Шесть дней

Лиз Монтгомери:

 
Как сложно порой решиться,
Как трудно бывает, знаешь,
Сказать, спросить, объясниться…
Себя ты не понимаешь…
 
Венеция, 3 октября
 
День перед свадьбой и само торжество летели для Лиз калейдоскопом лиц в объективе фотоаппарата. Она практически не выпускала Никон из рук, постоянно щелкая затвором. Кадры выходили живые и красивые, но времени ни на что другое не было. Совсем. А хотелось хоть на немного остановиться, выдохнуть, замедлиться. Получилось в самом конце. Лиз стояла на террасе, прикрыв глаза, даже думать о чем-то не было сил. Когда раздались шаги, и Лиз поняла, что ее уединение нарушено, в моменте пришло неприятие, тут же сменившееся радостью и теплом внутри – обществу этого человека она была действительно рада, а еще больше – довольно откровенному разговору, когда она позволила себе честно признаться, что они – с разных планет, и она иногда при нем теряется, не понимая, а более всего – танцу, его рукам, обнимавшим ее за талию и собственной смелости прислониться головой к его плечу… Рада настолько, что согласилась на авантюру – прогуляться утром по Венеции, ранним утром.
Раннее утро для Лиз – десять, ну хорошо, если очень надо – девять, она сова, да и образ жизни, часто подстраиваемый под тусовки селебрити, которые ей приходилось снимать до позднего вечера, а потом полночи обрабатывать, потому что новость, не поставленная в номер сразу, становится старостью, а тут она легко согласилась на семь. И не просто согласилась, а встала, не уговаривая себя еще на пять минуток, оделась для прогулки, чтобы было удобно, и пришла. Сначала Лиз достала джинсы, но потом передумала, отчего-то решив, что ее спутнику больше нравятся женщины в юбках, и юбка была чуть ниже колена, не мини. Лиз надела ее машинально, как и тонкий джемпер, и удобную обувь. Она старалась быть собой, а не казаться кем-то, отчего-то чувствуя, что можно.
Прогулка вышла невероятной – и это не о видах рассвета. Который они встретили на мосту Академии, и не о кофе на площади Сан-Марко, это обо всем. Иногда в прогулке главное, не куда ты идешь, а с кем. Шах словно открылся Лиз с другой стороны, впрочем, она никакой его стороны толком не знала… Он был рядом и словно и не был, иногда словно растворялся в контровом свете – настолько ненавязчивым было присутствие. И еще Лиз уловила то, что заметила еще в поезде – Шах ее понимал, понимал так, будто они много лет знакомы, с ним было интересно, и ему с ней – очевидно тоже, потому что он слушал и отвечал именно с интересом, не наигранно, а по-настоящему. И с этой удивительной прогулки у Лиз не осталось ни одного фото – ни ее самой, ни спутника. Она не хотела просить его ее фотографировать и не снимала его: Лиз показалось, что он не любит сниматься, и она не настаивала. Но сейчас, сидя в номере и прикрыв глаза, она словно снова была на улицах Венеции, оказалось, что кадры в альбоме не нужны, когда они есть в сердце.
В отель добрались около полудня – от площади Сан-Марко покатались на гондоле. Сначала Лиз отчего-то было страшно, особенно ступить в лодку, но Шах подал ей руку, и страх ушел, правда, она так и держалась за него все время прогулки, не замечая этого… а сейчас с запозданием подумала, что, наверное, не стоило, но тут же прогнала эту мысль.
Немного посидев на постели, Лиз откинулась на подушку, глаза закрылись сами – сказалась усталость последних дней и почти бессонная ночь. Проснулась уже под вечер и первым делом включила ноут – ей захотелось узнать о Шахе больше… Было интересно про карьеру и европейское воспитание, и страшно – про возраст. Господи, одиннадцать лет, это же целое поколение, когда я только родилась, он уже учился. Я для него – маленькая девочка. Это… это, наверное, ужасно!
Лиз взяла телефон, и, увидев, что Маргарет в сети, написала ей.
 
Вы: привет
Маргарет: О, нашлась пропажа
Вы: Да я, собственно…
Маргарет: Ни разу не написала за все это время
Вы: были дела
Маргарет: Влюбилась?
Вы: С чего ты… А если и да?
Маргарет: И что тебя останавливает?
Вы: Он старше, сильно
Маргарет: И?
Вы: на 11 лет…
Маргарет: И?
Вы: Он юрист, адвокат…
Маргарет: И?
Вы: Он индус…
Маргарет: У каждого свои недостатки )))))
Вы: Ты смеешься, а я серьезно.
Маргарет: ТЫ хочешь этих отношений? Только честно.
Вы: Думаю, об этом говорить рано. Не могу же я вот так…
Маргарет: Что тебя останавливает? Он тебе нравится?
Вы: Да.
Маргарет: И? Общайся, там видно будет.
Вы: Мы завтра разъедемся отсюда…
Маргарет: Так еще не завтра. У тебя есть целый вечер сегодня. И ночь!))) Давай, подруга, я в тебя верю.
Вы: А если?
Маргарет: Напомнить тебе твои слова, что лучше сделать что-то, даже, если потом пожалеешь, чем не сделать и потом думать – а как оно было бы, если бы я все же это сделала?
Вы: Не напоминай.
Маргарет: Не буду, но скажу, что эта мысль – очень правильная.
Вы: Думаешь?
Маргарет: А то. Все, пока, ни пуха.
Вы: Иди ты к черту.
 
Лиз, откладывает телефон, закрывает ноут, потом подходит к окну и долго стоит, глядя на вечерний город, потом, словно решившись, начинает делать все очень быстро – принимает душ, укладывает волосы, делает легкий макияж, надевает кружевное белье, чулки, туфли на шпильке и маленькое черное платье, наносит капельку духов на шею, запястье и в ложбинку груди... Придирчиво смотрит на себя в зеркало и быстро покидает номер.
Решимости хватает ровно до двери. Она стоит в коридоре, не решаясь постучать, пока не видит, что кто-то идет в ее сторону, тогда решительно поднимает кулачок и негромко стучит. Дверь распахивается.
– Шах, – имя срывается с губ, но это все, что она может произнести. Сердце бешено стучит где-то в горле, ноги подкашиваются. – Я... – она снова замолкает. – Ты... – она хватается за мужчину рукой, чтобы не упасть, и смотрит на него. – Можно войти?
Оказавшись в номере, приподнимается на носки, обнимает его за шею и касается губами губ, сначала осторожно и нерешительно, словно спрашивая, даже не его – себя, а потом из головы просто исчезают все мысли, она забывает не только думать, но и дышать, только чувствовать, прижаться ближе, раствориться в этом поцелуе, окончательно пропасть, но не умереть, а ожить…

...

Габриэль Арно:

Он ждал нежную,
Ждал ранимую,
А у Судьбы на это был свой взгляд,
Она решила послать ему
Сильную,
Чтоб обрёл он и рай, и ад.

Венеция. 2 октября
Свадьбы — это здорово, свадьбы — это праздник, особенно учитывая, что не тебе мандражировать с утра, не тебе идти по проходу собора Сан-Марко, чувствуя, как колени подгибаются. Габриэль степенно шагала за Джеки, как за надёжным ориентиром, но смотрела она совсем не на невесту. Её взгляд то и дело срывался вперёд, к той точке, где должен был стоять он, и сердце каждый раз подпрыгивало где-то у самого горла, будто хотело вырваться и добежать до него раньше, чем она сама.
Чёрный смокинг невероятно шёл Ноа, словно специально был создан, чтобы ещё сильнее подчёркивать серебристое сияние глаз — будто в них плескался холодный венецианский рассвет. Она уже смирилась с тем, что Уинтерботтом похитил в этой поездке её сердце. Окончательно сдалась в ту последнюю ночь в купе перед прибытием в Венецию: когда за окном мелькали тёмные силуэты оливковых рощ, в небе висела полная луна. Когда они любили друг друга до изнеможения, а после говорили обо всём и ни о чём сразу, и тишина между фразами была такой уютной, что казалось — можно прожить целую жизнь в этих паузах.
Два дня с момента приезда в Венецию они почти не виделись: каждый занимался со своей стороны свадебными хлопотами, и эти дни тянулись для Габриэль как вечность, разрезанная на мелкие, колючие кусочки. Габи скучала так, что даже шум города, обычно такой родной и успокаивающий, звучал теперь как чужой, будто Венеция забыла её имя. И сейчас, когда он встретился с ней взглядом и улыбнулся, чуть по-другому — не той широкой, открытой улыбкой, которую она знала, а какой-то сдержанной, словно он тоже боялся выдать слишком много, — сердце ускорило бег так, что в висках застучало, а кончики пальцев стало покалывать от волнения.
После официальной церемонии началась вечеринка на вилле Пизани Моретта. Парни устроили перфоманс под Pitbull — шумный, дерзкий, совершенно неуместный в элегантной обстановке, но оттого ещё более притягательный. Ну и кто же был главным заводилой? Конечно, Ноа. Габриэль наблюдала за ним и смеялась, когда все вокруг подбадривали их, аплодировали, выкрикивали что-то весёлое. В эти мгновения Ноа был таким живым, таким настоящим, что ей хотелось подойти, схватить его за руку и утащить куда-нибудь, где они смогут просто побыть вдвоём.
А после Жаклин объявила о самой главной традиции всех свадеб. Габриэль за свои годы уже ловила не один раз букеты и совершенно не верила в эту примету: как говорится, если в примету не веришь, она не сбывается. Но какой-то бес толкнул её сегодня к остальным девушкам — возможно, чтобы немного подразнить Ноа, заставить его хоть на секунду потерять эту свою уверенную невозмутимость, а может быть, просто не хотелось отставать от остальных, быть той самой, кто стоит в стороне и смотрит. Но кто же знал, что Джеки кинет букет прямо в неё. Ну, то есть не совсем целенаправленно, но биться и драться за свадебный букет невесты Габриэль не пришлось: шаг в сторону — и цветы уже в её руках. Лиз тут же щёлкнула камерой, вспышка на секунду ослепила, а Жаклин лишь усмехнулась, будто и не сомневалась, кому достанется её букет.
Габи рассматривала цветы в своих руках, чувствуя на себе взгляд серых глаз. Они прожигали её сквозь толпу, и от этого взгляда по коже бежали мурашки — не от холода, а от странного, почти пугающего тепла. Вот он пересёк площадку для танцев и остановился рядом. Взгляд мужчины ласкал Габриэль, согревал, будто обволакивал, но эта улыбочка… Ох, она раздражала, потому что Габи уже видела настоящую улыбку Ноа — ту, что появлялась только для неё, когда вокруг никого не было, когда можно было не прятать себя. Сейчас это была публичная улыбка, как и слова про бросок за букетом — лёгкие, шутливые, будто ничего не значащие. Она подавила желание стукнуть его этим же букетом — слишком уж он был красив, слишком легко играл этой своей харизмой, и от этого всё становилось ещё сложнее, потому что она хотела, чтобы хоть сейчас он был только её, без публики, без ролей.
— Уинтерботтом, я убью тебя.
— Не думаю, — он сделал глоток апероля, и в этом жесте было столько привычной небрежности, что у Габриэль внутри всё сжалось. — Ты же хочешь выйти за меня замуж.
Его последние слова словно обдали её ледяной водой. Холод прошёлся от кончиков пальцев, которые касались букета, и, казалось, добрался до самых кончиков волос, сковывая дыхание. На секунду мир сузился до этой фразы, до этих слов, которые прозвучали так знакомо, так невыносимо знакомо, что перед глазами поплыли тени прошлого.

Франция. Куршевель 1850. Восемь лет назад.
Это была их помолвка — событие, которое должно было стать самым торжественным в жизни Габриэль Арно. Пьер Мартен собрал друзей и знакомых, устроив пафосную тусовку среди «золотых» детей французских олигархов. На кону стояли не чувства, а союз двух могущественных домов: Арно и Мартенов. Два рода, где деньги давно перестали быть просто деньгами — они стали фамильным оружием, а браки — стратегическими сделками. Габриэль с детства знала, что она — не просто девушка, а ставка в большой игре. И всё равно умудрилась влюбиться. По-настоящему, глупо, всем своим девятнадцатилетним сердцем, которое её ещё не научили прятать.
Шале утопало в свете свечей и дорогом шампанском. Гости разбрелись по комнатам: кто-то курил на террасе, глядя на заснеженные склоны, кто-то играл в покер на деньги, которые даже здесь считались неприличными. Габриэль ходила среди этих людей с бокалом в руке и чувствовала себя королевой — в кремовом шёлковом платье, с бриллиантами в ушах, подаренными Пьером неделю назад. Но в воздухе витало что-то тяжёлое, будто сам вечер был подстроен так, чтобы в какой-то момент всё рухнуло.
Ближе к полуночи Пьер объявил, что хочет сказать тост. Но не здесь.
— На улицу, — коротко бросил он, и в голосе не было ни капли той ленивой небрежности, к которой все привыкли. — Все. На террасу. На воздух.
Габриэль вышла последней. Она накинула на плечи тонкую накидку — шёлковое платье было не для минус пятнадцати, — и почему-то именно в этот момент почувствовала, что зябнет не от погоды.
— Сегодня особенный вечер, — начал спокойно Пьер, глядя не на Габриэль, а сквозь неё, будто она была не человеком, а предметом обстановки. — Мы празднуем не просто будущий союз двух семей. Мы празднуем начало новой эры. Эры, где нет места глупым иллюзиям.
Он сделал паузу, давая словам осесть в ледяном воздухе.
— Габриэль, дорогая, ты ведь помнишь тот вечер в Ницце, когда ты так устала от всех этих взглядов и разговоров? Ты выпила бокал вина, который я тебе подал. Ты тогда сказала, что тебе просто нужно немного успокоиться.
Она замерла. В груди что-то сжалось, но она не могла понять, что именно. Вино… да, она выпила его. И потом ей стало так странно: мысли поплыли, тело стало чужим, а Пьер всё время был рядом, шептал что-то, держал её, уводил куда-то… А потом она почти ничего не помнила. Только обрывки: тёмная комната, запах его одеколона, холод паркета под спиной, его голос, который звучал как будто издалека.
— Ты не помнишь всего, правда? — продолжил Пьер, и в его улыбке было что-то хищное, почти довольное. — И это самое забавное. Ты не помнишь, как всё было устроено. Как я позаботился о том, чтобы этот вечер стал тем, чем он должен был стать. Не романтическим воспоминанием, а фактом. Юридически и морально безупречным фактом.
Тишина стала такой, что слышно было, как где-то внизу скрипит канатная дорога.
— Я не ревную, — сказал он, будто это было самым важным оправданием. — Ревновать — это для тех, кто верит в любовь. А я верю в порядок. В расчёт. В то, что всё должно быть на своих местах. И сегодня мы расставили все точки над i. Вот здесь всё, — Пьер похлопал по папке с фотографиями ладонью. — Я не собирался этим пользоваться, Габи. Правда. Но потом подумал: пусть друзья увидят, как выглядит девушка, которая думает, что играет свою игру, а на самом деле — фигура на доске. Красивая. Дорогая. И всё-таки пешка.
По террасе прокатился смех — тихий, осторожный, но отчётливый. Кто-то прыснул в бокал, кто-то отвернулся, пряча улыбку. Снег ложился на открытые плечи Габи, на шёлк, на тонкую накидку, но холод шёл двумя путями: снаружи — по коже, изнутри — по рёбрам, туда, где до этого вечера было что-то живое и тёплое. Теперь там было пусто и так же морозно, как вокруг.
— Пьер, — только и смогла выговорить она. — Как ты мог…
— Легко, — ответил он. И в его глазах не было ни капли сожаления. Он взял бокал с перил, отряхнул с него снег и поднял: — За помолвку. И за науку. Ну что такое, дорогая, ты же мечтала выйти за меня замуж…
Габи больше ничего не сказала, молча сошла с террасы вниз по скрипящим ступеням. Снег облепил изящные лодочки, а платье — ноги и стало ледяным. Она шла, не зная куда, и впервые за много лет — с самого детства, наверное, — из глаз у неё потекли слёзы. Текли и тут же стыли на щеках, обжигая ледяным холодом. Маман бы этого не одобрила. Габриэль даже не была уверена, что маман умеет плакать. Но Эвон Арно здесь не было. Здесь вообще никого не было.
В кармане она нащупала маленький серебряный футляр — миниатюрный телефон, редкость, которую отец подарил ей на совершеннолетие. Дрожащими пальцами она набрала номер матери.
Гудки. Долгие, невыносимые.
— Алло, Габриэль? Что случилось? Ты где?
Голос матери звучал не встревоженно, а скорее раздражённо, будто звонок посреди помолвки был досадным нарушением этикета.
— Мама… — голос Габи сорвался. — Он всё подстроил… Он опоил меня… Он выставил это как… как доказательство…
— Габриэль, — голос матери стал жёстким, почти металлическим. — Прекрати истерику. Брак — это не про чувства. Это про союзы. Про обязательства. Про то, чтобы держать лицо, даже когда хочется плакать. Ты Арно. Ты не имеешь права дурить.
— Но он… он… — Габи пыталась подобрать слова, но они рассыпались, как лёд под ногами.
— Возвращайся к своему жениху, — отрезала мать. — Прямо сейчас. Улыбнись. Сделай вид, что ничего не случилось. Потому что для всех ничего и не случилось. А если ты сейчас сбежишь, ты опозоришь не только себя, но и всю нашу семью.
— Я не могу… — прошептала Габи, чувствуя, как земля уходит из-под ног.
— Можешь! И должна. И не звони мне больше с такими глупостями.
Щелчок. Короткие гудки.
Габи опустила руку, глядя на маленький аппарат, будто он был виноват в том, что только что произошло. Она стояла на снегу, в обледеневшем платье, и понимала: никто не придёт за ней. Никто не скажет ни слова в её защиту. Даже та, которая должна была стать её опорой.
С того звонка Габриэль больше не разговаривала с матерью. Ни разу. Даже когда письма приходили с аккуратными подписями и сухими новостями, она откладывала их, не читая. Слово «любовь» для неё потеряло всякий смысл. Оно стало пустым звуком, как звон хрустального бокала, в котором нет вина. А Пьер… Пьер стал для неё не человеком, которого она когда-то любила, а доказательством того, что в этом мире сила всегда побеждает чувства.
Утром Пьер прислал ей сообщение — короткое, будто ничего и не случилось: «Уедешь после завтрака, я распорядился насчёт машины. И, Габи, в следующий раз будь осторожнее. С честью. И с людьми».
Она дочитала до конца, выключила телефон и долго сидела, глядя в окно на белые склоны. А потом — не сломалась. Не стала той, кем он хотел её выставить. Она просто ушла. И решила для себя одно: если у любви есть цена, то платить по её счёту она больше не станет.
С того дня Габриэль Арно перестала быть девушкой, которая гордится тем, что её выбрали. Она стала той, кто выбирает сама.

