одно неловкое движение может их сломать. Но в этой хрупкости заключается и невероятная сила: сегодня они проросли там, где ещё вчера были только камень и песок.
Улыбка касается моих губ, а там, где с недавних пор снова поселилось тепло, что‑то замирает на одно короткое мгновение.
— Антея, нам пора! Потом поизучаешь местную флору!
Я киваю, не споря, потому что понимаю: впереди ещё столько всего, что нельзя позволить себе застрять даже в самом прекрасном мгновении. Но прежде чем отойти, я провожу пальцами по ветке можжевельника, ощущая шершавую кору и едва уловимый хвойный аромат. Это запах жизни — настоящей, упрямой, пробивающейся сквозь любые преграды.

...

Агния Кастос:

Голоса разделились. Трое признали ответственность Остина, четверо – доверились будущему в лице юного Зейна. Сам принц принял вызов со взрослой решимостью. Но самым сильным откровением для Агнии стали слова самого Остина.

Она смотрела на него, и её сердце затапливала волна гордости. В его отказе назвать Зейна «достойным уже сегодня» не было жестокости или высокомерия. Это был акт честности и... скрытой отеческой поддержки. Остин не подарил мальчику слепую веру, а дал ему планку, до которой нужно дорасти. Он остался верен себе до конца – суровый архитектор, который не строит замки на песке.
Бог Предела принял их выбор. Четыре Цветка Пустыни на алтаре одновременно вспыхнули. Их свет мягкой волной хлынул обратно в тех, кто их принёс.

Агния судорожно вздохнула, задрожав от внезапного тепла, ворвавшегося под рёбра. О боги... Чувства возвращались лавиной. Её собственный Свет внутри встрепенулся, расширился, смывая остатки изнуряющей ментальной усталости. Глаза обожгло и Агния всхлипнула – по-настоящему, омывая душу накопленной болью и тоской. Иметь возможность выплакать всё то, что камнем лежало на сердце, было большим облегчением. Ей вернули её слёзы. Её сочувствующую, женскую душу, которую больше не удерживали железные тиски долга. Она инстинктивно обернулась и сквозь пелену слёз посмотрела на Остина, на Эрла, на Антею – по их лицам, по тому, как расслабились вечно напряжённые плечи Остина, Агния поняла: они все исцелялись. Они снова возвращались к себе. Живые, чувствующие, настоящие.

Почему в этом мире страдают все? Даже боги?
Последний шёпот Бога Предела ещё звучал в ушах, когда золотые, бирюзовые и белоснежные нити, пронизывавшие камень, вспыхнули ослепительным светом. Воля бога стремительно устремилась вниз по ступеням пирамиды, расходясь по древним венам Южного материка. Под ногами Агнии едва заметно дрогнул чёрный нефрит, откликнувшись глубоким, почти ласковым вздохом. Это был первый вдох материка, пробуждающегося от бесконечного сна. Вокруг них рождалась новая история.
Агния, затаив дыхание, смотрела, как бескрайние золотые барханы Иффат эр'Риэде медленно расступаются, словно подчиняясь невидимой силе. Из многовекового плена песков один за другим поднимались величественные города: высокие стены, стройные башни, просторные площади, изящные мосты. На горизонте проступали очертания новых поселений, оживали русла рек, а ветер приносил тонкий аромат свежести и цветущих трав. Где-то далеко под землёй шумели древние ключи, наполняя жизнью иссохшие земли. Оредеа Зарифф открыла глаза. Улыбаясь сквозь подступившие слёзы, Агния поняла: они дошли. Переход завершился. Всё, что казалось невозможным, осталось позади.

Спокойный, по-прежнему уверенный голос Остина заставил её обернуться. Он направился к лестнице, по обыкновению, не растрачиваясь на слова, когда есть работа. Агния улыбнулась и поспешила нагнать его.

...

Зейн Халид Эхнатон:

Слова Комиссара Дессена, честные, лишенные фальшивого сострадания, звенели под открытым небом Храма Предела. Зейн стоял на одном колене у алтаря, и с каждым произнесенным именем в его груди словно затягивался тугой узел. Агния, Теодор, Эрл... они называли Комиссара. Мудрого, стального, способного выдержать вес целого мира. Но Тьюринг, Терон и Антея отдали свои голоса ему. Принцу. Мальчишке, который еще пару недель назад не видел ничего дальше своих амбиций и пересыхающего оазиса.

Когда Комиссар сделал шаг назад, оставляя его одного перед лицом Бога Предела, Зейн не почувствовал обиды. Напротив, прямой взгляд Комиссара и его слова: «Но я знаю человека, который однажды сможет изменить мой ответ», - стали для Зейна благословением. Это не было отвержением. Это был аванс. Требование стать тем, кем он обязан стать ради своего народа.
Бог Предела принял их выбор.


Его голос прозвучал мягко, утверждая и созидая. Четыре цветка Хранителей на алтаре вспыхнули чистым сиянием. Зейн затаил дыхание. По залу прокатился благодатный вздох. Юноша видел, как разгладились морщины на лице Эрла, как потеплел взгляд Комиссара, как вернулось утраченное, сожженное пламенем Азэрри тепло к тем, кто пожертвовал им ради общей цели. Великая пустыня больше не требовала жертв. Переход был совершен.


Последние, почти неслышные слова Бога Предела растаяли в вышине, и в ту же секунду золотые, белые и бирюзовые жилы в черном нефрите алтаря вспыхнули ослепительным, ровным светом.

Зейн зажмурился, когда земля под его ногами дрогнула мощным, глубоким толчком. Словно спавшее тысячи лет сердце огромного существа сделало свой первый, полноценный удар. Ветвистые жилы света побежали от алтаря вниз, по ступеням пирамиды, стремительно расползаясь во все стороны – под пески, под русла высохших рек, к далеким оазисам и разрушенным городам древней династии. Чутье Земли у Зейна буквально взорвалось миллиардами новых, чистых ощущений. Он физически почувствовал, как на всем протяжении Южного материка пробуждаются подземные источники, как насыщается влагой бескрайняя долина, как возвращается Душа Пустыни.

Зейн поднялся с колен. На его губах застыла счастливая, трепетная улыбка. Он повернулся к Комиссару Дессену и остальным спутникам, распрямляя плечи. Солнце Хоррашада заливало Храм Границы Мира золотым светом Новой Эпохи. Наступал их первый день. И будущий эмир Юга был готов учиться, работать и строить это будущее вместе с ними.

...

Лаура Эдельхардт:

❝— Люди — странный народ. Для них порядок и хаос — противоположности. Они тщатся объять необъятное. Но их порывы благородны, а этого ты не заметил.
— Они обречены...
— Да, но даже их недолговечность прекрасна. Для меня честь — быть с ними.❞
Мстители: Эра Альтрона (Avengers: Age of Ultron)

Когда прозвучали слова Ксаритэля о возвращении того, что было пожертвовано, я лишь вздыхаю. Сомнения - не то, что было особо ценным для меня, но пусть - сомневаться - это тоже часть опыта. И если остальные отдали что-то более ценное - они заслужили ощутить это вновь после Горнила Азэрри. Пока остальные спускаются, я иду телепортом. Зачем ступеньки, если есть магия и линии маны Южного материка теперь слушаются идеально? Первым идет Остин, последним Эрл, Антея парит вниз на плаще Стрэнджа. Душа Пустыни пробудилась, и что-то из Элементов или древней магии я не использую - пусть улягутся магические потоки, а то будет тут цунами с кракенами. Вернуться к исходной точке - к оазису, предлагаю порталом, зачем тащиться по пустыне через почти половину материка? Первое - выстроить арку, ее я делаю из Металла с выжженными рунами по краям - она временная, так что незачем ставить стабилизаторы или наносить их на камни. Но у любого портала две двери - одна здесь, другая должна быть настроена на арку, чтобы нас не выбросило куда-то в океан. Поэтому...
- Собирайте все, что нужно, портал руками не трогать, ничего туда не бросать. И никто не делает глупостей.
Телепорт до оазиса, в паре сотен метров от того места, куда пришла наша тройка плюс оруженосец с Центрального материка - мало ли, тревогу поднимут, подумают, что монстры. Земля. Два углубления под арку, рунные узоры под иллюзией - нечего сюда сбегаться. Теперь мы дойдем точно туда, куда нужно. С Центрального идти было дольше, это все же один материк, так что до оазиса шли минут пять, пространственные воронки закручивали свои спирали в отдалении, проступали контуры иных миров, восставали новые и умирали старые - жизнь продолжалась и здесь.
- Уважаемые пассажиры, вы прибыли на место назначения.
Жду последнего грузового верблюда и развеиваю арку вместе с порталом - если будет нужно, построю новый. Так... где тут продается самый сверрркающий шелк. И нужна дорога к океану. И виски... Наконец пришла пора птенцам летать. Только загляну домой, к Главе Рода. Их я в ближайшие лет пятьдесят вряд ли увижу. Но мы все - маги, так что... увидимся рано или поздно. Как и с Плотвой, где он ползает, интересно...