Воспоминания накрыли её волной, холодной и безжалостной. Пьер тогда сказал почти слово в слово, теми же интонациями, будто это была её цель и главная мечта. Возможно, для девятнадцатилетней Габриэль это и было целью — выйти замуж, стать частью правильной, красивой истории, которую так хотела её маман. Но сейчас, словно история повторилась, только декорации сменились: вместо заснеженного шале — венецианская терраса Пизани Моретта, вместо чопорных гостей — шумная свадьба подруги, а вместо того молодого человека с холодными карими глазами — Ноа, который смотрел на неё сейчас с лёгкой улыбкой, не подозревая, какую бурю поднял в её душе.
Девушка почувствовала, что ей с трудом удаётся дышать ровно, держать себя в сознании, окончательно не провалившись в воспоминания, которые навсегда изменили её, показали, что брак это договор, сделка, в которой у неё почти нет права голоса. Эти мысли царапали изнутри, острые и безжалостные, и она сжала букет так сильно, что стебли впились в ладони.
— Нет, — казалось, голос принадлежал не ей вовсе, таким чужим и холодным он показался, будто кто-то другой говорил её губами, спасая её от шага, который она не хотела делать.
— Ну вот и замеч… Не понял? — искренняя растерянность на лице Ноа немного вернула Габи в настоящее. В этой растерянности было что-то такое настоящее, такое живое, что на секунду ей захотелось всё отменить, сказать: «Прости, я не это имела в виду», но слова застряли в горле.
Она сделала глубокий вдох, и, глядя уже в серые глаза, а не в карие, повторила снова:
— Нет, Ноа. Это, — она поднесла букет к лицу и вдохнула нежный аромат чайных роз, пытаясь зацепиться за этот запах, за эту секунду, чтобы не утонуть в воспоминаниях, — не тот повод, чтобы жениться.
Мужчина нахмурился, и эта хмурость была такой непривычной на его лице, что Габриэль на мгновение испугалась: а вдруг она сломала что-то важное, что-то хрупкое, что они так осторожно строили между собой? Она отвернулась, глядя, как в тёмной воде канала отражаются огни с террасы виллы, как они дробятся и переливаются, будто пытаются рассказать какую-то свою, отдельную историю. Она не могла признаться, что всё дело в том, что Ноа ни разу не сказал о своих чувствах. Не шепнул тихо, когда вокруг никого не было. Не признался, что без неё мир становится серым и тусклым. Брак по расчёту Габи не устраивал, иначе она бы послушала свою маман и осталась с Пьером ещё восемь лет назад.
Подняв руку, Габриэль бросила букет в канал. Вода приняла его с тихим всплеском, почти беззвучным, и на секунду белые цветы скрылись в тёмной глубине, а потом вынырнули и поплыли в сторону моря, лёгкие, свободные, будто наконец-то сбросившие с себя груз ожиданий.
— Нет букета — нет повода, — она улыбнулась, но совсем невесело, и улыбка получилась горькой.
Да, свобода заманчива, и в теории она казалась такой правильной, такой нужной. Но отчего же на душе так паршиво, словно она отталкивает сейчас свою судьбу, делает шаг назад от чего-то большего и важного? Габриэль подняла взгляд на мужчину: он продолжал хмуриться, словно не понимая причины её отказа, и в этой его растерянности было столько искренности, что ей захотелось плакать. Но слова Ноа про «выйти замуж» ударили по памяти, сливаясь с теми, другими, сказанными когда-то Пьером. У Пьера это звучало как насмешка: ровно и самоуверенно, будто речь шла о покупке новых часов, а не о её жизни. «Ты ведь мечтаешь выйти за меня замуж...». Как факт, даже не вопрос.
А сейчас Ноа произнёс ту же фразу легко, почти так же в шутку, но для Габриэль она прозвучала как эхо прошлого — такое же беспощадное, потому что вскрыло старую рану. И от этого ей стало особенно горько: она не ожидала, услышать тот же тон и те же слова от Уинтерботтома. Вряд ли он хотел её обидеть, но даже не догадывался, какую дверь приоткрыл этими словами. Слёзы всё-таки прорвались — тихо, без всхлипов, просто две горячие дорожки скользнули по щекам, будто сами собой, не спрашивая разрешения. Она быстро смахнула их, надеясь, что мужчина не заметит. Протянув ладонь, Габи коснулась его руки — тёплой, настоящей, такой знакомой, и пальцы её слегка дрогнули.
— Без любви брак обречён, Ноа. Я не хочу, чтобы ты или я пожалели в будущем о поспешности решения… — Габриэль сделала шаг к нему, стараясь скрыть, что ей больно, за ослепительной улыбкой, и обняла его за шею, прижавшись лбом к плечу мужчины, просто чтобы скрыть свои глаза и что сердце снова дало трещину. — Давай просто наслаждаться мгновениями здесь, в этом городе любви.

...

Шах Шарма:

Венеция.
Ночь на четвёртое октября.

Шах сидел в кресле у окна, глядя в ноутбук. Документ по делу Блэкли, полученный только сегодня, мог изменить ход всего разбирательства, но Шах никак не мог заставить себя сосредоточиться. За окном вечерний город зажигал огни, а в голове всё ещё мелькали кадры сегодняшнего утра: смех Лиз, их шаги в тишине узких улочек, её глаза, встретившие его взгляд, и плеск воды у причала.
Он не строил иллюзий, понимая, что Лиз могла воспринимать их сближение куда сложнее, чем он сам. Он вырос в Лондоне и хорошо знал британский уклад жизни, при этом в его жизни оставалось место традициям индуизма, о которых она может ничего не знать или представлять лишь в общих чертах. Впрочем, ему было трудно представить, что тревожит её больше всего.
Шах умел уважать чужие границы и взгляды на жизнь и был готов дать событиям развиваться естественно – без спешки и, разумеется, без давления. В конце концов, Лиз двадцать восемь лет, а не восемнадцать – вполне достаточно, чтобы понимать, чего ты ждёшь и хочешь от жизни.
Завтра он вернётся в Лондон. Найти там Лиз не составит труда, но он собирался дать ей время прийти в себя после поездки, свадьбы Оливера, а заодно решить, как относиться к тому, что возникло между ними ещё в Болонье: оставить всё как есть или пожалеть. Со своей стороны он был почти уверен, что прощание в конце их прогулки по Венеции не было точкой в этой истории.
Стук в дверь заставил его оторваться от ноутбука. Он ничего не заказывал.
Шах открыл дверь и на мгновение замер, увидев на пороге Лиз.
Крошечное платье и шпильки заметно отличались от привычного ему образа девушки с камерой наперевес. Но дело было не только в одежде. На её лице читалась решимость, за которой пряталось волнение, словно она не до конца верила, что поступает правильно. От неё пахло тонким ароматом духов, а в её решимости было что-то уязвимо-храброе. Так бывает, когда человек решается на шаг без страховки.

Слова обрывочно срывались с её губ. Она словно не могла решить, с чего начать, и, не дожидаясь ответа, шагнула через порог, покачнулась, схватилась за его плечо и прикоснулась губами к его губам.
Поцелуй оказался робким, почти вопросительным. Шах ответил осторожно, оставляя ей возможность передумать, но, когда Лиз потянулась ближе, его сдержанность отступила и он перехватил инициативу.
Захлопнув дверь за её спиной, он коснулся ладонью её щеки, а второй рукой обнял Лиз за талию, не давая ей потерять равновесие на высоких каблуках.
Он наклонил голову, отвечая на поцелуй уже без прежней осторожности. Их поцелуй стал глубже, плотнее, вытесняя дрожь и неуверенность Лиз. Шах притянул её ближе, и на несколько долгих мгновений мир за дверью номера перестал существовать.
Время словно утратило привычный ход, уступив место теплу её губ, тонкому запаху духов и неожиданному осознанию, что всё это происходит на самом деле.
Когда они наконец отстранились друг от друга, Шах не выпустил Лиз из объятий. Несколько секунд он просто смотрел на неё, словно пытался привыкнуть к новой реальности. В его взгляде не было ни светской вежливости, ни привычной насмешливости – только удивление, нежность и недвусмысленный интерес.
- Ну что ж, - негромко сказал он, и уголок его губ дрогнул в улыбке. – Признаюсь, такого продолжения вечера я не предусмотрел. А ведь я считаю себя человеком, умеющим планировать.
Он мягко провёл большим пальцем по её щеке, не отводя взгляда.
- Лиз, я хочу, чтобы ты осталась, - сказал он тихо. – Но я вижу, как ты волнуешься, и хочу убедиться, что ты действительно этого хочешь.
Он отвёл выбившуюся прядь с её лица, давая ей время ответить.
- Мне некуда спешить. Я бы предпочёл, чтобы ты осталась потому, что тебе хочется быть со мной, а не потому, что ты поддалась импульсу, а теперь не знаешь, как отступить.

Его ладонь, застывшая на её щеке, чуть дрогнула, а в тёмных глазах промелькнула нежность.
- «И ни о чем не пожалею», - тихо повторил он её слова, и губы тронула тёплая улыбка. – Прекрасная аргументация, Лиз. Принимаю это заявление без правок и условий.
Он наклонился и снова поцеловал её долгим, глубоким поцелуем. Его пальцы нашли застёжку молнии на спине Лиз. Одно уверенное движение и ткань поддалась. Шах помог платью соскользнуть с её плеч и бёдер вниз, к ногам, где оно улеглось тёмной лужицей.
Лиз осталась стоять перед ним в изысканном белье и на высоких шпильках. Его взгляд не скользил – он прикасался: к мягким округлостям груди, подхваченным чёрным кружевом, к нежному животу, к плавным, женственным изгибам талии и бёдер. Шах смотрел на женщину, которую хотел, и больше не пытался скрыть этого за иронией или сдержанностью.
Он подхватил Лиз под бёдра и приподнял. Она инстинктивно обняла его ногами за талию, держась руками за его плечи. Туфли соскользнули с её ног и с тихим стуком упали на паркет.
Шах пересёк номер, позабыв и о деле Блэкли, и о нетронутом виски на столе. Опустив Лиз на край широкой постели, он склонился к ней, так что его дыхание обожгло её шею там, где ещё сохранялся тонкий аромат духов.
- А я ведь всерьёз полагал, что у нас впереди ещё несколько прогулок, пара десятков чашек кофе и как минимум одна содержательная дискуссия, - негромко произнёс он с улыбкой. – О том, стоит ли нам вообще этим заниматься.
Его губы снова накрыли её губы – теперь уже без тени осторожности, глубоко и страстно, увлекая их обоих в ночь. В часы, когда можно забыть о разнице в возрасте, культурных привычках и чужих ожиданиях.

Почти шесть месяцев спустя.
Дом Шаха в St John's Wood. Лондон.

Лиз осталась в гостиной, чтобы не мешать Шаху, разговаривавшему по телефону. Когда на экране высветилось имя Шамиты Шарма, он посмотрел на телефон так, словно догадывался, о чём пойдёт речь, но всё-таки ответил.
Лиз прислушивалась к доносившимся из кухни обрывкам разговора на смеси английского и хинди. Шах всегда и со всеми говорил уважительно, но в беседе с матерью в его голосе звучала особенная терпеливость, распространявшаяся, кажется, только на неё и младшую сестрёнку.
Когда он вернулся, телефон уже лежал в кармане, а его лицо выражало лёгкую задумчивость.
- Мне только что напомнили, что у меня есть семья.
Он поставил перед Лиз чашку чая и устроился рядом со своей.
- Не то чтобы я об этом забывал, просто мама считает, что мы слишком редко видимся, а я так и вовсе не уделяю ей должного внимания. - На его губах появилась улыбка. – Приближается Холи. Мама хочет, чтобы мы приехали к ним.
- Мы? – переспросила Лиз.
- Да, мы. Она знает о твоём существовании и хочет с тобой познакомиться.
- Ты считаешь, что мне пора познакомиться с твоей семьёй? – Глаза Лиз наполнились удивлением и неуверенностью.
Шах на мгновение задумался.
- Да, я считаю, что вам следует познакомиться. Ты уже стала частью моей жизни, и мне хочется, чтобы ты знала и эту её сторону.
Лиз вздохнула и, оторвав ноги от пола, подтянула колени к подбородку. Шах отпил чаю, давая ей время подумать. Спустя несколько секунд она подалась к нему, и он сразу обнял её за плечи.
- Мне немного страшно, - призналась она. – Я совершенно не знаю, как себя вести и чего от меня ждут. Я даже не знаю, что мне надеть, чтобы не выглядеть нелепо.
Шах ласково прижал её крепче, невольно вспомнив Синтию. Она такими вопросами не задавалась. Когда он повёл её знакомиться с родителями, она отмахнулась от его попытки подготовить её к встрече с другой культурой.
- Давай я для начала объясню, куда именно мы приглашены. Холи – праздник весны, обновления, победы добра над злом. В Индии его отмечают по-разному, в зависимости от региона. У нас это прежде всего семейный праздник: сначала будут небольшие религиозные обряды, потом еда, сладости, родственники, друзья и цветной порошок. Последний пункт – главное развлечение для всех, кто ещё не успел перепачкаться сам и видит чистые участки на одежде других, - Шах посмотрел на Лиз с лёгкой усмешкой. – Поэтому я советую не надевать ничего, что ты хотела бы сохранить в первозданном виде. Тебе обязательно скажут, что цветной порошок легко отстирывается. Не верь. Иногда от него не удаётся избавиться даже после нескольких стирок.
- Вы им кидаетесь? – заинтересованно спросила Лиз. – И мне тоже можно будет кинуть порошок в кого-нибудь из твоих родственников?
Шах засмеялся:
- Да, мы им кидаемся, - улыбка не сходила с его лица. – Начни с Сати. Она не останется в долгу, - он сделал глоток чая. – А там, глядишь, и сама не заметишь, как осыпешь гулалом моего старшего брата или дядю.
Лиз улыбнулась и наконец сделала глоток чая из своей кружки.
Шах немного помолчал, затем продолжил уже серьёзнее:
- Мои родители довольно традиционны. Особенно мама. Она может задавать вопросы, которые покажутся тебе слишком личными. Я не буду притворяться, будто наши представления о жизни во всём совпадают, - он слегка повёл плечом. – Даже мои собственные взгляды не всегда совпадают с родительскими.
Он повернулся к ней:
- Но я хочу, чтобы ты знала: тебе не нужно изображать кого-то, кто, по твоему мнению, им должен понравиться. И я не жду, что ты станешь участвовать во всём, чего не понимаешь или чего не хочешь. Если возникнет вопрос, на который ты не захочешь отвечать, мы найдём способ сменить тему.
- Ты будешь всё время рядом? – Лиз подняла на него взгляд.
- Не всё время, - честно сказал Шах. – Но когда я отойду к мужчинам, рядом останется Сати. Она тебе поможет.
Он сказал это спокойно, без попытки заранее защитить её от собственной семьи.
- Для меня Холи – хороший повод познакомить тебя с моими родными. Для мамы это будет возможность убедиться, что женщина, о существовании которой она подозревает не первый месяц, действительно существует.
Он усмехнулся:
- Когда я упомянул твоё имя, по её реакции можно было подумать, что я скрывал вторую семью.
Шах обхватил ладонью её пальцы, сжимающие кружку.
- Я хочу, чтобы ты поехала со мной, Лиз, но решение за тобой.
Лиз всё ещё выглядела слегка взволнованной, но кивнула:
- Я поеду. Только ты должен мне помочь.
Она потянулась, поставила кружку на столик и повернулась к Шаху полубоком. Сложила ладони перед собой, посмотрела на них, а затем подняла глаза на него.
- Намасте. Правильно?
Шах посмотрел на Лиз, поставил свою кружку рядом с её, а потом обхватил обеими ладонями её лицо и крепко поцеловал.
- Правильно, - сказал он, отстраняясь с улыбкой.
Затем он взял её руки и мягко поправил положение ладоней:
– Для повседневного приветствия руки складывают на уровне груди и слегка склоняют голову. Если хочешь выразить особое почтение, подними руки выше, к лицу.
Лиз внимательно следила за его руками, а потом повторила движение.
- Для твоих родителей выше, - рассудила она, - а для брата с женой и твоих сестёр – на уровне груди.
Шах кивнул.
- Вполне подойдёт. Когда мы войдём, я поприветствую родителей пранамом. Просто чтобы ты не удивлялась.
- А это что такое?
- Это тоже приветствие, но другое. Пранам – это выражение почтения старшим. Наклоняясь и касаясь их стоп, младший признаёт их возраст, опыт и положение, выражает смирение и обращается за благословением. Это не просто приветствие, а знак уважения и связи между поколениями. Так принято приветствовать родителей, старших родственников и учителей, выражая им особое почтение.
- Как это выглядит?
- Я остановлюсь напротив отца, наклонюсь к его ногам и коснусь пальцами правой руки его ступни, а затем поднесу пальцы ко лбу. Распрямившись, я сложу руки и скажу: «Намасте». Потом то же самое с мамой, после чего она меня обязательно благословит.
- Так делают только дети? – задумчиво спросила Лиз.
Шах улыбнулся:
- Не только. Дети, внуки, невестки и зятья, младшие родственники. Все, кто хочет выразить почтение старшему и получить его благословение. Это не только приветствие, но и знак уважения.
Лиз задумчиво сомкнула губы, глядя на его руки.
- Мы можем попробовать?
Шах кивнул и поднялся.
- Конечно. Представь себе, что перед тобой мой отец. Ты входишь в дом и останавливаешься напротив него.
Лиз тоже встала с дивана, обошла журнальный столик и остановилась перед Шахом.
Он показал ей движение, и она, наклонившись, коснулась пальцами его стопы, а затем своего лба.
- Теперь выпрямись, сложи ладони и слегка склони голову. «Намасте».
- Намасте, - повторила Лиз, всё ещё не слишком уверенно, но решительно.
Шаху было знакомо это выражение лица. Именно с таким сочетанием решимости и волнения она пришла к нему в номер в Венеции пять месяцев назад.
- А за столом мне нужно будет есть руками?
Шах моргнул, возвращаясь к разговору, и рассмеялся.
- Вижу, ты решила подготовиться основательно, - он мотнул головой. – Не переживай, на столе будут приборы. Некоторые блюда принято есть руками, но я сам почти всегда пользуюсь вилкой и ложкой. Если возникнут сомнения, просто смотри, что делают остальные.
Он обнял её за плечи и легко поцеловал в губы.
- И тебе точно понравятся индийские сладости.

Дом семьи Шарма

Дом родителей Шаха в Хэрроу встречал гостей громким смехом, звоном браслетов и густым ароматом специй, смешанным с запахом горячего гхи и свежих цветов. Холи уже вовсю вступал в свои права: на крыльце стояли подносы с ярким гулалом, а в воздухе витало едва заметное цветное облако.
Лиз выглядела довольно уверенно. На ней было голубое платье – элегантное и простое, словно из гардероба принцессы Уэльской, но, должно быть, уже не новое, раз Лиз не пожалела его для атаки цветным порошком.
У порога их встретили Шамита и Харш Шарма. Мать Шаха выглядела завораживающе ярко: улыбчивая, в нарядном шёлковом сари, с глазами, в которых светился праздник. Но едва её взгляд упал на Лиз, он стал внимательнее. Она оглядела девушку с головы до ног – без тени грубости, но с вниманием женщины, которая намерена узнать всё о той, кто заняла место в мыслях её сына.
Лиз не растерялась. Повторяя за Шахом, она по очереди поприветствовала его родителей пранамом, коснувшись пальцами их стоп и поднеся руку ко лбу. Затем выпрямилась, сложила ладони перед собой, слегка склонила голову и с тёплой улыбкой произнесла:
- Намасте.
Шамита просияла. Прежде чем Лиз успела сделать глубокий выдох, мать Шаха шагнула вперёд и мягко обняла её, обдав ароматом розана и кардамона. Тут же сбоку появилась племянница Шаха с подносом джалеби, кто-то из кузин подхватил сумку Лиз, а из глубины дома раздался звонкий голос Сати:
- Оставьте девушку в покое! Мама, ты её задушишь раньше, чем она попробует твои гулабджамуны!
Шах успел лишь перехватить взгляд Лиз, когда младшая сестра потянула её за руку в сторону сада.
- Не волнуйся, - успел бросить он ей через плечо, пока отец увлекал его в гостиную к старшим мужчинам. – Если что-нибудь пойдёт не так, Сати рядом.
Сати действительно оказалась идеальным – хоть и немного опасным – проводником. Будучи младшей и проживая свой собственный бунт против традиционных ожиданий родителей, она признала в Лиз союзника. За первые десять минут в саду Сати успела выдать краткий путеводитель по семье: указала на двоюродную тётю, с которой «ни в коем случае нельзя обсуждать тему брака», показала дядю, которому нужно непременно подливать чай, и с одобрением оценила платье Лиз.
- Для первого раза – твёрдая пятёрка, - шепнула Сати, сунув Лиз в ладонь щедрую горсть жёлтого гулала. – А теперь переход к практической части. Настоящее знакомство с семьёй начинается здесь.
Сати кивнула на крепко сбитого мужчину у дальнего края лужайки.
- Видишь мужчину в безупречно синей курте? Это наш старший брат, Викрам. Он убеждён, что его авторитет старшего сына защищает его от розовой пыли и никто в этом доме не осмелится бросить в него порошок. Докажем ему, что он ошибается.
Когда Шах освободился от разговора с отцом и дядьями и вышел на веранду, ведущую в сад, перед его взором открылась картина, стоящая адвокатского гонорара.
Сати, за кустом гортензии, начинавшим покрываться молодой листвой, руководила фланговым обходом, а Лиз, с розовым пятном на щеке, со смехом, от которого задорно блестели глаза, осторожно кралась к Викраму сзади. Её голубое платье уже разнообразили несколько ярких полос, но она явно вошла во вкус.
Викрам, только что рассуждавший о чём-то с важным видом, заметил движение слишком поздно. Лиз с негромким смехом осыпала его плечи и тёмно-синий воротник целым облаком жёлтого гулала.
Шах остановился в дверях, опёрся плечом о косяк и сложил руки на груди, оценивая сцену с тонкой усмешкой.
Викрам замер, медленно повернулся, стирая пальцем порошок с носа, и посмотрел на дерзкую гостью. На его лице проскользнуло искреннее изумление, которое мгновенно сменилось ухмылкой человека, принимающего вызов. Он потянулся к подносу с синим гулалом, явно намереваясь взять реванш.
Шах чуть подался вперёд, засунув руки в карманы, и громко, чтобы перекрыть шум праздника, произнёс:
- Викрам, предупреждаю как юрист: нападение на мисс Монтгомери будет расценено как превышение пределов необходимой обороны. Но если тебе потребуется помощь в ответном манёвре, я, пожалуй, готов оказать поддержку защите.

***

К вечеру шумный праздник постепенно переместился с залитой ярким гулалом лужайки внутрь дома. Гости смыли с себя основные следы цветного порошка и переоделись в чистое. В просторной гостиной родителей Шаха царил уют, какой бывает после насыщенного праздничного дня. Лампы лили мягкий тёплый свет, из колонок звучала индийская музыка – плавные переливы ситара вперемешку с мягкими басовыми ритмами, - а в воздухе ещё витал аромат специй и запечённого мяса, которое подавали к ужину.
Гости разбились на небольшие группки. Мужчины – Харш, Викрам, дядя Хардик и двое его сыновей – расположились у камина, обсуждая политику и недвижимость. Шах сидел рядом в глубоком кресле, но беседу почти не поддерживал. Он наблюдал за Лиз, сидящей в компании его сестёр, кузин и племянниц. На ней теперь было другое платье, а на виске, у кромки волос, всё ещё виднелся едва заметный след красного гулала, так и не отмывшегося до конца.
Он опасался, что Лиз может стать скучно среди незнакомых людей, но, судя по тому, как часто она включалась в разговор, никто из женщин неловкости не испытывал.
Шах заметил краем глаза, как поднялась мама, привычным движением поправляя складки сари.
- Мужчины совсем заговорились о своих делах, - с мягкой улыбкой заметила она, обращаясь к женщинам, но достаточно громко, чтобы её услышали все в гостиной. – Пора пить настоящий чай. Лиз, милая, поможешь мне на кухне?
Шах на секунду замер с бокалом воды в руке. В индийской семье предложение «помочь с чаем» - это не просьба подать чашки, а особый ритуал и приглашение во святая святых дома. Территория, где мама властвовала единолично и допускала туда далеко не каждого.
Он встретился глазами с Лиз, чуть наклонил голову и ободряюще улыбнулся.

На кухне пахло кипящим молоком, свеженатёртым имбирём, гвоздикой и корицей. Шамита действовала с привычной ловкостью: убавила огонь под сотейником с масала-чаем и указала Лиз на открытый сервант.
- Достань, пожалуйста, вон те чашки.
Лиз осторожно достала фарфор.
- Вы красиво принимаете гостей, миссис Шарма, - тихо сказала она. – В доме невероятно тёплая атмосфера.
- О, зови меня просто Шамита, - махнула рукой мать Шаха, помешивая чай. – У нас всегда шумно, когда собирается вся семья. Но Шах приезжает не так часто, как мне хотелось бы. Вечно у него работа, суды, встречи, постоянные разъезды...
Она помолчала, затем улыбнулась Лиз.
- Шах всегда говорит, что я делаю очень крепкий чай, а потом просит добавки.
Лиз рассмеялась, расставляя чашки на подносе.
- Непонятно на что жалуется, он ведь любит крепкий.
Шамита бросила на неё заинтересованный взгляд.
- Обычно да. Хотя иногда мне кажется, что в работе он разбирается лучше, чем в собственной жизни.
В голосе Шамиты прозвучала мягкая ирония. Она добавила в чай щепотку кардамона и повернулась к Лиз.
- А вы познакомились по работе? Он говорил, что ты фотограф, но Шах всегда скупится на детали. Слова лишнего не вытянешь.
- Не совсем, - улыбнулась Лиз. – У нас есть общий знакомый, Оливер Уэсткотт. Он клиент Шаха. Возможно, вы слышали о нём? Это было довольно громкое дело.
Шамита кивнула.
- Значит, вы знакомы уже давно?
- С конца сентября. Оливер женился в Венеции, а мы оба оказались среди его гостей в поездке на историческом поезде.
Шамита посмотрела на неё с интересом:
– Так значит, вы познакомились ещё осенью?
- Да, - кивнула Лиз.
Шамита задумчиво улыбнулась и на несколько секунд переключилась на чайник.
- Творческая профессия – это прекрасно. Мой сын слишком рационален. Мне всегда казалось, что ему не помешал бы кто-то, кто умеет смотреть на мир не только через статьи законов.
Она поставила ситечко на чашку и как бы между делом спросила:
- А твои родители, Лиз, живут в Лондоне? Они знают о Шахе?
- Отец живёт в Лондоне, а мама – во Франции, - ответила Лиз после короткой паузы и снова замолчала.
Не торопя её, Шамита уменьшила огонь до минимума, взяла маленькое ситечко и повернулась к Лиз лицом.
- Ты хорошая девушка. Я это вижу. И Сати ты сразу понравилась, а её не так-то легко впечатлить, - Шамита выдержала небольшую паузу, осторожно переливая ароматный чай в заварочный чайник. – Поэтому я хочу спросить тебя прямо. Не из любопытства, а потому, что люблю своего сына. Ты ведь знаешь, что Шах уже был женат?
Она подняла глаза на Лиз и мягко, но серьёзно добавила:
- Вы с ним уже говорили о будущем?

...

Лиз Монтгомери:

Дом семьи Шарма в Хэрроу. Праздник Холи.


Вопросы прозвучали неудобные, вернее, один, второй. То, что Шах был женат, он Лиз рассказал, и что расстались, потому что не сошлись характерами, более подробно она не спрашивала – незачем. Не стоит ревновать к прошлому, которое давно прошло. А вот со вторым вопросом было сложно. Невероятно. Приглашая Лиз на праздник в семью, Шах обещал, что будет рядом, или что рядом будет его сестра, и что на неудобные и слишком личные вопросы можно будет не отвечать, но – вопрос задан, промолчать не получится, а ни Шаха, ни Сати рядом нет. Лиз не знала, что и как сказать миссис Шарме про будущее. Как пишут в статусах, все было сложно, и даже Маргарет не могла утешить, сказав, что все будет хорошо. Все время после свадьбы Оливера Лиз старалась жить сегодняшним днем, не загадывая ничего наперед, потому что она не знала – как сказать про Шаха отцу, а уж тем более, как познакомить такого сноба, как мистер Монтгомери, с человеком, к которому расположено ее сердце, с тем, с кем она готова была бы связать свою судьбу. Не сейчас, в том самом будущем, о котором Лиз старалась не думать.
После Венеции она вообще сбежала в Париж – чтобы не говорить с отцом, потому что боялась, что лицо ее выдаст, правда, ее хватило ровно на неделю. Но, вернувшись в Лондон, Лиз не сразу появилась у отца, что дало возможность собраться и не отвечать на те самые неудобные вопросы, и теперь она бывала у него или где-то с ним крайне редко. Да, она уже взрослая, самостоятельная юридически и финансово, но отец – его связи, он может сделать что-то Шаху или его семье, слухи, сплетни, репутация – он ни перед чем не остановится, как тогда с матерью. Она уехала в Париж. Лиз уезжать не хотела, и, как оказалось, просто не могла. Она все больше привязывалась к Шаху, все чаще оставалась у него ночевать, даже, покупая себе вещи, думала, понравится ли ему, одобрит ли, а снимая что-то в городе, старалась увидеть это и его глазами тоже. Как могло получиться, что человек, о котором Лиз полгода назад ничего не знала, стал занимать столько места в ее жизни? Этого она не знала. Как вообще происходит, что люди встречаются, и между ними что-то происходит, не искра, не химия, а что-то иное, теплое, что потом перерастает в нечто большее, и вот ты уже думаешь об этом другом человеке постоянно, и тебе при этом хорошо с ним и плохо без него, и внутри – то самое тепло.
И ты приходишь в гости в его семью, в иную культуру, и тебе все равно хорошо, уютно и комфортно, и кажется, что тебя приняли, и ты расслабилась, но звучит вопрос, слишком личный, неудобный, ответ на который ты хотела бы обсудить с Шахом, но надо что-то ответить его матери. Да, он предупреждал, но ты не думала, что это случится. И молчать больше нельзя. Это неприлично, неуважительно по отношению к старшему.
– Да, Шах сказал мне, что был женат, – решает Лиз ответить хоть на что-то. – Но мы этого не обсуждали. Это его прошлое, оно есть у каждого человека. – Она замолкает, не зная, что сказать. Как объяснить миссис Шарме про родителей, про то, что она боится знакомить Шаха с отцом, про всю ситуацию в семье в целом? Этого Лиз не знала и потому терялась, понимая, что молчать нехорошо, и, тем не менее, не говоря ни слова. Она очень надеялась, что Шах ее выручит – придет сам, пришлет Сати, если это вообще возможно, исходя из их обычаев. Лиз с миссис Шармой отсутствовали уже достаточно, чтобы он понял, что Лиз нужна помощь. Она даже мысленно позвала его, не решаясь сделать это вслух.

...

Свен Квиберг:

4 ноября
Houston, Texas

Свен позвонил родителям вечером, после выездного матча. Он собирался сделать это ещё позавчера, потом вчера, но всё свободное от тренировок время проводил с телефоном у уха, разговаривая с Беатрис. Сегодня он наконец решил, что откладывать больше некуда, но неожиданно обнаружил сообщение от агента, ответил на него, поужинал и в итоге снова вспомнил о звонке только тогда, когда устроился на диване с ноутбуком.
На экране возникла гостиная родительского дома в Гётеберге; из динамиков доносились привычные домашние звуки. Катарина Квиберг сразу же придвинулась ближе к камере, поправляя очки.
- Привет, Свен! – мама улыбнулась, всматриваясь в экран. – Как твоё колено после игры с «Денвером»? Выглядишь немного уставшим. Ты нормально питаешься?
- Привет, мам. С коленом всё нормально, тридцать минут на паркете. Питаюсь по плану.
- Ты всегда так говоришь. – Судя по выражению лица, она не поверила ни одному слову. – Подожди, я позову папу. Ханс! Свен звонит!
Из глубины дома послышался какой-то ответ, затем – звук шагов. Через несколько секунд рядом с мамой появился отец. Он сел, заглянул в экран и приветственно поднял руку.
- Привет, большой парень. Что случилось?
- Ничего не случилось.
- А что тогда звонишь? – Ханс рассмеялся собственной шутке. – Я смотрел подборку твоих блок-шотов. Похоже, у парней из Кливленда до сих пор голова кругом идёт. Что у тебя нового? Решил купить ещё один кусок картона за цену новейшего домашнего кинотеатра?
- Пока нет.
Свен спокойно откинулся на спинку дивана, скрестив руки на груди.
- Хорошо, - кивнул отец, принимая из рук Катарины кружку с чаем. – Как сезон?
Следующие пять минут Свен рассказывал о последних матчах, о тренировках, о том, что у команды плотный график, но в декабре появится несколько свободных дней. Когда разговор о баскетболе был исчерпан, Катарина поинтересовалась, как сын переносит перелёты и постоянную смену климата, не слишком ли холодно в Миннесоте?
Свен терпеливо ответил на все вопросы, а потом почти между делом сказал:
- Кстати, я женюсь. Пятого декабря в Шведской церкви на Манхэттене. Берите билеты на Нью-Йорк.
В гостиной в Гётеберге наступила почти полная тишина.
Ханс медленно поставил чашку на столик, переводя взгляд с экрана на жену и обратно.
- Свен, – мама, прищурившись, подалась вперёд. – Прости, милый, связь немного зависла. Ты сказал, что женишься? На ком?
- Да, я женюсь. На Беатрис Д’Арси, - уточнил Свен. – Я познакомил вас на свадьбе Оливера в Венеции.
- Свен, сынок, мы помним Беатрис, - Катарина обеспокоенно сжала ладони. – Она прелестная, воспитанная девушка и на скрипке, наверняка, играет замечательно, но... вы же знакомы всего... месяц?! Сколько раз вы виделись с твоими перелётами и её гастролями?! Ты... ты уверен, что не торопишься?
Свен нахмурился, не понимая, что, собственно, непонятно.
- А в чём проблема, мам?
- В чём проблема?! – Катарина всплеснула руками, а Ханс на заднем плане тихо хмыкнул. – Свен, некоторым людям требуются годы, чтобы принять такое решение! Это же брак! Это на всю жизнь!
- Ну да, - всё так же ровно ответил Свен. – На всю жизнь. Я люблю её. Она любит меня. Мы хотим быть семьёй. Зачем ждать три года? Чтобы проверить, не изменится ли сила тяжести?
Ханс не удержался и тихо расхохотался, откидываясь на спинку кресла.
- У парня просто отличная хватка! – весело сказал отец. – Зачем тратить время на долгие комбинации, если можно сразу забить сверху?!
- Ханс, это не баскетбол! – Катарина строгим взглядом осадила мужа. Когда она снова посмотрела на экран, в её глазах блеснули слёзы. – Свен... ты звонишь, говоришь о погоде и баскетболе, а потом между делом о том, что женишься. Так просто, словно говоришь нам, что купил новую карточку!
- Я не покупал новую карточку. Беатрис мне её подарила.
Катарина несколько раз моргнула, глядя на монитор, но снова взяла себя в руки, не собираясь пускать дело на самотёк.
- Свен, послушай меня. Я очень рада, что ты влюблён и что она любит тебя, но... вы же не успели узнать друг друга как следует. Ты знаешь, какая она, когда злится? Как она ведёт себя, когда устала? Что она любит на завтрак?
- Я знаю, какая она, когда устаёт. И что она любит на завтрак, я тоже выясню.
- Вот видишь! – Катарина легонько хлопнула себя по лбу. – Ты даже не знаешь, что она ест по утрам!
- Мам, я не уверен, что знаю, что ем по утрам я сам.
Ханс не выдержал и рассмеялся. Катарина бросила на мужа укоризненный взгляд, но уголки её губ дрогнули.
- Ты совершенно не помогаешь, Ханс.
- А что я могу сделать? Наш сын решил жениться, а я не понимаю, что именно от меня ждут. Я должен заказать цветы? Купить костюм? Найти ему другую невесту, которая согласится подождать полгода или год?
- Пап, другую невесту искать не нужно.
- Очень хорошо! – хлопнул в ладоши отец. – Одной задачей меньше.
Свен покачал головой. Иногда отец умудрялся превратить совершенно серьёзные вещи в шутку. Сейчас, правда, это было кстати: мама перестала смотреть на него так, словно он сообщил о намерении прыгнуть с крыши.
- Я не понимаю, чего ты боишься, - признался он. – Я не делаю ничего против своей воли. Меня никто не заставляет. И Беатрис никто не заставляет. Мы хотим пожениться.
Последние слова прозвучали без раздражения – просто констатация факта. Катарина внимательно посмотрела на сына. Он не пытался отшутиться и не выглядел человеком, которого захлестнуло внезапное увлечение.
Она прикрыла глаза, словно собиралась с силами.
- Господи, Свен, ты мог бы предупредить меня, что собираешься жениться...
Свен нахмурился.
- А я что делаю?
Ханс уткнулся лицом в ладони, его плечи предательски затряслись.
- Не смейся! - Катарина повернулась к мужу, а затем снова к экрану. – Свен, это серьёзно. Ты понимаешь, что брак – это не только любовь? Нужно уметь уступать, разговаривать, решать проблемы вместе, поддерживать друг друга, когда всё идёт не так, как хотелось бы?
- Да.
- Что «да»? – переспросила мама.
Свен пару секунд молчал.
- Мам, именно поэтому я и хочу жениться на Беатрис.
Катарина несколько секунд смотрела на него, потом покачала головой и едва заметно улыбнулась.
- Я люблю тебя, милый, - сказала она наконец. – Ты ведь это знаешь?
- Конечно, мам.
- И я хочу, чтобы ты был счастлив. – Катарина вздохнула, вытирая уголок глаза, и сдалась: - Ох, Свен... Ну хорошо. Пятое декабря, Манхэттен. Мне нужно срочно искать платье. И узнать, что принято дарить французским музыкантам...
- Думаю, ещё один набор карточек Pokémon её доконает, так что лучше спроси у неё напрямую, - хохотнул Ханс. – Мы гордимся тобой, сын. И очень рады за вас.
- Спасибо, пап. Ждём вас в Нью-Йорке. И, мам, возьми тёплое пальто. В декабре там ветрено.