...

Мина де Шеврёз:

Раз… Два…. Три… Четыре… Пять...
И караван стоит пред пирамидой. Не такой как предыдущие. Настолько светлая, что не верится, что такое может быть. А на вершине стоит Храм.

С этими словами на Мину опускается невероятная смесь эмоций.
Гордость, что сможет присутствовать при самом важном событии, которое ей доведётся пережить в жизни. Да что там ей?! Каждому члену в этом походе. Событию, которое имеет значение для всего мира. И с каждой ступенькой она словно проходит весь путь. Воспоминания их путешествия проносятся перед глазами.
От самого страшного момента с занесённой над ней саблей Забытого до радости, когда собирали рыбу на берегу Лазурной реки. От ужаса за испорченные водой записи в книге архивариуса, которые она делала весь поход, до восторга, когда найденная господином Теодором мокрой и испорченной под магией Мастера Лауры она высыхает в руках Мины, заставляя её уже плакать не от горя, а от счастья. От переживаний за плохой аппетит мастера Лауры и попыток её подкормить до тихой грусти, когда господин Теодор, сидя у костра явно вспоминает жену , а может даже беседует с ней. От боли при омывании тела погибшего лекаря до спокойного удовлетворения, девушки, сидящей у костра с котелком хорошо приготовленной на всех похлёбки. От весёлых разговоров с Многоножкой вслух, когда всё получалось и было легко до мысленных истерик с ней же, когда усталость брала своё. Уходит чувство тепла, которое рождалось под пусть редкими и хитрыми, но до добрыми взглядами торговца.
Уходит страх от того, что может сделать что-то не так. Уходит любопытство. Даже не так… Оно перерождается в желание увидеть и узнать. Уходит волнение о будущем. Рождается ужас, что его может не быть. На середине пути от волнения Мина с трудом делает вдох. Девяносто одна ступень словно все дни перехода от оазиса до Границы Мира. От волнения до шока. От радости до экстаза. От надежды до убеждённости, что если у Аспектов сейчас не выйдет, то они станут мёртвыми свидетелями истории без возможности сделать вторую попытку. И храм из чёрного камня с настежь открытыми дверьми словно это подтверждал. А от вида чёрного алтаря в центре сердце девушки замерло на миг, чтобы потом пуститься в скач.
Может их всех сюда позвали, чтобы было из кого выбирать в жертвы, - подумала Мина. Найдя глазами Терона она вспомнила как после того, когда она поделилась с мужчиной своими планами о его деревне, воде и тишине, он отшутился, сказал что эту пустыню сначала надо пережить, а уж там будет видно, а после закрылся, толком и не говорил и не смотрел на неё, видно напуганный её смелыми желаниями. Она улыбнулась тогда и улыбнулась сейчас, мысленно вознося короткую молитву Триаде. Ей было за что ответить перед Богами и если это произойдёт раньше, чем смерть сама постучится к ней не страшно.
Она приготовилась к смерти ещё тогда, когда ушла Светлейшая, так что нечего не изменится в этом мире, если сможет помочь другим или спасти того, кто действительно сможет не только кашу варить, да страусов и рыб рисовать будет честно и правильно.
На ладони эмира Зейна засиял бриллиант Райшшана, он подошел к алтарю и уверенным движением опустил сверкающий его в северный паз. Затем вышла вперёд госпожа Агния и бирюзовый Цветок Нэхид с почтением поместила в восточное углубление. Сердце Пламени занимает свое место в южном углублении. Горнило Азэрри. Оставался запад. И Чёрный Опал Кахррамана тяжело лёг на алтарь.
Если останусь жива, нужно всё точно записать.