8 ноября
Minneapolis, Minnesota

Финальная сирена матча с «Ютой» потонула в оглушительном рёве «Таргет-центра». Свен упёрся руками в колени и несколько секунд глубоко дышал, приходя в себя. В мышцах ног гудела приятная, но изматывающая тяжесть после почти сорока минут борьбы под кольцом. Адреналин ещё не отпустил, мозг прокручивал последние секунды защиты, заблокированный бросок и победный подбор, закрепивший за «Миннесотой» тяжело давшуюся победу.
В раздевалке стоял привычный шум: в душевых лилась вода, звякали банки с восстановительными шейками, ребята переговаривались через шкафчики. Свен постоял под холодными струями душа, смывая пот и напряжение матча, пока постепенно не начал выходить из игрового режима.
Устроившись на скамье с полотенцем на плечах и со льдом на левом колене, он медленно разминал мышцы шеи. Рядом присел Люк Клептон, молодой тяжёлый форвард «Волков», тяжело вздыхая и растирая ушибленное плечо.
- Жёсткая концовка, старик, - поморщившись, бросил Люк, глядя на пустой стаканчик с изотоником. – У меня ощущение, будто по мне проехался грузовик. Ты как?
- Нормально, - ровно ответил Свен, доставая из шкафчика телефон. – Дело привычки.
Экран телефона загорелся от нового уведомления. Беатрис. Напряжение в плечах мгновенно ослабло, а на губах появилась едва заметная улыбка.
Он быстро ответил, рассказал о результате матча и своём самочувствии, спросил, как она, и заодно проверил билеты.
«У нас окно до следующего матча с Далласом 12-го. Десятое в силе? Я вылетаю завтра утром. Во сколько ты освобождаешься? После ателье я весь твой».
Люк скосил глаза на его экран, узнал нью-йоркский аэропорт в открытом приложении и удивлённо присвистнул:
- Ты куда собрался? Мы же играем через день всю неделю! – Он снова покосился на экран. – Неужели тренер действительно отпустил тебя посреди серии из восьми матчей?
- В Нью-Йорк, - невозмутимо ответил Свен, блокируя телефон и кладя его рядом с собой.
- На один день?! – Люк смотрел с нескрываемым скепсисом. – Ты издеваешься? Зачем тебе в этот дурдом на сутки посреди сезона? Решил проверить прочность своих связок на лишних перелётах?
- Готовлюсь к свадьбе, - спокойно пояснил Свен, поднимаясь со скамьи и закидывая спортивную сумку на плечо. – Тренер в курсе.
Люк замер, переваривая услышанное, а потом покачал головой:
- Чёрт возьми, Квиберг... Я всегда подозревал, что ты рептилоид, но ради женщины лететь на Манхэттен на полтора дня между матчами – это какое-то безумие. Передавай ей привет, романтик чёртов.
- И не подумаю, - Свен похлопал партнёра по команде по плечу и направился к выходу из раздевалки.
Люк натянул на глаза капюшон худи и откинулся на спинку скамьи.
- Эти женщины... Господи, помоги нам всем.

9–10 ноября
New York. New York

За окном такси Манхэттен встречал их серым дождём, а Дешон Уоррен – лёгкий форвард «Никс» и близкий друг Свена ещё со времён «Голден Стэйт» – вовсю распекал друга за его безумный план.
- Ты сумасшедший, Квиберг, - Дешон покачал головой, закидывая длинную ногу на ногу и одёргивая брюки спортивного кроя. – У вас восемь домашних матчей подряд! Восемь! Люди в такой серии из криокамеры не выходят, а ты летишь через полстраны на тридцать часов.
Свен спокойно смотрел в окно на мелькающие улицы, разминая затекшие после перелёта плечи.
- Ты не мой тренер, Дешон. Всё под контролем.
- Какой уж там контроль, - хмыкнул Уоррен, - когда пытаешься впихнуть все свадебные дела в сорок восемь часов, а мальчишник – на четвёртое декабря! У меня с «Никс» игра третьего, у тебя, кажется, тоже? – Свен кивнул. Дешон повторил жест. – А пятого ты уже стоишь у алтаря. Мы не успеем ничего, кроме как выпить по бокалу и посидеть пару часов в тихом баре!
- Пара часов в безлюдном баре – идеально, - невозмутимо отозвался Свен. – Мы на встречу не опоздаем?
- В ателье всё готово, - отмахнулся Дешон. - Мерки снимет портной, который шьёт для половины Лиги. Ему не привыкать к парням, у которых размах рук как у разводного моста.
В ателье на Мэдисон-авеню процесс прошёл быстро и слаженно. Пока портной с сантиметровой лентой обходил их, снимая мерки, Свен и Дешон привычно обсуждали комбинации «Миннесоты», защиту против Дончича и последние новости Лиги. Свен отвечал на вопросы портного и даже поспорил с Дешоном об исходе следующего матча «Лейкерс», но время от времени всё же проверял часы.
Вечером, стоя у чёрного выхода «Линкольн-центра» с букетом белых лилий вперемешку с розами и гвоздиками невнятных оттенков (которые флористка назвала «пудрово-розовый» и «слоновая кость»), Свен ждал Беатрис.
Она вышла в тёмном пальто, с футляром скрипки в руке. Беатрис выглядела немного уставшей после выступления, но стоило им встретиться взглядами – и Нью-Йорк с его пробками и суетой мгновенно перестал существовать. Свен шагнул ей навстречу, подхватил её свободной рукой под бёдра и легко приподнял. Беатрис обняла его за шею, прижимаясь к нему всем телом, а он уткнулся лицом ей в волосы, на несколько секунд закрыв глаза.
- Ты здесь, - тихо выдохнула она, обнимая его за шею и прижимаясь всем телом.
- Я же обещал, - ответил Свен, прижимая её к себе. – Поехали домой.

Утро началось с расписанного по часам плана. Они осмотрели камерную Svenska kyrkan на 48-й улице – здание с витражами, пахнущее воском и деревом. Пастор с улыбкой подтвердил дату на пятое декабря. Затем они отправились в Лонг-Айленд-Сити смотреть The Foundry.
- Оранжерея?
- Да, мне показалось, что тебе понравится.
Беатрис медленно повернулась вокруг своей оси, улыбаясь.
- Но есть и другие варианты, - добавил Свен.
Старинное здание из красного кирпича с плющом на стенах, зимней оранжереей и высокими потолками. Беатрис с восторгом начала присматривать место под небольшой струнный квартет.
Свен честно пытался придерживаться расписания, но рядом с Беатрис график постепенно терял смысл. Они задерживались у окон, обсуждали, нужна ли им живая зелень на террасе. Вернее, о зелени, рассадке гостей и свете говорила Беатрис, а Свен был заранее согласен на всё, что ей нравится и хочется. Потом они пили кофе из бумажных стаканчиков на набережной с видом на Ист-Ривер и просто останавливались посреди улицы, потому что Свену в очередной раз непреодолимо хотелось её поцеловать.
В назначенный час они вошли в ювелирный салон на Верхнем Ист-Сайде.
За несколько дней до поездки Свен просмотрел сайты нескольких ювелирных салонов, сравнил модели, материалы и сроки изготовления, отобрал несколько вариантов и записался на встречу. Он знал, что хочет для себя: гладкое, неброское кольцо, без камней и сложного декора, которое не будет цепляться за ткань и мешать в повседневной жизни. Обручальное кольцо всё-таки не коллекционная карточка, которую можно убрать в протектор и доставать по особым случаям. С Беатрис будет сложнее. Он мог себе представить, что ей подойдёт, но не стал бы сам выбирать то, что ей предстояло носить каждый день.
Их провели в тихую, приватную комнату с мягким освещением. На столе лежали бархатные планшеты с двумя десятками заранее отобранных пар колец. До этого момента вся подготовка казалась планированием, но когда перед ними оказались эти маленькие кусочки металла, внутри у Свена что-то перевернулось.
- Месье предлагает начать с классики? – Беатрис чуть наклонила голову, рассматривая лаконичные ободки из жёлтого золота.
- Классика – это хорошо, но давай примерим, - Свен достал из палетки тонкое кольцо и осторожно взял её за левую руку.
Его большая, привыкшая к баскетбольному мячу ладонь смотрелась рядом с её изящной, тонкой кистью почти грубо, но пальцы Свена двигались с большой осторожностью. Он аккуратно надел кольцо на её безымянный палец. Беатрис приподняла руку к свету, рассматривая золото.
- Красиво, - тихо сказала она. – Но… слишком традиционно? Что думаешь?
- Мне кажется, оно скрывает твои пальцы, - честно ответил Свен, с уважением глядя на её руку. – Слишком массивное для тебя. Попробуй вот это.
Он взял другое – платиновое, с очень тонкой, едва заметной гранью и крошечным внутренним гравированным узором. Когда он надел его Беатрис на палец, кольцо село идеально. Легко, естественно, будто всегда там и было.
Беатрис посмотрела на свою руку, затем перевела взгляд на Свена. Её «английская» сдержанность на секунду дала трещину – в глазах блеснули тёплые, искренние искорки.
- А теперь ты, - тихо произнесла она.
Поискав, она достала из палетки мужское кольцо – широкое, матовое, из платины, без лишних деталей и украшений. Беатрис взяла ладонь Свена в свои две и медленно надела кольцо ему на палец.
Металл был чуть прохладным, но на руке ощущался удивительно правильно. Тяжёлое, надёжное, как сам Свен.
- Ну как? – спросила она, не отпуская его руку и чуть сжав его пальцы своей маленькой ладонью.
Свен согнул и разогнул пальцы, сжимая кулак. Кольцо сидело как влитое, не мешая движениям. Он посмотрел на их соединённые руки: тонкая платиновая полоска на её руке и широкая матовая на его.
- Идеально, - кивнул Свен, поворачивая её ладонь и мягко целуя костяшки пальцев прямо над кольцом. – Берём эти.
Ювелир вежливо кивнул и удалился оформлять заказ, а они так и остались сидеть за столиком, не разжимая рук и глядя друг на друга.

На следующий день Свен вернулся в Миннеаполис – на матч против «Далласа», с гудящими мышцами, но со спокойствием на сердце.


5 декабря 2026 года.
Svenska kyrkan i New York. New York

Старинное четырёхэтажное здание из тёмного кирпича с узкими арками и витражными окнами снаружи можно было принять за жилой особняк, но стоило шагнуть внутрь – и городская суета Нью-Йорка мгновенно отступила. Внутри церкви пахло свежим деревом, воском и хвоей, как данью наступающему второму адвенту. За окнами кружил первый снег, размывая огни проезжающих мимо машин. Внутри церкви собрались самые близкие – всего около 50 человек.
Свен стоял у алтаря. В безупречном чёрном смокинге, лакированных туфлях и с бутоньеркой в петлице он чувствовал себя немного не в своей тарелке, а в руках даже не было мяча, чтобы покрутить его между ладонями и немного отвлечься.
Свен снова посмотрел на часы. Он не торопился, просто хотел знать, сколько осталось ждать. Всё шло как надо, но с каждой минутой ожидание становилось физически тяжёлым. Как перед стартовым свистком, когда тело уже готово двигаться, но ещё нужно дождаться сигнала.
Он глубоко вдохнул и медленно выдохнул. Пожалуй, баскетбол всё-таки проще. Там он знал, что делать с руками.
Рядом с ним стоял его шафер и близкий друг Дешон Уоррен – двухметровый лёгкий форвард «Никс», с которым они отпахали четыре сезона плечом к плечу, прежде чем Свен перешёл в «Миннесоту». Дешон периодически бросал на Свена косые взгляды и отпускал тупые шуточки, сбивая напряжение.
Взгляд Свена задержался на дверях, за которыми скоро должна была появиться Беатрис. Свен невольно улыбнулся.
Он так и не привык к её улыбке, глазам, голосу, к тому, как иногда она первой сокращала расстояние между ними. К её голосу в трубке и сообщениям, которые он перечитывал между матчами и во время перелётов. Каждая её улыбка по-прежнему вызывала прилив счастья, словно он видел её впервые. Каждое прикосновение, словно она в первый раз сказала «Да». Она была неожиданным подарком, нежданным счастьем, свалившимся на него в тот день, когда он хотел лишь лечь спать, а утром вычеркнуть из календаря первый из дней в неудобном поезде кузена. Он ещё помнил, что, когда собирался на свадьбу Оливера, думал о том, что свадьба – это то, что происходит с другими людьми. С людьми, для которых был создан этот тесный мир. Какое может быть желание разделить с кем-то пространство, которое изначально тесно для тебя самого?
Это было до того, как он познакомился с Беатрис. С ней он был готов разделить что угодно. Терпеть неудобства, ждать, отдавать, беречь и дорожить всем, что она ему даст: улыбку, слово, взгляд, руку в его руке. Раньше он не принадлежал к числу людей, гуляющих с девушкой за руку. Но руку Беатрис, однажды оказавшуюся в его ладони, он не отпустил бы ни за что на свете. И самое чудесное заключалось в том, что она это знала. Просто знала, хотя он ей этого не говорил.
Неожиданно он понял, что голоса стихли. Рядом с Дешоном оказался Ноа, который предусмотрительно вручил шаферу салфетку, после чего вернулся на своё место среди гостей. Жаклин мяла в руке платочек, по обе стороны от неё сидели Оливер и Марсель. На передней скамье справа сидела семья Свена: сияющая от счастья мама, гордый отец, старший брат Йонас и младшая сестра Ида. За ними – агент Свена, главный тренер «Волков» и друзья из «стаи».
Слева сидела семья Беатрис и люди из её музыкального окружения.

Тихие звуки органа сменились нежной, чистой мелодией скрипки. Тяжёлые деревянные двери в глубине зала медленно распахнулись.
Свен перевёл взгляд ко входу – и всё вокруг перестало существовать.
Беатрис шла по проходу под руку с отцом. В лаконичном, невероятно изысканном белом платье, с убранными в элегантную причёску волосами и едва заметной, дрожащей улыбкой. Её глаза, отражавшие сотни огней церкви, были направлены на него... Свен сморгнул, не понимая, почему изображение поплыло, и почувствовал, как Дешон сунул ему в руку салфетку.
Когда отец Беатрис передал её руку Свену, он осторожно накрыл её пальцы своей ладонью. На мгновение их взгляды встретились, и в этом безмолвном понимании было всё, что невозможно уместить в слова, жесты или подарки. Любовь – величайшее чудо, которое Небо даровало людям.
Священник начал службу на английском языке. Его голос звучал мягко и проникновенно, заполняя своды старой церкви. Когда пришло время произносить клятвы, Свен посмотрел в глаза Беатрис:
- Всего два месяца назад я думал, что лучшая часть моей жизни – это баскетбол. Дисциплина и чёткий график – мир, в котором я органичен, - сказал Свен, чуть крепче сжимая её маленькую ладонь. – А потом я встретил тебя и понял, что жизнь может гораздо больше. Ты принесла с собой музыку, смысл и тепло, которого, оказывается, мне не хватало. Беатрис, я люблю тебя. Я не знаю, что нас ждёт впереди, но я точно знаю, что хочу пройти этот путь только с тобой.
Губы Беатрис дрогнули от попытки сдержать подступающие слёзы. Её ответная клятва прозвучала с дипломатической невозмутимостью, с делавшей честь её отцу, но за ней скрывалась глубокая нежность.
Они обменялись кольцами, и, когда священник объявил их мужем и женой, Свен обхватил ладонями талию Беатрис и приподнял, чтобы она могла обнять его за шею. Мягко и бесконечно бережно поцеловав жену, он снова поставил её на пол. Они улыбнулись друг другу – и только тогда Свен вспомнил, что они не одни.
Дешон первым хлопнул его по плечу, что-то весело выкрикнув. Жаклин и обе мамы вытирали платочками слёзы, Оливер улыбался, глядя на них, а Ноа прокладывал себе дорогу к выходу, явно что-то задумав. По церкви прокатились аплодисменты, и через секунду их окружили близкие, наперебой поздравляя новобрачных.

...

Ноа Уинтерботтом:

2 октября
Свадебный приём Оливера и Жаклин Уэсткотт


На несколько секунд мне показалось, что я разучился разговаривать. Вообще-то я рассчитывал на возмущенное фырканье, колкое замечание в свой адрес и, возможно, угрозу расправы с использованием букета. Последнее, учитывая характер Габи, было бы вполне ожидаемо. Но к серьезному ответу я готов не был. А уж то, что цветы невесты отправятся в канал, и вовсе не входило в программу сегодняшнего вечера.
Я проводил взглядом букет, покачивающийся на темной воде, и медленно повернулся к Габриэль.
- Признаться, я рассчитывал на менее радикальную реакцию, - сказал я.
Шутка прозвучала не так легко, как мне хотелось. Возможно, потому, что Габи больше не улыбалась по-настоящему. Ее улыбка снова была безупречной, выученной – не той, которая появлялась, когда она забывала о необходимости держать дистанцию и могла позволить себе быть просто собой. Передо мной стояла женщина, которая старательно демонстрировала, что все в порядке. Но ничего не было в порядке.
Она обняла меня, прижалась лбом к моему плечу, и я обнял ее в ответ. Привычно, естественно, без желания отстраниться, но с ясным ощущением, что она одновременно тянется ко мне и пытается от чего-то защититься.
Я опустил взгляд на ее волосы – идеально уложенные, пахнущие дорогими духами. Буквально несколько минут назад мы обменивались шутками, и я был уверен, что понимаю, что происходит между нами. Теперь мне приходилось гадать, в какой момент я умудрился превратить безобидную реплику в нечто, от чего Габи эмоционально отстранилась, словно воздвигнув между нами заслон. Мне было трудно представить, что именно она услышала в моих словах, но ее слезы говорили о том, что они ее задели. И это беспокоило меня больше, чем выброшенный букет.
Я немного отстранился, ровно настолько, чтобы заглянуть ей в лицо, но не разрывая объятий.
- Габи, - тихо позвал я.
Мне хотелось спросить, что случилось, что я сказал не так. Вопросы крутились в голове, но я понимал, что сейчас не время их задавать.
Я провел ладонью по ее спине и ненадолго задержал руку немного ниже лопаток, там, где начиналась молния ее платья.
- Я пошутил, - сказал я наконец. – Неудачно, как выяснилось. Но я не делал тебе предложения, Габи, и уж точно не собирался принимать решение за тебя.
Я слегка улыбнулся, не превращая улыбку в самоуверенную ухмылку.
- И должен признать, что мой план на вечер определенно не включал похороны букета. Жаклин мне этого не простит. Придется придумать убедительную версию случившегося. Скажу, что цветы решили начать самостоятельную жизнь. Венеция, насколько я успел заметить, располагает к свободе.
Я замолчал, позволяя шутке остаться просто шуткой, а не способом перевести разговор на другую тему. Потом осторожно провел пальцем по ее щеке, подхватывая холодную слезинку и стараясь не размазать макияж.
- Послушай меня. Я не знаю, что именно ты услышала в моих словах, но не хочу, чтобы ты думала, будто должна на что-то соглашаться только потому, что я так сказал. Я не настолько самонадеян, чтобы считать, будто одного моего желания достаточно для двоих.
Последнее прозвучало непривычно серьезно. Наверное, потому, что я только сейчас понял: это наш первый разговор не о пустяках.
Я мог организовать свадьбу, уладить любые проблемы, найти замену фотографу и даже уговорить группу взрослых мужчин танцевать под Питбуля на глазах у приличного общества. Но я не мог решить за Габи, чего она хочет для себя. Чего она хочет от нас.
- Ты права в одном, - продолжил я чуть тише. – Брак не должен быть поспешным решением или способом удержать человека рядом. – Я посмотрел ей в глаза. – Но я не хочу, чтобы ты думала, будто ничего для меня не значишь или что я шучу о будущем только потому, что мне нечего сказать всерьез.
Я замолчал, надеясь подобрать правильные слова, объяснить то, что сам еще не до конца разложил по полочкам. Но слова не складывались, отчасти спугнутые непониманием ее реакции.
Я снова притянул Габи к себе и коснулся губами ее виска.
- Если ты когда-нибудь решишь, что хочешь поговорить со мной о том, что сейчас произошло, я буду слушать.
Я почувствовал, как напряжение Габриэль немного ослабло, как она выдохнула.
- А пока давай наслаждаться этим городом и сегодняшним вечером, - добавил я. – Без предложений и обещаний, которые мы не готовы давать.


3 октября
Вечер в Венеции

Венеция умела производить впечатление даже на тех, кого, казалось бы, уже ничем нельзя было удивить. Днем она ослепляла золотом фасадов и бесконечным движением воды, вечером меняла театральное освещение на драматическое, словно за кулисами работала команда, отвечавшая за то, чтобы каждый следующий час выглядел лучше предыдущего. Я всегда испытывал слабость к хорошо организованным представлениям. Наверное, именно поэтому гостиничный бизнес и стал моей профессией.
Впрочем, сегодня мне оставалось лишь не испортить то, что Венеция превосходно умела делать без посторонней помощи.
С Габи мы договорились встретиться внизу. Я ждал ее в холле, успев проверить прогноз погоды и убедиться, что нам ничто не помешает провести вечер по плану.
Когда Габриэль появилась, я убрал телефон в карман и улыбнулся ей.
- Мадемуазель Арно, рад сообщить, что на сегодняшний вечер у меня нет ни одного делового обязательства, ни одного срочного звонка и ни малейшего желания обсуждать свадебные расходы. Последнее, полагаю, особенно тебя порадует.
Я не стал предлагать ей на выбор пять альтернативных маршрутов. Иногда забота заключается не в том, чтобы предоставить человеку побольше вариантов, а в том, чтобы избавить его от необходимости принимать еще одно решение.
- Для начала покажу тебе площадь Сан-Марко. Ты наверняка там бывала, но у меня есть несколько аргументов в пользу повторного визита. – Я выдержал паузу. – Первый – она красивая. Второй – вечером становится еще красивее. Третий – я совершенно не умею придумывать убедительные оправдания, когда хочу куда-то пойти с красивой женщиной.
- Врет и не краснеет, - улыбнулась Габриэль, беря меня под руку.
Последнее, разумеется, было неправдой. Я умел придумывать оправдания профессионально, убедительно и в количестве, достаточном для небольшой дипломатической миссии. Но иногда полезно было дать понять, что за шутками стоит вполне конкретное желание.
Венецианский вечер встретил нас прохладой и запахом воды. На площади Сан-Марко еще гуляли люди, но дневная суета уже уступила место мягкому свету фонарей. Огни отражались в темной воде лагуны, а из открытых дверей кафе доносилась музыка.
Мы не спешили. Задержались у причала, полюбовались видом, а потом свернули в лабиринт маленьких каналов и тихих переулков района Кастелло. Здесь Венеция была сонной, пахнущей водой и горячим сыром из маленьких тратторий. Дома стояли так близко друг к другу, что казалось, будто они шепчутся через узкие каналы, соединенные горбатыми мостиками. Мы переходили с одного берега на другой, иногда сворачивали просто потому, что там было красиво и тихо. В окнах горел теплый свет, а у старой двери не хватало целующейся пары. В этот вечер такая Венеция нравилась мне даже больше, чем та, которую печатают на открытках.
- Знаешь, что мне нравится в Венеции? – спросил я, когда мы двинулись дальше. – Здесь даже самые простые вещи требуют отдельной организации. Хочешь доставить диван – думай о лодке. Хочешь открыть ресторан – организуй поставки. Хочешь добраться до соседнего здания – выясни, не придется ли обходить полрайона.
- И тебе это нравится? – Габриэль вздернула бровь.
- Конечно. Это же моя естественная среда обитания.
- По-моему, это лишние проблемы.
- И все же люди продолжают здесь жить, работать, влюбляться и открывать заведения, где за чашку кофе платишь столько, словно вместе с ней тебе подают долю в семейном бизнесе.
Габи улыбнулась и взяла меня под руку.
- Какой ты мелочный, Уинтерботтом.
- Нет, просто не считаю нужным переплачивать. Именно поэтому и могу позволить себе пить кофе в таких заведениях.
Вскоре мы вышли к месту, где нас должен был ждать гондольер. Из узкого прохода между домами бесшумно выскользнула гондола, и я повернулся к Габи с улыбкой.
- Мы не можем уехать из Венеции, не прокатившись на гондоле. Я бы не смог лишить тебя такого удовольствия.
В ее глазах что-то мелькнуло, но она лишь кивнула. В конце концов, если бы Габи отказалась, мне пришлось бы пересмотреть свое мнение о ее способности получать удовольствие от жизни.
Я заранее договорился о прогулке, оставив гондольеру достаточно свободы, чтобы мы могли увидеть город с воды, а не просто добраться из одной точки в другую. В гостиничном бизнесе я давно усвоил: хороший сервис почти незаметен. Если всё сделано правильно, человеку кажется, что ему просто повезло. Сегодня мне хотелось, чтобы именно так повезло Габи.
- Прошу заметить, - сказал я, устраиваясь напротив, - я не обещаю тебе серенады. У меня, как у человека с безупречной репутацией, есть определенные ограничения.
Гондола мягко отошла от берега.
Габи не улыбнулась.
Венеция с воды выглядела иначе. Фасады дворцов поднимались прямо из темной глади каналов, мосты возникали впереди и оставались позади, а шум улиц постепенно растворялся в плеске воды.
- Когда ты возвращаешься в Лондон? – спросила Габи.
- Завтра дневным рейсом. Послезавтра уже на работу.
Я покосился на нее, пытаясь понять, почему она спрашивает, но Габи лишь кивнула, продолжая смотреть на подсвеченные фасады.
Через несколько секунд она поежилась и обхватила плечи руками. Я молча пересел к ней, обнял за плечи и прижал к своему боку.
Я не пытался комментировать каждый красивый вид. Время от времени указывал на что-то интересное, делился короткой историей или просто смотрел на нее, пока она любовалась очередным дворцом. Нам наконец не нужно было никуда спешить.
- У меня есть подозрение, что венецианцы придумали гондолы, чтобы люди могли любоваться городом и при этом не имели возможности сбежать от спутника, - хмыкнул я, намекая на непривычную молчаливость Габи. – Очень эффективная система. Почти как некоторые переговорные комнаты в моем отеле.
Габи улыбнулась и легко ткнула меня локтем в бок.
Вскоре перед нами открылся Гранд-канал. Вдоль берегов тянулись освещенные фасады дворцов, а впереди показался Риальто.
- Ради этого вида стоит приехать в Венецию, - сказал я.
Высадившись неподалеку от моста, мы задержались у воды. Я протянул руку за телефоном Габи.
- Сфотографировать тебя? Могу гарантировать, что не стану предлагать одинаковые фотографии с пяти разных ракурсов. У меня есть некоторые моральные принципы.
В следующую секунду телефон уже лежал у меня в ладони.
Габи застыла в первой эффектной позе, и я навел камеру.
- Хотя, если хочешь, я, конечно, проявлю стойкость и сделаю вид, что мне это совершенно не нравится.
После Риальто, где город по-прежнему пульсировал жизнью, мы направились в сторону Дорсодуро. Набережная Дзаттере казалась просторнее: вода расстилалась перед нами широкой полосой, на противоположном берегу темнела Джудекка, а в свете фонарей проступали очертания зданий.
Мы шли медленно. Я держался ближе к воде и время от времени останавливался вместе с Габи, чтобы полюбоваться очередным видом.
- Даже как-то не хочется возвращаться, - заметил я. – За эти дни...
- Ноа, - перебила Габи. – Тебе знакомо имя Пьера Мартена?
Я на секунду задумался.
- Да, имя знакомое. Только не припомню, где именно я его слышал. А что?
И она рассказала мне о Пьере Мартене. О том, что восемь лет назад они были помолвлены и что когда-то она его любила. Их отношения должны были стать частью союза двух семей, но для нее это не было сделкой.
Габи не вдавалась в подробности. Сказала лишь, что Пьер подмешал что-то в ее напиток, воспользовался ее состоянием, а потом использовал фотографии, чтобы шантажировать ее. На вечере помолвки он публично унизил Габи, дав понять, что все было задумано заранее.
Она рассказала и о звонке матери. О том, как пыталась объяснить, что произошло, надеясь на поддержку, но услышала в ответ, что должна вернуться к жениху, улыбаться и не позорить семью.
Я слушал, не перебивая. Чем дальше она рассказывала, тем меньше мне хотелось произносить хоть что-нибудь. Я мог только представить, что чувствовала девятнадцатилетняя Габи, когда поняла, что человек, которого она любила, использовал ее доверие против нее, а мать предпочла сохранить лицо семьи вместо того, чтобы защитить собственную дочь.
Мне хотелось спросить, как она справилась, кто был рядом, что произошло потом. Вопросы возникали один за другим, но я не стал их задавать. Габи рассказала столько, сколько сочла нужным, и я не считал себя вправе превращать ее откровенность в допрос.
- Габи... – Я замолчал, подбирая слова. – Мне очень жаль, что тебе пришлось через это пройти.
Это прозвучало слишком просто после всего, что она рассказала. Но я не знал, что еще можно сказать.
Я осторожно взял ее за руку.
- Я не знаю, сколько сил тебе понадобилось, чтобы пережить все это, - продолжил я тише. – Но я рад, что ты рассказала мне.
Я чуть сжал ее пальцы и посмотрел ей в глаза.
- И мне жаль, что вчера я невольно разбередил эту рану. Я не знал.
Я не стал разряжать обстановку шуткой. Просто остался рядом, позволяя ей самой решить, хочет ли она сказать что-то еще или на этом рассказ закончен.
- Кажется, нам обоим не помешает что-нибудь выпить, - сказала Габи, откинув волосы за плечо.
Я кивнул, не упомянув, что именно так и планировал закончить нашу прогулку. По дороге к отелю я заранее присмотрел небольшой бар и выяснил, до какого часа там подают еду.


5 декабря.
Нью-Йорк. Svenska kyrkan i New York / The Foundry

Я сидел среди гостей Svenska kyrkan, наблюдая, как мой знакомый, в обычной жизни больше напоминавший непробиваемую скалу, чем человека, способного нервничать, то и дело поглядывает на двери. В безупречном смокинге, с бутоньеркой в петлице и почти таким же огромным шафером рядом, Свен выглядел непривычно торжественным.
Глядя на крепко сжатые челюсти шафера, я не сдержал улыбку. Совсем недавно, стоя рядом с Оливером, я точно также пытался не ржать и при этом хоть немного разрядить минуты ожидания.
Еще два месяца назад Свен, кажется, считал свадьбы чем-то вроде особо изощренного вида досуга, придуманного людьми, которым не хватало развлечений. Теперь он сам стоял у алтаря, ожидая женщину, ради которой, судя по всему, был готов пересмотреть все свои жизненные установки. Что ж, я должен был признать, что смелости ему не занимать.
Оливер что-то тихо говорил на ухо Жаклин; Марсель флиртовал с какой-то американкой, Габи, как и два месяца назад, была подружкой невесты. Я же, как человек с некоторым опытом посещения подобных мероприятий, приготовился к тому, что впереди нас ждут трогательные клятвы, слезы, поцелуй и последующее коллективное отрицание того, что кто-либо из присутствующих плакал.
Свен, конечно, парень крепкий, но когда двухметровый центровой начнет шмыгать носом от умиления, в этом будет особенная драматургия. Поэтому салфетка, которую я предусмотрительно вложил в руку его шафера перед самым выходом Беатрис, была не просто жестом вежливости – это был акт спасения мужской солидарности.
Затем зазвучала скрипка. Двери распахнулись, и Беатрис появилась в проходе под руку с отцом. Я знал ее недостаточно хорошо, чтобы судить о том, как сильно она волновалась. Зато я прекрасно видел, как изменилась улыбка Свена. Он выпрямился и посмотрел на нее так, будто все, что происходило до этой минуты, было лишь долгим ожиданием чего-то по-настоящему важного. Вероятно, так оно и было.
Когда Беатрис подошла к нему, Свен осторожно принял ее руку. Огромная ладонь сомкнулась вокруг маленьких пальцев с такой бережностью, что мне стало почти неловко, словно я подсмотрел что-то очень личное.
Я слушал, как Свен говорит о музыке, тепле и жизни, которая оказалась гораздо больше баскетбола, и ловил себя на том, что улыбаюсь. Не снисходительно, не с привычной иронией, а совершенно искренне. Он не обещал, что все будет просто, не говорил, что знает, каким будет их будущее, – он только сказал, что хочет пройти этот путь с ней. И Беатрис ответила ему тем же.
Когда они обменялись кольцами, а священник объявил их мужем и женой, церковь наполнилась аплодисментами. Глядя на Свена, бережно приподнимающего Беатрис у алтаря, я чувствовал, как внутри сжимается что-то очень теплое и одновременно чертовски острое.
Дешон хлопнул его по плечу, женщины утирали слезы, Оливер улыбался со знакомым мне с детства выражением лица: он мог сколько угодно шутить над чужими чувствами, но всегда радовался, когда кто-то из своих находил то, что искал.
Разумеется, я не плакал. Кстати, даже на собственной свадьбе.

The Foundry встретил нас кирпичными стенами, высокими потолками и теплым светом, который делал даже промышленную архитектуру уютной. После строгой тишины церкви зал казался совершенно другим миром: огромные окна с видом на заснеженный Ист-Ривер и огни Манхэттена, море хвои, цветов, музыка, звон бокалов, разговоры, поздравления, смех.
Здесь свадьба обрела тот вид, который я считал правильным. Люди перестали следить за каждым движением, ослабили галстуки, отложили телефоны и позволили себе просто радоваться за двоих.
Свен, к моему удивлению, довольно быстро освоился в новой роли. Он обнимал гостей, принимал поздравления, то и дело наклонялся к Беатрис, а иногда даже опускался на одно колено, чтобы сказать ей что-то на ухо или поцеловать. Каждый раз она улыбалась, а он смотрел на нее так, будто до сих пор не мог привыкнуть к тому, что теперь имеет право делать это сколько угодно.
Я дождался момента, когда рядом с ним освободилось место, и протянул ему бокал.
- Ну что, Квиберг, как ощущения? Уютно в новом жизненном пространстве?
Он посмотрел на меня с подозрением.
- Ты собираешься испортить мне вечер?
- Ни в коем случае. Я пришел поздравить тебя и убедиться, что ты осознаешь масштаб произошедшего.
Свен хмыкнул и отпил из бокала.
- Ты всегда так много говоришь на свадьбах?
- Почему только на свадьбах? Везде, где кому-то требуется психологическая поддержка.
Свен качнул головой:
- Знаешь, я ведь правда не думал, что когда-нибудь окажусь здесь.
- У алтаря?
- Угу.
Я посмотрел на него внимательнее.
- И как ощущения?
Свен повернулся к Беатрис. Она разговаривала со своим братом, но, словно почувствовав его взгляд, обернулась. Он улыбнулся ей, и она улыбнулась в ответ.
- Теперь я не понимаю, как раньше обходился без нее.
Я медленно поднял бокал.
- Звучит как диагноз.
- Можешь смеяться сколько хочешь.
- Разумеется. Кто-то же должен сохранять здравый смысл в этой компании.
Он рассмеялся и хлопнул меня по плечу.
- Спасибо, что приехал, Ноа.
- Ты ведь понимаешь, что теперь я буду напоминать тебе об этом каждый раз, когда мне понадобится услуга?
- Я знал, что за твоей добротой скрывается какой-то подвох.
- Я известен безупречной репутацией, а не отсутствием корыстных интересов.
Свен покачал головой, но продолжал улыбаться.
Я уже собирался отойти, когда он вдруг спросил:
- Кстати, а где Габи?
- Вон там.
Я указал на другой конец зала. Она стояла возле высокого окна, разговаривая с Жаклин и Жюстин. В темно-красном платье, с убранными волосами и бокалом в руке, она заставляла меня забыть о том, что мы среди гостей, словно и не существовало между нами тысяч километров, расписаний рейсов и рабочих обязательств, которые время от времени заставляли нас расставаться.
Я поймал себя на том, что смотрю на нее дольше, чем собирался.
- Понятно, - сказал Свен.
- Что именно?
- Ничего.
- Свен, я искренне надеюсь, что брак не лишил тебя способности формулировать мысли.
- А я надеюсь, что со временем ты научишься признавать очевидное.
Он ушел прежде, чем я успел придумать достойный ответ. Вот ведь предатель.
Я снова перевел взгляд на Габи и встретился с ней глазами.
Два месяца.
Два месяца, в течение которых она приезжала в Лондон, когда позволяли ее дела, а я находил способы оказаться в Париже, если работа давала хотя бы пару свободных дней. Два месяца звонков перед сном, сообщений между встречами, коротких встреч, которые иногда превращались в целые выходные. Два месяца, за которые я узнал ее привычки, запомнил жесты, выяснил, что она читает в самолетах, как меняется ее голос, когда она устала, и как она улыбается, когда думает, что никто не смотрит. Об Энджи я знал все это и даже еще больше, но этого оказалось недостаточно, чтобы сохранить наш брак. С ней я был более открытым. Сейчас, за два месяца, так и не сказал главного.
Мы с Габи не были чужими людьми, случайно оказавшимися в одной постели. Не были и парой, которая могла без колебаний объяснить окружающим, что именно их связывает. Между нами давно существовало нечто большее, чем физическое влечение, но мы оба предпочитали не задавать вопросов, даже имея на них ответы.
Я не хотел торопить ее. Не хотел, чтобы мои чувства превратились в требование, а наши отношения – в еще один сценарий, от которого ей пришлось бы защищаться. Не хотел повторения своего неудавшегося брака.
Но сегодня, глядя на Свена и Беатрис, я вдруг понял, что осторожность и молчание – не одно и то же. Можно не требовать обещаний и все-таки говорить правду.

Когда пришло время бросать букет, Жаклин – как обладательница статуса законной жены – с искренним азартом подзадоривала Беатрис. Невеста встала в центре зала, спиной к подружкам и родственницам с обеих сторон.
Я заметил, как Габриэль демонстративно сделала шаг назад. Ее взгляд говорил: «Я в этих играх больше не участвую». Она стояла в стороне от сгрудившейся толпы девушек, смакуя шампанское и явно наслаждаясь зрелищем.
Беатрис со смехом замахнулась и бросила букет. Дальше сработала какая-то магия, доступная исключительно нашей компании. Букет задел чью-то вытянутую руку, отрикошетил от отмахивающейся, описал издевательскую дугу через половину зала и спланировал точно в руки Габриэль, которая едва успела отвести от себя руку с бокалом, чтобы не пролить вино на платье, и рефлекторно сжала охапку цветов.
В зале раздался дружный хохот. Марсель что-то громко закричал по-французски, а Габи замерла, глядя на цветы в своих руках с выражением неверия. Она подняла глаза, выискивая меня в толпе.
Я оттолкнулся от барной стойки и преодолел расстояние между нами.
Габи посмотрела на меня, а потом на цветы.
- Ни слова, Уинтерботтом.
Я поднял обе руки.
- Пожалуйста, не выбрасывай их, что бы я сейчас ни сказал.
- Ноа...
- Слушай, я понимаю, как это прозвучало, но я не собираюсь делать тебе предложение.
- Тогда что ты собираешься сказать?
Я посмотрел на нее – на женщину, с которой два месяца назад я расстался бы после поездки, возможно, обменявшись обещаниями созвониться. На женщину, ради которой теперь я проверял расписания рейсов и перестраивал собственную жизнь, даже не замечая, когда это стало привычкой.
- Правду, - ответил я. – Когда мы познакомились, я не собирался ничего менять в своей жизни. У меня была работа, привычный распорядок, неудавшийся брак, друзья, куча дел, которые почему-то никогда не заканчиваются вовремя. – Я усмехнулся. – Потом появилась ты. Сначала как лучшая подруга невесты моего лучшего друга, затем в поезде, в моей постели, в моем телефоне, потом в моих планах на выходные. А теперь я ловлю себя на том, что рассказываю тебе какую-то ерунду, которая тебе, вероятно, неинтересна, просто потому, что хочу поделиться ею с тобой.
Габи молчала, и это было хорошо, потому что мне нужно было сказать, пока я не решил, что умнее промолчать.
- Я не знаю, что будет дальше. Не знаю, куда нас приведут эти отношения и как долго мы сможем вот так летать друг к другу между Лондоном и Парижем. Как мы будем решать все те вопросы, которые обязательно появятся, если мы перестанем делать вид, что можем обойтись друг без друга. Я не буду тебе ничего обещать и не жду обещаний от тебя... Просто хочу сказать, что чувствую.
Я замолчал, пытаясь подобрать слова, которые не прозвучали бы ни обещанием, ни требованием. Забавно. Я мог часами убеждать самых сложных гостей в том, что у любой проблемы есть решение, но сейчас с трудом справлялся с несколькими простыми словами.
- Я люблю тебя, Габи. Вот и всё. Просто хочу, чтобы ты знала.
Произнеся признание вслух, я понял, чего боялся все это время. Того, что, назвав свое чувство, я больше не смогу притворяться, будто это ничего не меняет.
Габи смотрела на меня, не двигаясь. Ее пальцы крепче сжали стебли букета.
Я посмотрел на букет в ее руках.
- Не выбрасывай его. Лучше отдай той, кто хочет выйти замуж.