И Мина вертит головой, пытаясь понять, всё увидеть.
Не видит. Она ничего не видит.
Потому что не Аспект, - пролетает мысль, но тут раздаётся голос. И девушка понимает. Это Глас Божий. Сильный. Грозный. С паузами от которых мороз бежит по раскалённой коже. От которого послушница в ней хочет преклонить колени.

Участники перехода голосуют. Голоса делятся за Комиссара и эмира. Имя Комиссара действительно приходит в голову Мины первым. Есть такие люди, которые могут всё. Не потому что учились всему, а потому что родились со стальным стержнем внутри и им не обязательно делать всё самим, они могут организовать, они могут это проконтролировать. Они могут наказать за невыполнение и наградить за хорошую работу. Вот только нужно ли ему это? Ещё немного поразмышляв, Мина понимает, что из Аспектов может подойти и Светоносец. Воин легко удержит власть и справится с ответственностью. Господин Теодор пусть и тихий, но вдумчивый и правильный.
Возможно и у девушек вышло бы!?
Но подумав, вспомнила госпожу Антею с её нравом, виски, водкой и кальяном.
Ну, тут точно не тот вариант, - уверенно отмела мысль Мина.
Госпожа Агния слишком добрая… Мастер Лаура не знает границ…
И ведь у пустыни есть принц. Кровь властителей течёт в эмире. И пусть он ещё молод, но не глуп. Их император тоже не идеален. Значит Зейн вправе, и может взять ответственность за свою землю, свой народ, свой дом.
И Мина, чтобы не ошибиться, если голосовать нужно было только Аспектам, тихо называет:
- Зейн Эхнатон.
По словам и тону комиссара архивариус понимает, что мыслит узко, но голос отдан, в таких делах не играют с выбором.
Голос Бога принимает выбор большинства и Правитель Юга назван. Принц Пустыни становится Правителем.
Выйдя их храма, все ощутили как пирамида вздрогнула, словно давая отмашку для чего-то. И это что-то увидел каждый член похода.
Песок медленно расходиться, из под него поднимаются стены. Появляются башни, площади, улицы. Рождается город. Вдали возникают рощи и поля, другие селения. Южный материк проснулся.
Позволив насладиться видами, Комиссар объявляет:

Спускалась со ступеней пирамиды Мина практически подпрыгивала от радости. Оглянувшись на Терона, она вдруг подумала, что может словами о желании вернуть своё приданое, задела мужчину или заставила считать себя расчётливой женщиной. Вздохнула, отвернулась, решив, что с объявлением своих чувств и желаний ей стоит заканчивать. Де Шеврёз хоть и гнутся, но не ломаются, она справится со всем хоть снаружи хоть внутри.
самая отличная новость была, что до оазиса их добросят телепортом.
- Жаль, что нельзя было ими совершать этот поход сюда, - подумала Мина, нагружая своими вещами и оберегаемыми книгами всё-таки не пропавшую Многоножку, - но с другой стороны, какой тогда интерес в таком приключении. И ещё, - с грустью вспомнила: - Чего это будет стоить Мастеру Лауре?
Девушка нашла в своей поясной сумке несколько сладких мятных пастилок, но так и не решилась угостить ими госпожу Лауру.
- Нужно быть скромнее, - прошептала Мина, но при этом твёрдо уверилась, что первое что она сделает по возвращению вернёт себе пусть маленькое, но всё-таки её собственное поместье.

...