...

Шах Шарма:

Гольф-клуб, Richmond Park

Шах не любил торопиться на поле. В гольфе требовались терпение, расчёт и умение не позволять предыдущей ошибке испортить следующий удар. Последнее, пожалуй, было полезно не только в спорте.
Он оценил расстояние до лунки, выбрал клюшку и отправил мяч по зелёному склону. Удар получился чище, чем он рассчитывал. Шах уже собирался двигаться дальше, когда услышал за спиной:
- Мистер Шарма?
Он обернулся. Мужчине было немного за шестьдесят; безупречно сидевший костюм, дорогие часы и осанка выдавали человека, привыкшего к вниманию. Шах видел его фотографии и сразу узнал.
- Лорд Монтгомери, полагаю?
- Приятно, что мне не придётся представляться.
Они обменялись рукопожатиями.
- Не знал, что вы играете в гольф, - заметил Монтгомери.
- Играю. Хотя, когда приходится нести сумку через всё поле, начинаю понимать прелести игры с кэдди.
Монтгомери усмехнулся.
- Вы давно состоите в клубе?
- Достаточно давно, чтобы убедиться: дорогая экипировка не гарантирует хорошей игры.
- Но, судя по вашему последнему удару, результатами вы довольны.
- Я предпочитаю не делать далеко идущих выводов на основании одного удачного попадания.
- Осторожный подход.
- Профессиональная привычка.
Монтгомери задержал на нём взгляд, словно отметил ответ про себя.
- Я хотел предложить вам выпить со мной, если у вас нет других планов.
- С удовольствием.
Предложение прозвучало вполне естественно – как приглашение двух знакомых продолжить разговор после игры. Шах не видел причин отказываться.
В клубном доме было тихо. За высокими окнами продолжалась игра; в отдельной гостиной, куда Монтгомери предложил пройти, они остались одни.
- Виски? – спросил лорд, остановившись возле шкафа с напитками.
- Спасибо. Без льда.
Монтгомери выбрал бутылку, налил обоим и передал Шаху бокал. Виски оказался превосходным. Шах отметил это мысленно, сделав небольшой глоток, и устроился в кресле напротив собеседника. Первые несколько минут они говорили о гольфе и клубной жизни. Собеседник умел поддерживать непринуждённую беседу, но Шах не сомневался, что тот просто выжидает подходящий момент.
- Надеюсь, вы простите мне любопытство, – наконец сказал Монтгомери. – Мне хотелось бы поговорить о Лиз.
Вот теперь всё встало на свои места. Шах стал внимательнее, не меняясь в лице.
- Конечно.
- Дочь рассказала мне о вас. Насколько я понимаю, ваши отношения стали для неё важными.
- Надеюсь, что так. Для меня они имеют значение.
- И как давно вы вместе?
- Шесть месяцев.
- Достаточно, чтобы привязаться, но, полагаю, ещё недостаточно, чтобы узнать человека по-настоящему.
- Это зависит от людей и от того, насколько внимательно они слушают друг друга.
- Разумеется. Однако я бы не хотел, чтобы вы сочли мои вопросы проявлением недоверия. Я отец. И, думаю, вы согласитесь, что в определённых обстоятельствах отец имеет право беспокоиться о будущем дочери. Насколько серьёзно вы к ней относитесь? Вы говорили о будущем?
Шах покрутил бокал в пальцах.
- Мы говорили о том, чего каждый из нас хочет от отношений. Я отношусь к Лиз серьёзно, иначе не стал бы их строить.
- Вы намерены на ней жениться?
Вопрос прозвучал с отеческой прямотой, которая могла бы показаться естественной, будь Шаху девятнадцать, а не тридцать девять.
- Если вы спрашиваете, исключаю ли я для себя брак с Лиз, - нет. Если хотите узнать, назначил ли я день свадьбы и составил список гостей, боюсь, пока нет.
Уголки губ Монтгомери дрогнули.
- Я ценю ваше чувство юмора, мистер Шарма. Но Лиз выросла в определённых условиях. У неё были возможности, которых нет у многих, а её положение предполагает не только привилегии, но и ответственность.
- Перед кем?
- Перед собой, своей семьёй и тем будущим, которое она выберет.
- С этим я не спорю. Но не вполне понимаю, к чему вы ведёте.
Монтгомери выдержал короткую паузу.
- Вы старше моей дочери на одиннадцать лет.
- Верно.
- Это существенная разница. Люди на разных этапах жизни нередко хотят совершенно разного.
- Возможно. Но известные примеры показывают, что даже большая разница в годах не обязательно становится препятствием.
Монтгомери не улыбнулся.
- Возраст - не единственный вопрос, который я хотел затронуть. Вы уже были женаты.
- Да.
- И ваш брак закончился разводом.
- Именно так обычно заканчиваются браки, которые больше не существуют. Ваш брак тоже закончился разводом, не так ли?
Вежливость на лице Монтгомери сохранилась, но непринуждённость исчезла.
- Это не одно и то же. Лиз молода и не должна становиться участницей чужих ошибок.
- Вы считаете мой развод доказательством, что следующий брак закончится так же?
- Я считаю, что человек с вашим опытом должен лучше понимать последствия своих решений.
- С этим я согласен. Поэтому решения и принимаю самостоятельно.
Несколько секунд они смотрели друг на друга.
Шах уже не сомневался: Монтгомери не просто знакомился с ним. Он перебирал обстоятельства его жизни, проверяя, какое из них окажется наиболее удобным аргументом.
- Вы ведь понимаете, что Лиз принадлежит к определённому кругу? – продолжил Монтгомери. – Её семья, воспитание и положение накладывают некоторые ограничения на выбор спутника жизни.
- Я понимаю, что у вас есть представления о том, кто подходит вашей дочери.
- Речь не только о представлениях. Совместимость, круг общения, привычки и ценности складываются годами. Различия не всегда заметны в начале отношений. Иногда они проявляются, когда первоначальное увлечение проходит.
Шах кивнул.
- Да, различия существуют. Мои родители тоже не считают Лиз идеальным выбором для меня. Они предпочли бы видеть рядом со мной индианку – женщину, которая выросла бы в той же культурной среде, разделяла бы наши религиозные и семейные традиции и понимала бы без объяснений то, что для них само собой разумеется. Со стороны моей семьи к Лиз возникает не меньше вопросов, чем у вас – ко мне.
Монтгомери, кажется, не ожидал столь прямого ответа.
Шах не стал уточнять, что в кругах NRI значение могут иметь не только религия и культурная среда, но и происхождение общины, иногда – кастовые нюансы. Для его родителей всё это было частью представлений о подходящем браке, даже если в повседневной жизни самого Шаха подобные критерии давно отошли на второй план.
- Иными словами, ваша семья тоже не одобряет эти отношения, - заключил Монтгомери.
- Мои родители предпочли бы другой выбор. Это их мнение.
- Но вы готовы пренебречь им.
- Я не говорил, что их мнение мне не важно. Я их слышу и понимаю, откуда берутся их взгляды. И всё же мы с Лиз находим общий язык: видим друг в друге человека, а не титул или происхождение. Мне тридцать девять лет, милорд, я не позволю никому выбирать мне жену.
- Вы не опасаетесь, что однажды различия между вами станут непреодолимыми?
- Опасаюсь ли я любых возможных трудностей в отношениях? Было бы неразумно утверждать, что нет, но я не вижу причин заранее считать их непреодолимыми.
- Вы, по всей видимости, уверены в себе.
- Это необходимое качество в моей профессии. Хотя, уверяю вас, я встречал немало людей, которые были уверены в себе совершенно безосновательно.
На этот раз Монтгомери усмехнулся, но улыбка быстро исчезла.
- Вы добились многого в своей карьере, мистер Шарма. Ваша юридическая практика успешна, я это признаю. Но вы выросли в другой среде; ваша семья занимается ресторанным бизнесом. Достойное занятие, разумеется. Однако наши семьи принадлежат к совершенно разным кругам.
Шах медленно поставил бокал на стол.
- Безусловно. Наши семьи разные.
Монтгомери, похоже, ожидал возражений - рассказа об успехах фирмы Manning & Sharma, клиентах или репутации. Шах не стал ничего доказывать.
- И вы не считаете это препятствием для отношений с Лиз?
- Принадлежность к определённому кругу сама по себе не делает человека хорошим или плохим партнёром. Если вы сомневаетесь, способен ли я содержать себя и принимать решения, моя жизнь даёт ответ. Если же вы спрашиваете, могу ли я стать человеком, которого вы выбрали бы для своей дочери, обещать этого я не могу.
В голосе Монтгомери впервые прозвучала отчётливая прохлада.
- Вы воспринимаете мои слова как попытку вас оскорбить?
- Нет. Я воспринимаю их как попытку выяснить, насколько сильно я нуждаюсь в вашем одобрении.
Несколько секунд они молчали.
- Мне кажется, вы неверно понимаете мою позицию, - произнёс Монтгомери. – Я не собираюсь вмешиваться в личную жизнь Лиз. Она взрослая женщина и вправе принимать собственные решения. Но я считаю своим долгом убедиться, что мужчина, с которым она строит отношения, понимает серьёзность происходящего.
- Тогда позвольте мне ответить на ваш вопрос прямо. Я отношусь к Лиз серьёзно. Мне хорошо с ней. Я уважаю её, мне интересен человек, которым она является, и я хочу продолжать наши отношения. Если обстоятельства изменятся, мы обсудим это между собой, но я не собираюсь прекращать отношения с ней только потому, что кому-то они кажутся неподходящими.
- Даже если этим человеком окажется её отец?
- Даже в этом случае.
Монтгомери чуть наклонил голову, выражение его лица стало почти приветливым.
- Значит, вы готовы к трудностям.
- Я готов к тому, что отношения между людьми требуют работы. Не уверен, что это то же самое.
- Трудности возникают не только между двумя людьми. Иногда они затрагивают их семьи, окружение, положение в обществе. Я не хотел бы, чтобы вы поняли это слишком поздно.
Теперь сомнений не осталось. Это не была прямая угроза, и Монтгомери не выдвигал никаких требований. Он лишь обозначил возможность неприятностей - словно хотел, чтобы Шах сам догадался, откуда они могут прийти.
- Простите, лорд Монтгомери, - сказал Шах. - Возможно, я ошибаюсь, но у меня складывается впечатление, что вы хотите проверить не столько серьёзность моих намерений, сколько то, насколько легко меня убедить от них отказаться.
Лицо Монтгомери осталось непроницаемым.
- Неожиданная интерпретация.
- Возможно. Вы говорили о моём возрасте, прошлом браке, происхождении и положении семьи, но я не услышал ничего, что заставляло бы сомневаться в моём отношении к Лиз. Я услышал лишь то, что вы не считаете меня подходящим партнёром для неё.
- Я этого не говорил.
- Нет. Вы тщательно избегали подобных формулировок. – Шах улыбнулся немного шире, не собираясь смягчать смысл сказанного. - Надо признать, весьма аккуратный подход.
Монтгомери поставил бокал на стол.
- И что, по-вашему, я пытаюсь сделать?
- Предполагаю, вы предпочли бы, чтобы я сам решил, будто отношения с вашей дочерью принесут мне больше хлопот, чем радости. Тогда вам не придётся просить Лиз прекратить их, спорить с ней или принимать на себя ответственность за её решение. Я отступлю, и вы окажетесь совершенно ни при чём.
Шах позволил словам повиснуть в воздухе.
- Разумеется, это только предположение. Вы ведь не угрожали мне, не требовали прекратить отношения и не ставили условий. Возможно, я действительно неверно вас понял.
Монтгомери выдержал паузу и взял бокал, но пить не стал.
- У вас живое воображение, мистер Шарма.
- Профессиональный риск.
- Я лишь хочу, чтобы моя дочь была счастлива.
- Тогда мы хотим одного и того же. Но наши представления о том, что сделает её счастливой, могут различаться. Я не прошу вас одобрять её выбор и не жду, что вы разделите моё мнение. Однако обсуждать с вами, насколько далеко нам с Лиз позволено зайти в отношениях, я не стану. Этот вопрос касается только нас двоих.
- Вы считаете, что я не имею права высказать своё мнение?
- Вы уже его высказали, милорд. И я вас услышал.
Шах сказал это без раздражения. Монтгомери имел право беспокоиться о дочери, не доверять ему и не одобрять его возраст, происхождение или прошлое. Но право на собственное мнение не давало ему права распоряжаться чужой жизнью.
- Надеюсь, вы не сочтёте наш разговор неприятным, - сказал Монтгомери. – Я предпочитаю откровенность.
- Я тоже. Поэтому рад, что мы поговорили.
Шах допил виски. Напиток оказался превосходным, что немного раздражало: было бы проще, если бы хотя бы он оказался посредственным. Они попрощались с той же безупречной вежливостью, с какой начали разговор.

Выйдя из клуба, Шах не ускорил шага. Он не испытывал желания немедленно рассказать Лиз обо всём услышанном; скорее, обдумывал полученную информацию. Монтгомери не собирался открыто запрещать дочери встречаться с ним. Вместо этого он проверял, насколько Шах дорожит отношениями и не отступит ли сам перед лицом возможных осложнений.
Шах остановился у машины и оглянулся на здание клуба. Доказывать что-либо Монтгомери он не собирался. Ему не требовалось разрешение на отношения со взрослой женщиной, которая сама сделала свой выбор. Но теперь он лучше понимал, почему Лиз так непросто с отцом. Дело было не только в расхождении взглядов, но и в привычке лорда Монтгомери считать собственные представления о правильной жизни достаточным основанием, чтобы направлять чужую.

...

Моника Уолтер:

2 ноября

Утро было пасмурным и тихим, будто сама природа решила сегодня не мешать Монике, она медленно шла по кладбищенской аллее, и только её руки, сжимавшие букет красных роз, выдавали волнение. Моника остановилась у нужного памятника, ощущая привычное щемящее чувство внутри, наклонилась и положила цветы к подножию. Лепестки дрогнули от ветра, как знак. Она коснулась памятника, пальцы скользнули по холодному граниту, медленно, осторожно обводя рисунок, будто гладила мамину ладонь после долгой разлуки. Камень не отвечал. Но Моника знала: тепло возвращается не от прикосновений, а от воспоминаний. Она присела на скамейку, немного помолчала, а потом заговорила, негромко, как говорят с теми, кто слышит даже шёпот.
— Привет, мам…
— Ты знаешь, я скучаю, — слова падали в тишину мягко и без надрыва. Так бывает, когда боль уже не кричит, а просто живёт в тебе привычная и своя. – Мне тебя не хватает…Элин тоже хотела тебя навестить, но сегодня мне необходимо было побыть с тобой наедине. Без свидетелей.
— Я была на свадьбе у Оливера. Да ты, наверное, в курсе. — Она улыбнулась. — У него всё замечательно. Он... он безумно счастлив.
Моника замолчала. В этой паузе было всё: и нежность, и лёгкая зависть к чужому счастью, и благодарность за то, что она стала его свидетелем. Она смотрела на розы — алые, живые, не желающие мириться с серостью осени. И думала о том, что любовь не заканчивается. Она просто меняет форму: из объятий — в память, из голоса — в тишину, из присутствия — в эти красные розы, что она будет приносить сюда снова и снова.
 — Ты знаешь, мама... — начала она, и голос её стал другим. Тише. Ближе к той, прежней себе. — Я никогда тебе не рассказывала. Хотя может быть и стоило. Да, я никому не рассказывала… И едва ли уже с кем-то поделюсь этим, кроме тебя. Точно не с Элин, ей это знать точно ни к чему.
 Она снова замолчала, сцепив пальцы в замок.
— Хотя... теперь ты, возможно, понимаешь даже больше меня. — Моника подняла глаза к памятнику, будто за гранитом действительно стояла мама — в своём любимом костюме, с мягкой улыбкой. — Я много чего тебе не говорила. В этой фразе было столько всего. И горечь от того, что самое важное всегда говорится слишком поздно. И облегчение — от того, что больше не нужно подбирать слова. И странная, почти невозможная близость: между ними больше не было ни тайн, ни расстояний, ни неловкости.
— Думала: успею. Потом. Когда-нибудь. А «потом» — оно ведь не спрашивает. Она усмехнулась, коротко, без злобы. — Прости, что не рассказала раньше. Ты, наверное, смотрела на меня и всё понимала. Ты всегда понимала. Даже когда я молчала. Даже когда врала. Даже когда делала вид, что у меня всё хорошо. Но, знаешь... — Моника подняла голову. — Мне кажется, теперь ты знаешь даже то, что я сама о себе не знаю. И это почему-то... успокаивает.
Она откинулась на спинку скамейки.
— Возможно, если бы я поговорила с тобой, ты помогла бы мне каким-то советом. Уже тогда. — Голос её дрогнул, но она не остановилась. — И всего этого не случилось бы. Ни боли, ни ошибок. Ни этих долгих лет, когда я сама себя убеждала, что справляюсь. Она перевела дыхание. — Но я всё время думала, эта проблема не стоит твоего внимания. Не стоит того, чтобы тебя отвлекать от главной цели. Ты так много несла на себе. Ты так устала. А я.… я смотрела на тебя и думала: ну куда я полезу со своими мелочами. Ну что я, маленькая, что ли. Сама разберусь.
Моника тяжело вздохнула, наблюдая как ветер теребит алые лепестки.
— Разобралась. Как же.  Знаешь, что самое смешное? — Моника покачала головой. — Я ведь думала, что берегу тебя. Что я такая взрослая, такая самостоятельная. А на самом деле... — она запнулась, подбирая слова, — на самом деле я просто боялась. Боялась, что ты не поймёшь и посчитаешь это все несусветной глупостью, на которую не стоит тратить свою жизнь.
Она закрыла лицо ладонями на секунду. Потом опустила руки.
— Глупо, да? Ты бы никогда так не подумала. Ты бы просто обняла. А я.… я лишила тебя этого. Лишила нас обеих. — Моника посмотрела на памятник, долго, не отводя глаз. — Прости меня, мам. За то, что не позволила тебе быть мамой. За то, что решила, будто справлюсь сама. За то, что... — она выдохнула, — за то, что теперь говорю это камню, а не тебе.
— Но знаешь... — Моника вдруг улыбнулась, по-настоящему, хоть и сквозь влагу в глазах. — Теперь-то ты знаешь. Всё знаешь. И, может быть, как раз сейчас, когда мне так этого не хватает, ты всё-таки обнимаешь меня. Просто по-другому. Не руками. А вот этим — тишиной, ветром.
Она прикрыла глаза. На секунду ей показалось — или почти показалось, — что плечо стало теплее.
— Спасибо, что слушаешь. — Моника замолчала. — На свадьбе я увидела Свена. Он был... с другой.  — Сказала она наконец. Просто. Без надрыва. Как говорят о том, что уже переболело и стало шрамом. Она подняла глаза на памятник. —Он познакомился с ней там и полюбил. Я смотрела на них и всё понимала.
— А потом я поняла ещё одно. — Моника выдохнула. — Свен никогда меня не выделял. Никогда. Я была для него... одной из. Из массы. Из тех женщин, что проходят мимо, улыбаются, говорят «привет» и остаются просто фоном. — Она покачала головой, будто всё ещё не могла до конца в это поверить. — Знаешь, что самое горькое, мам? Не то, что он выбрал другую. А то, что я столько лет придумывала себе знаки. Искала смысл в случайных фразах. Убеждала себя: вот сейчас, ещё немного, и он увидит. А он не видел. Я сама себя сделала невидимкой из-за страха, из-за неуверенности. Но вот что странно, — Моника вдруг подняла голову, и в голосе её появилось что-то новое, — когда я это поняла, по-настоящему поняла, — мне стало... легче. Как будто я перестала ждать поезд, который никогда не придёт на мою платформу. И смогла наконец посмотреть по сторонам.
— Мне показалось, он с ней счастлив. — Моника сказала это тихо, глядя не на памятник, а куда-то вдаль, где за оградой шумел обычный, живой мир, потом она улыбнулась не горько через силу, а искренне.
— Я смотрела на них и.… я рада за него. Правда рада. Не потому, что я такая благородная. А потому, что я увидела: вот оно, настоящее. И это не про меня. И, наверное, никогда не было про меня… — Она произнесла это спокойно. Как человек, который долго нёс что-то тяжёлое и наконец поставил в нужное место. — Я поняла одну вещь, мам. Пока сидела там, среди чужих улыбок и чужого счастья. — Моника перевела взгляд на памятник. — Мне не на что надеяться. И это не страшно. Я почему-то думала, что будет страшно. Что внутри всё оборвётся. А стало... тихо. И ясно. Надежда — она ведь тоже бывает клеткой. Ты ждёшь годами. И не живёшь. —Она встала, одёрнула пальто. — А мне нужно идти дальше. Не потому, что ждёт награда. А просто потому, что я есть. И жизнь — есть. И она не должна проходить мимо меня, пока я смотрю в чужую сторону. Я больше не буду ждать. Я буду жить.
— Знаешь, вчера я первый раз не стала смотреть его игру. Раньше я всё бросала. Спешила домой, чтобы ничего не пропустить. А если не могла посмотреть — записывала. Представляешь? Записывала, чтобы вечером включить и смотреть. Одна. Как будто это было что-то важное. Как будто от этого что-то зависело. —  Она покачала головой, усмехнувшись. — А вчера я этого не сделала. Просто не сделала. И знаешь, что было вместо этого?
Ветер легонько качнул ветви деревьев.
— Я пошла с коллегами в бар. Без плана, без подготовки. Просто сказала: «Я с вами». — Моника засмеялась тихо, но по-настоящему. — И, мама, мы неплохо провели время. Мы болтали, смеялись над какой-то ерундой, ели эти ужасные крылышки, которые я обычно не ем. И я почти про него не вспомнила. Там было весело. И знаешь, что я поняла? Что я, оказывается, умею быть без него. Умею быть с людьми. Умею... — она подыскивала слово, — умею жить. Я не знаю, что будет дальше. Может, я ещё буду вспоминать. Может иногда будет больно. Но вчера я поняла: я могу пойти в бар. Могу смеяться. Могу приходить домой после работы и смотреть любимый сериал, а могу просто отправиться на свидание.
Моника помолчала, потом добавила — тише, будто размышляя вслух: — И знаешь, мам... баскетбол мне не перестал нравиться. Правда. Я не разлюбила игру только потому, что Свен меня не любит. Это было бы глупо. Баскетбол — он сам по себе. Он не виноват. Просто сейчас я думаю, что будет правильнее — и спокойнее — какое-то время не смотреть. Не потому, что я запрещаю себе. А потому, что я хочу, чтобы это снова стало просто игрой. Не ритуалом. Не способом быть ближе к нему. — Моника улыбнулась. — Возможно, чуть позже я опять вернусь к просмотру. Может, даже скоро. Но уже не так фанатично. Не с этим ощущением, что я что-то пропущу, если не посмотрю. Просто сяду и посмотрю. Или не сяду. И ничего не случится. А ещё я думаю посмотреть что-то другое. Например, хоккей. Я никогда особо не смотрела, но... почему нет? Может, мне тоже зайдёт. Может, я полюблю ещё один вид спорта. Просто так. Для себя. Представляешь, мам? Я, кажется, впервые за долгое время думаю о том, что мне может понравиться. Не о том, что он любит. Не о том, что нас сможет сблизить. А о том, что моё. Что я могу выбрать сама.
Она подняла глаза к небу.
— Забавно, да? Столько лет смотрела баскетбол и думала, что это наше общее. А оказалось, что это была его игра. А я просто сидела рядом. — Она помолчала, потом усмехнулась, как будто вспомнила что-то. — Слушай, мам. На работе есть один парень. Его зовут Роджер…И мне кажется, он ко мне подкатывает. Хотя, может, я себе придумываю. Но знаешь... есть вещи, которые я стала замечать.
Она принялась загибать пальцы — медленно, будто перебирала в памяти.
— Первое. Он всегда наливает мне кофе первым. У нас на этаже кофемашина. Все стоят, ждут своей очереди. А он, если оказывается рядом, делает так, будто ему всё равно: «Моника, тебе какой? Латте? Я нажму». И нажимает. Каждый раз. —Второй палец. — Второе. Он помнит мелочи. Я один раз обмолвилась, что не люблю корицу. Просто сказала, между делом, полгода назад. И вот на прошлой неделе кто-то принёс пирожные. Он взял одно, посмотрел на меня и говорит: «Это без корицы. Я проверил». Проверил, мам. — Третий палец. — Третье. Он держит для меня дверь. Всегда. Даже когда я далеко. Даже когда это неудобно. Однажды я выходила с коробками, он бросил свои бумаги на стол и подбежал, чтобы открыть ее.
Она опустила руку.
— И ещё... — Моника замялась. — Он смотрит. Не так, как смотрят коллеги. Дольше. Мягче. Иногда я поднимаю голову от монитора — а он уже отвёл взгляд. Как будто застукала. И делает вид, что читает что-то важное. — Она покачала головой. — Может, это ничего не значит. Может, он просто вежливый. Может, я придумываю, потому что теперь наконец смотрю по сторонам. Но... Я к нему ничего не чувствую. Совсем. Он хороший, но не моё. Не тот человек, не то чувство. Я это точно знаю. Но дело не в нём. Не в Роджере. — Она выдохнула. — Дело в том, что я стала смотреть на других. Замечать то, что раньше не замечала. Раньше я шла по коридору и не видела никого. Только его — и то не его самого, а свою мечту о нём. А теперь... теперь я вижу людей. Настоящих. Других. Вижу, как кто-то наливает мне кофе. Как кто-то держит дверь, потому что ему не трудно. — Моника улыбнулась тихо, самой себе. — И понимаю: мир не заканчивается на одном человеке. Он вообще на нём не заканчивался. Просто я сама его туда поставила. И заслонила всё остальное. Она подняла глаза к небу. — Возможно, именно с Роджером у нас ничего и не получится. Скорее всего, не получится. Но я уверена... я обязательно встречу кого-нибудь. Другого. С кем буду счастлива. С кем у нас будет одна настоящая игра на двоих, а не иллюзия.
Моника медленно поднялась со скамейки. Поправила розы. Коснулась памятника на прощание: — Я ещё приду, мам. Уже другая. Люблю тебя…— И пошла по аллее легким уверенным шагом. Тем, каким ходят люди, у которых все впереди —и еще один вечер. И ещё одна пятница. И целая жизнь.

...

Лиз Монтгомери:

Лондон. Прошло несколько дней...


Услышав эти слова Шаха, Лиз отчего-то покраснела. Да, мы о будущем не говорили, но он позвал меня в свою семью, решился на это, понимая, что будет непросто, а я не только не познакомила его с отцом, но и самому отцу ничего про то, что есть мужчина, с которым у меня отношения, боюсь сказать. Именно боюсь, зная, как он бережет свою родословную и чистоту крови. Как, по рассказам бабушки, он долго не хотел жениться на моей матери, хотя она и была из родовитой семьи – для него французские аристократы таковыми не являлись, потому что, как он говорил, там всех убили после взятия Бастилии, а в остальных намешано всякого. Вот этого всякого он в своих потомках видеть не желал. Но мама забеременела, отец женился, правда, хватило его ненадолго. И потом он развелся со скандалом, наговорил про нее кучу всякого дерьма, и она в итоге не смогла остаться в Лондоне, хотя тут у нее карьера шла совсем неплохо, да и в целом, будучи француженкой, большую часть жизни мама прожила в Англии. После развода ей пришлось уехать в Париж, настолько сильно отец сумел испортить ей репутацию. И вот теперь Шах. Отец его не потерпит рядом со мной.
Весь оставшийся вечер Лиз мысленно воевала с отцом и, в конце концов, решилась.
– Я сегодня домой поеду, – сказала она Шаху, когда они покинули дом его родителей. – Завтра надо к отцу.
 
Следующий день у Лиз был свободным и, посвятив утро походу в парикмахерскую и по магазинам, чтобы выглядеть соответственно дресс-коду лорда Монтгомери, в районе обеда она оказалась у отца. Он был дома и вроде даже обрадовался, что пообедает вместе с дочерью.
После, сидя в гостиной, она долго не решалась на разговор. Отец начал его первым.
– Лиз, мне тут сказали, что видели тебя в обществе с …индусом. Это правда?
– Да, отец. Это Шах Шарма, адвокат, достаточно известный, – кивнула Лиз. – Мы познакомились на свадьбе Оливера.
– Я слышал, что младший Уэсткотт женился, жаль, не на тебе.
– Отец, – Лиз чуть повысила голос. – Я просила тебя не говорить об этом. Столько лет прошло, мы уже много раз обсуждали мои отношения с Оливером, я тебе все объяснила и была уверена, что ты понял.
– Я имею право на свое мнение, – отрезал он. – Но, вернемся к мистеру Шарме. Что вас связывает? Только не говори, что он тебе нужен как адвокат. Не хватало еще…
– Нет, адвокат мне пока не нужен, – попыталась пошутить Лиз. – С Шахом мы встречаемся. Он – близкий мне человек. На данный момент – самый близкий.
– Все настолько далеко зашло? – усмехнулся мистер Монтгомери. – Может быть, ты и замуж за него пойдешь?
– Если мы решим пожениться… – начала Лиз, но отец не дал ей договорить.
– Я буду против, – прозвучало, как приговор.
– Поверь, меня это не остановит. Я уже достаточно взрослая…
– Посмотрим, что остановит его, – отец снова не дал ей договорить.
– Не думаю, что ты сможешь что-то запретить успешному адвокату, которому почти сорок лет.
– Там увидим, – бросил отец, вставая. – Полагаю, это все, что ты хотела бы сказать и услышать, можешь ехать домой. – Он вышел из комнаты и заперся у  себя в кабинете.
 
Лиз уехала к себе и следующие несколько дней работала над большим заказом. Она была очень рада этой работе, потому что это давало возможность не думать над угрозами отца. А в том, что он угрожал – и не ей, а Шаху, Лиз не сомневалась.
Сдав работу заказчику, она все же решила, что прятать голову в песок не имеет смысла, и поехала к Шаху. Был уже вечер, и она надеялась, что он дома.
Когда он открыл дверь, Лиз поздоровалась и, отчего-то глядя себе под ноги, тихо произнесла:
– Нам надо поговорить.
Она прошла в комнату, села в кресло, подобрав колени и обхватив их руками. Смотрела она при этом куда-то в сторону от Шаха. Когда молчание стало тяжелым и вязким, она заговорила.
– Твоя мама спросила меня, думали ли мы о будущем. И я ей не ответила. Я не знала, что сказать и как. Ответил ты, но я потом об этом думала, много, и хочу сказать... Для моего отца, британца до мозга костей и жуткого сноба, наши отношения – нонсенс. Он не примет этого. Сначала я просто думала так, теперь – уверена, мы с ним говорили. – Она вздохнула. – Мне, на самом деле, его одобрение не нужно. Сказать я сказала, и все, не знаю даже, пожелает ли он знакомиться с тобой и твоей семьей. Но это не важно, важно иное. Он не скандалил и даже не выгнал меня из дома и не лишил наследства, – Лиз горько усмехнулась. – Он сказал, что против, а потом – «Посмотрим, что остановит его». И я боюсь, что он может как-то навредить тебе. У него есть деньги, связи, испортить чью-то репутацию для него – раз плюнуть. Так он когда-то сделал с моей матерью. Она уехала. Он не терпит, когда идут против него, и начинает мстить. И это война без правил. Я боюсь – за тебя, за твоих родных... Возможно, я преувеличиваю, и хорошо, если так. Мне без тебя... Я... Я полюбила тебя, но, мне страшно...

...

Шах Шарма:

Дом Шаха в St John's Wood
28 марта 2027


Шах открыл дверь и, увидев Лиз, сразу понял, что она приехала не для того, чтобы просто провести вечер вместе. Она почти сразу отвела глаза, а фраза «нам надо поговорить» вообще редко предвещала что-то приятное.
- Звучит многообещающе, - заметил он, отступая в сторону. – Проходи.
Он дождался, пока Лиз разуется, и проследовал за ней в гостиную. Она забралась в кресло, подтянув колени к груди, и начала рассказывать.

Шах слушал молча, но по мере того как Лиз говорила, его лицо становилось жёстче. Особенно он обратил внимание на слова Монтгомери: «Посмотрим, что остановит его». Они подтвердили вывод, к которому Шах пришёл во время разговора с ним в гольф-клубе.
Когда Лиз закончила, он поднялся и прошёл к окну. Ему нужно было несколько секунд, чтобы справиться с раздражением. Приятного во всём этом было мало.
- Есть кое-что, что тебе стоит знать. Я уже знаком с твоим отцом.
Шах обернулся.
- Мы встретились в гольф-клубе. Он предложил выпить, и я согласился, не подозревая, к чему ведёт приглашение. Отличный виски, кстати, а вот сам разговор оказался менее приятным.
Он вернулся к креслу напротив Лиз и сел.
– Сначала он интересовался, насколько серьёзны мои намерения. Потом мы поговорили о разнице в возрасте, моём предыдущем браке, происхождении и семейном бизнесе. Всё очень вежливо, но за каждым его словом стояло: он не считает меня подходящей партией для своей дочери.
Шах коротко усмехнулся.
- Похоже, он надеялся, что после такого разговора я сам решу отступить, - улыбка быстро исчезла. – Так что, Лиз, твоё предупреждение запоздало. На пару дней.
В его голосе не было злости, но и довольным он не звучал. Шаха задевало, что Лиз несколько дней переживала в одиночку, вместо того, чтобы открыто поговорить. Видимо, доверия в их отношениях было меньше, чем он думал.
Он потёр переносицу и вздохнул.
- Я понимаю, почему ты испугалась. После того, что он сделал с твоей матерью, это объяснимо. Но почему ты не позвонила мне? Почему я узнаю об этом только сейчас?
Вопрос прозвучал резче, чем ему хотелось. Шах покачал головой.
- Прости. Я не собираюсь устраивать тебе допрос.
Он протянул руку и коснулся её колена, не настаивая на том, чтобы она посмотрела на него.
- Было бы самонадеянно утверждать, что твой отец не может причинить неприятности, но пока он лишь намекнул на них. Если он предпримет что-то конкретное, будем разбираться с тем, что произошло, а не с гипотетическими проблемами. У меня есть работа, партнёр, коллеги и клиенты, которые знают меня не первый год. Я не мальчишка, которого можно припугнуть титулом, и я точно не собираюсь добровольно исчезнуть из твоей жизни, чтобы облегчить твоему отцу задачу.
Последние слова прозвучали жёстко. Шах помолчал, глядя на Лиз, и выражение его лица смягчилось.
- Но в следующий раз я хочу, чтобы ты поговорила со мной, а не решала за меня, чего я должен бояться. Ты приехала, чтобы рассказать о намерениях своего отца, но говоришь об этом так, словно исход уже предрешён.
Шах некоторое время смотрел на неё, вспоминая слова: «Я полюбила тебя». В другой ситуации он, наверное, улыбнулся бы и поцеловал её. Сейчас признание затерялось среди страха, угроз и будущего, которого она их уже почти лишила своим недоверием. Шах был разочарован: слова Лиз не могли исправить того, что произошло, и он не был готов принять их как ответ на все свои сомнения.
- Ты ведь сказала, что любишь меня? – спросил он, протягивая к ней руку. – Иди сюда, Лиз.
Когда она оказалась рядом, он обнял её. Некоторое время просто держал в объятиях, поглаживая по спине. Ему хотелось успокоить её, хотя он прекрасно понимал, что одними объятиями проблему не решить.
- Ты мне тоже очень дорога, - наконец сказал он ей в волосы.
Шах немного отстранился, чтобы заглянуть ей в лицо.
– Признаюсь, перспектива иметь дело с твоим отцом меня не радует. Если он решит действовать, это наверняка приведёт к противостоянию, а ты окажешься между нами. Но начинать войну заочно я не собираюсь. Посмотрим, что он предпримет, а там будем решать.
Шах поцеловал её в висок, затем осторожно заправил прядь волос за её ухо.
- И в следующий раз, когда тебе станет страшно за меня, пожалуйста, не жди несколько дней, прежде чем приехать и рассказать. Я предпочитаю знать, что происходит. Даже если новости мне не понравятся.

Пару дней спустя
Адвокатское бюро «Manning & Sharma»

После короткого приветствия Оливер сразу перешёл к сути:
- Шах, я сегодня обедал с лордом Монтгомери. Ты уже знаком с ним?
Шах откинулся на спинку кресла, приготовившись слушать.
- Да, имел удовольствие познакомиться.
На другом конце провода повисла короткая пауза.
- Он твоего удовольствия не разделяет.
Шах криво улыбнулся, чего Оливер, разумеется, видеть не мог.
– Не стану ходить вокруг да около. Он осторожно намекал, что ты воспользовался знакомством со мной по работе, чтобы пробраться в аристократические круги. Если точнее, пытался представить дело так, будто ты используешь Лиз, чтобы попасть в высшее общество.
Шах потёр переносицу.
- Думаю, бесполезно говорить, что аристократический круг интересует меня гораздо меньше делового?
- Меня тоже, - легко согласился Уэсткотт. – Но некоторым людям до сих пор кажется, что фамилия и заслуги предков сами по себе дают право на уважение, даже если нынешний носитель фамилии ничем особенным не отличился.
- Спасибо, что предупредил.
Шах задумался, пытаясь оценить, во что ему могут вылиться старания отца Лиз.
- Да не за что, - отозвался Оливер. – Дай знать, если я могу чем-то помочь.
- Хорошо. Спасибо.
- Увидимся в четверг. Кстати, сможешь подъехать на четверть часа раньше? Мне хотелось бы обсудить некоторые детали дела наедине.
Шах заглянул в календарь, чтобы свериться с расписанием встреч.
- Если тебе повезёт и слушание не затянется, смогу.
- Отлично. До встречи.
Оливер отключился. Шах тоже завершил вызов и ещё некоторое время задумчиво смотрел на телефон.
Что ж, лорд Монтгомери перешёл от слов к действиям.

Благотворительный турнир по гольфу
10 апреля (День гольфиста)

Утро выдалось солнечным, но прохладным. Над полем ещё лежала тонкая дымка, быстро исчезавшая под весенним солнцем, а на траве поблёскивали капли росы. К началу турнира погода обещала стать приятной, если, конечно, не считать ветра, который время от времени менял направление и заставлял игроков пересматривать расчёты.
Турнир проводился в пользу благотворительного фонда, финансировавшего медицинские исследования. Подобные мероприятия давно стали частью клубной жизни: соревнования, сбор пожертвований, а затем приём с ужином и речами спонсоров. Для одних это был спорт, для других – возможность поддержать достойное начинание, а для третьих – ещё один повод встретиться с нужными людьми.
Лорд Монтгомери принадлежал к последней категории не меньше, чем к первым двум. Он являлся одним из главных покровителей мероприятия, поэтому приехал заблаговременно, успел обменяться приветствиями с организаторами, несколькими знакомыми и представителями прессы, и только потом отправился на поле. Внешне он выглядел совершенно спокойным – лишь тот, кто знал его хорошо, мог бы заметить, что в последние дни лорд был несколько менее приветлив, чем обычно.
Его попытки повлиять на мнение окружающих о Шахе не принесли желаемого результата. Разговор с Оливером Уэсткоттом оказался бесполезным, последующие осторожные замечания в знакомом кругу тоже не вызвали особенного энтузиазма. Кто-то ограничивался вежливым молчанием, другие переводили тему, а были и такие, кто отзывался о мистере Шарме с уважением, которого Монтгомери предпочёл бы не слышать.
Это раздражало. Он не привык к тому, что его мнение не становилось отправной точкой для остальных. И ещё меньше ему нравилось, что сам Шах Шарма, вместо того чтобы осознать деликатность своего положения, продолжал вести себя так, словно ничем не был обязан семейству Монтгомери.

Шах приехал на турнир без каких-либо ожиданий. Он играл в гольф достаточно хорошо, чтобы получать удовольствие от соревнования, и достаточно давно, чтобы не воспринимать неудачный удар как крах надежд. Благотворительная цель мероприятия тоже была ему близка. В общем, причин отказаться от участия не было.
С Монтгомери он поздоровался без излишней сердечности, но и без демонстративной холодности. Они обменялись несколькими дежурными фразами о погоде и предстоящей игре, после чего разошлись по своим командам. Шах не собирался избегать лорда, впрочем, как и искать встречи с ним.

Турнир прошёл без происшествий. На одной из лунок Шах просчитался, зато на следующих сумел отыграться. К концу соревнования он остался доволен результатом, хотя и не питал надежд на главный приз. Впрочем, главный приз вообще интересовал его меньше, чем хорошая игра и возможность оставить позади рабочую неделю.

Приём начался в клубном доме, когда участники переоделись, а гостей пригласили в зал с видом на поле. Играла негромкая музыка, официанты разносили шампанское, а разговоры постепенно смещались от результатов соревнования к делам, путешествиям и предстоящим летним мероприятиям.
Шах успел поговорить с несколькими знакомыми, обменяться визитками с представителем инвестиционной компании и обсудить с коллегой предстоящие слушания. Он не искал общества Монтгомери, но и не удивился, когда тот подошёл к нему.
Лорд Монтгомери подошёл в сопровождении двух мужчин, знакомых Шаху лишь по клубным встречам, и женщины средних лет, входившей в попечительский совет благотворительного фонда. Чуть поодаль журналистка, приглашённая освещать мероприятие, беседовала с организатором, время от времени делая записи в блокноте.
- Мистер Шарма, - приветствовал его Монтгомери. – Надеюсь, вы нашли турнир приятным.
- Вполне, благодарю. Хотя один из моих ударов сегодня, подозреваю, останется предметом обсуждения в моей команде.
Один из мужчин усмехнулся.
- Гольф тем и хорош. Даже у опытных игроков бывают дни, когда мяч наотрез отказывается сотрудничать.
- В моём случае это четырнадцатая лунка. Мы с ней не находим общий язык, - улыбнулся Шах.
Разговор некоторое время оставался непринуждённым. Обсудили результаты турнира, размер пожертвований и планы фонда на следующий год. Монтгомери был любезен, но Шах чувствовал, что тот ждёт момента, когда остальные участники беседы отвлекутся.
Вскоре один из мужчин отошёл поздороваться с прибывшими гостями, а женщина из попечительского совета обратилась к организатору, проходившему мимо. Монтгомери воспользовался паузой.
- Мистер Шарма, я слышал, что вы по-прежнему проводите много времени с моей дочерью.
- Мы встречаемся, - спокойно ответил Шах.
- Да, это мне известно.
В голосе лорда появилась та мягкая снисходительность, которую Шах уже слышал.
- Надеюсь, вы понимаете, что подобные отношения не существуют в вакууме. Люди обращают внимание на окружение, на связи, на обстоятельства знакомства. Особенно когда речь идёт о людях с определённым положением.
- Люди обращают внимание на многое, милорд.
- Несомненно, – Монтгомери улыбнулся. – И иногда делают вполне обоснованные выводы.
Шах сделал глоток воды.
- Например?
- Например, что знакомство через влиятельного человека может оказаться весьма полезным для того, кто стремится расширить свои возможности.
Шах посмотрел на него без видимого раздражения.
- Если вы снова хотите обсудить моё знакомство с Оливером Уэсткоттом, боюсь, мы уже говорили на эту тему. Он был моим клиентом задолго до того, как я встретил Лиз. И если вы предполагаете, что я начал отношения с вашей дочерью ради знакомства с её окружением, мне трудно представить, какие именно обстоятельства могли привести вас к такому выводу.
- Я лишь говорю, что у людей бывают разные мотивы.
- Разумеется. Именно поэтому я предпочитаю судить о них по поступкам, а не по происхождению.
Монтгомери чуть приподнял подбородок.
- Вы, вероятно, считаете, что профессиональный успех даёт вам право чувствовать себя своим в любом обществе.
- Нет, я считаю, что профессиональный успех позволяет мне не зависеть от одобрения конкретного общества.
Ответ прозвучал почти буднично, но мужчина, стоявший рядом с Монтгомери, перестал улыбаться. Он перевёл взгляд с лорда на Шаха, понимая, что разговор перестал быть светской беседой.
Монтгомери тоже это понял.
- Вы неправильно меня поняли, - произнёс он чуть холоднее. – Я говорю не о вашей карьере. Вы можете быть сколь угодно успешным юристом, владеть недвижимостью, иметь прекрасные профессиональные связи – всё это вполне достойно, но есть вещи, которые нельзя приобрести ни за какие деньги.
Шах молчал, ожидая продолжения.
- Воспитание. Происхождение. Понимание того, что значит принадлежать к определённому роду. – Лорд слегка повернул бокал в руке. — Вы можете всю жизнь прожить в Англии, мистер Шарма, но это не означает, что вы станете частью любого круга, к которому захотите принадлежать.
- А я не знал, что стремлюсь принадлежать к вашему кругу, милорд.
Женщина из попечительского совета, всё ещё находившаяся неподалёку, отвлеклась от разговора с организатором. Журналистка тоже на секунду перестала писать.
Монтгомери заметил это, но отступать уже не хотел.
- Речь идёт о моей дочери.
- Лиз – взрослая женщина. Она сама решает, с кем ей быть.
- И вы полагаете, что этого достаточно? – Голос лорда стал тише, но в нём появилась сталь. – Что личного выбора достаточно, чтобы перечеркнуть всё, что семья строила поколениями?
- Я считаю, что семья – не собственность, которой может распоряжаться очередной наследник.
На несколько мгновений вокруг них стало тихо.
Монтгомери побледнел от злости.
- Вы, кажется, не понимаете, с кем разговариваете.
- Напротив, милорд, я прекрасно понимаю, с кем разговариваю.
Шах не повысил голоса и не сделал ни одного жеста, чтобы уязвить Монтгомери, но в его спокойствии не было и тени покорности, на которую рассчитывал лорд.
- Вы можете считать меня неподходящим партнёром для Лиз. Это ваше право. Вы можете не одобрять мой возраст, мой предыдущий брак или то, что моя семья занимается ресторанным бизнесом, но ни одно из этих обстоятельств не даёт вам права решать за неё, кого ей любить.
- Вы всё ещё не понимаете, - процедил Монтгомери. – Дело не в ваших доходах и не в ваших профессиональных успехах. Неужели вы действительно вообразили, что можете войти в семью Монтгомери просто потому, что моя дочь решила связаться с вами?
- Я ничего не воображал. Я строю отношения с Лиз, а не с вашей фамилией.
- Ваши отношения с ней – одно дело, брак – совсем другое. И я не намерен позволить вам смешать их так, словно происхождение ничего не значит.
- Для вас оно, очевидно, значит очень многое.
- Конечно, значит! – Голос Монтгомери сорвался. – Я не допущу, чтобы кровь Монтгомери смешалась с вашей!
Фраза прозвучала отчётливо и достаточно громко, чтобы её услышали все, кто стоял рядом.
На этот раз тишина была полной.
Женщина из попечительского совета медленно повернулась к лорду Монтгомери. Один из мужчин, до этого наблюдавший за разговором, нахмурился и отвёл бокал от губ. Журналистка, находившаяся всего в нескольких шагах, стала быстро писать.
Шах смотрел на Монтгомери без улыбки. На его лице не осталось даже следов прежней светской снисходительности.
- Благодарю за откровенность, милорд, - наконец произнёс он.
Монтгомери только сейчас понял, что именно сказал. Его взгляд метнулся к женщине из попечительского совета, затем к журналистке. Она не прятала блокнот и не делала вид, что ничего не слышала.
- Это частный семейный вопрос, - холодно произнёс он.
- Вы обсуждали его здесь, - заметил стоявший рядом мужчина. – При всех нас.
- Я не обязан оправдываться за свои взгляды.
- Разумеется, - ответил Шах, ставя стакан на ближайший столик. – Думаю, на сегодня мы закончили, лорд Монтгомери.
Он не стал ждать ответа – попрощался с женщиной из попечительского совета, коротко кивнул остальным и направился к выходу из зала, не спеша и не демонстрируя раздражения. Он пришёл сюда играть в гольф и поддержать благотворительный фонд, а не выяснять, какого цвета должна быть кожа у человека, чтобы тот заслуживал уважения.

Монтгомери ещё несколько секунд стоял неподвижно, затем попытался вернуть разговор в прежнее русло.
- Надеюсь, вы не собираетесь превращать неудачно сформулированную фразу в публичный скандал, - обратился он к журналистке.
Она посмотрела на него, а затем на людей, слышавших разговор.
- Милорд, я присутствовала при беседе и записала ваши слова.
- Вы вырвали их из контекста.
- Я записала весь разговор.
Женщина из попечительского совета, скрывая недовольство, поправила на плече ремешок сумочки.
- Я тоже слышала, что вы сказали, лорд Монтгомери. И, боюсь, контекст не делает эту фразу лучше.
Лорд сжал челюсти. Он мог бы возразить, что речь шла о семейных традициях, о праве отца беспокоиться о будущем дочери, о различиях культур и воспитания – всё это было бы уместно, если бы он не произнёс слов о крови. Теперь же любое объяснение начиналось с необходимости объяснить именно их.

Публикация появилась на следующий день.
Журналистка не стала описывать произошедшее как громкий скандал и не приписывала Монтгомери высказываний, которых он не делал. В статье сообщалось, что на благотворительном турнире по гольфу лорд Монтгомери публично высказался против отношений дочери с успешным юристом Шахом Шармой, апеллируя к происхождению и «смешению крови». Несколько присутствовавших подтвердили содержание разговора. Сам мистер Шарма от комментариев отказался.
Материал быстро разошёлся по светским и деловым кругам. Даже люди, прежде не интересовавшиеся делами семьи Монтгомери, обратили на него внимание. В течение дня лорду пришлось отвечать на звонки журналистов и объяснять произошедшее знакомым. Представители благотворительного фонда заявили, что не разделяют высказанных им взглядов. Люди, с которыми Монтгомери обсуждал Шаха в последние недели, предпочли сделать вид, что подобных разговоров не было. Именно этого Монтгомери не предусмотрел. Теперь любые попытки поставить под сомнение репутацию Шаха неизбежно будут рассматриваться в контексте расистского высказывания самого лорда. Кампания, которую он задумал, обернулась против него: вместо того чтобы оправдываться перед Монтгомери, Шах продолжал спокойно жить и работать, а объясняться теперь приходилось самому лорду.

...

Лиз Монтгомери:

Лондон, 11 апреля 2027 года
 
Газету со статьей про отца и Шаха Лиз увидела в обед одиннадцатого апреля. Она обычно сама газет не покупала. Эту забыл на столике кто-то из сопровождавших очередную звезду на фотосессию. Лиз не обратила бы на газетный листок внимания, но глаз выхватил фамилию Монтгомери. А мимо этого она пройти не могла.
Заметку она прочла несколько раз, потому что в голове просто не укладывалось, что отец мог произнести это вслух. Думать он мог что угодно, ей в лицо сказать – тоже, но вслух, на людях, он, так ценивший слова «репутация» и «честь фамилии» – Лиз такого точно не ожидала.
– Георг, я должна уехать, – подошла Лиз к старшему менеджеру. – Обработаю съемку дома. Мне просто очень нужно.
Тот посмотрел на газету в руке Лиз, понимающе кивнул и отпустил с условием, что завтра фотографии будут готовы.
 
К отцу Лиз примчалась немного запыхавшаяся. Она никак не могла успокоиться и выровнять дыхание, поэтому разговор начался сразу на повышенных тонах.
– Отец, – Лиз показала лорду Монтгомери газету. – Как ты мог такое произнести?
– Он меня вывел из себя, – сердито буркнул тот, сжав в пальцах сигару так, что она начала крошиться. – Этот мальчишка не умеет себя вести в обществе.
– Мне кажется, это ты не умеешь вести себя в обществе, – отрезала Лиз. – Как ты вообще мог высказаться столь гнусно? Это грязно, отец. Как сказала бы мама, па комильфо.
– То есть, ты поддерживаешь его? На мою сторону встать не желаешь? – лорд Монгомери покраснел, ему словно было трудно дышать, он был не просто сердит, он был взбешен, в данном случае, поведением дочери.
– Разумеется, отец, я принимаю сторону близкого мне человека, тем более что он вел себя намного более корректно и по-человечески, судя по тому, что я прочла.
– А ты уверена, что журналистка не переврала мои слова?
– Уверена, – отчеканила Лиз. – Как это не прискорбно было сознавать, но она отчего-то не сомневалась, что, сколь это ни ужасно, отец сказал именно то, что напечатали в газете.
– Тогда можешь считать, что у тебя нет отца, – лорд посмотрел на дочь. – И это не фигура речи. Я лишу тебя наследства, тебя перестанут принимать в этом доме, я не буду с тобой общаться. Совсем.
– Нет отца? – Лиз тоже прямо посмотрела на лорда Монтгомери и увидела пожилого мужчину со злобой в глазах и сжатыми кулаками. – Так у меня его никогда не было. В детстве, когда мне, как каждой девочке, нужно было одобрение единственного мужчины в моей жизни – папы, этого одобрения и добрых слов я не получала, только нравоучения и то, что я все делаю не так и не оправдала твоих ожиданий. Ты ни разу не подбодрил меня, не сказал, что с трудностями можно справиться, не поддержал ни в чем. Только требовал, требовал, требовал – исполнять твои указания, делать то, что ты считаешь нужным и важным, встречаться с теми людьми, которых ты одобрил, дружить… У меня практически нет друзей, потому что ты выжег вокруг меня пустое поле. А теперь ты хочешь, чтобы я в угоду тебе отказалась от человека, которого люблю? Не будет этого. – Лиз взяла сумочку и вышла, аккуратно прикрыв за собой дверь.
 
На улице она вызвала такси и поехала к Шаху. Руки дрожали, к глазам подступали слезы, но она держалась. В какой-то момент подумала все же поехать к себе, потому что было ощущение, что в отношениях с Шахом что-то изменилось. Вроде все было по-прежнему, но одновременно – не так. Он не то чтобы стал холоднее, но как-то закрылся от нее, словно – не доверял… «Но почему? Что я сделала не так? – подумалось Лиз. – Не сразу пришла к нему тогда? Но… я просто не знала, что и как сказать. Надеялась, что отец не посмеет. Все же – я его дочь… И я верила в его порядочность, хотя, кому я вру? Я просто испугалась… – она вздохнула. – Но я не готова была отступить, послушаться отца… Это я знаю точно… Господи, как все сложно. Я словно опять маленькая девочка, которая нуждается в поддержке и одобрении… Но я уже выросла и… выбрала», – она снова тяжело вздохнула и постаралась максимально собраться, потому что такси уже приехало на место.
Расплатившись, Лиз вышла и еще некоторое время стояла на улице, глубоко дыша…
– Я читала газету и была у отца, – сказала она, едва дверь открылась. – Прости его… – она на секунду замолчала, не зная, как сказать, что ей стыдно за слова лорда Монтгомери, и что отца у нее больше нет – он так решил, и она приняла это. Не говорить же, что она с отцом рассталась, в самом деле. – Теперь у меня в Лондоне один близкий человек – ты. – Лиз замолчала и, не выдержав нервного напряжения этого дня, опустилась прямо на пол, уронила лицо в ладони и все-таки заплакала. Она очень старалась успокоиться, потому что знала, что мужчины не любят женских слез, а тем более истерик, но получалось плохо…

...

Шах Шарма:

Уважение заслуживают делами, а не приобретают с годами.
© Фрэнк Ллойд Райт

Дом Шаха в St John's Wood
11 апреля 2027

Утреннее солнце заливало кухню теплом и светом, которых Шах в себе не чувствовал. Он сидел за столом в домашних брюках и тёмной футболке, перелистывая страницы свежего выпуска «The Sunday Times».
Заголовок колонки светской хроники был сухим и бесстрастным, оттого ещё более резонансным. Журналистка не драматизировала и не сгущала краски; изложенные факты говорили сами за себя.
Да, лорд Монтгомери публично сел в лужу. Но какой ценой? Теперь имя Шаха, его происхождение и личная жизнь оказались на страницах светской хроники. Шаха охватила холодная ярость на этого напыщенного старика, который с презрительной уверенностью попытался втоптать в грязь всё, чего он добивался годами. «Смешать кровь»... Как будто он – далит*. Нет, хуже. Вообще, не человек, а какой-то дефектный элемент в их безупречной генеалогической таблице.
Шах помнил каждый шаг на своём пути. Помнил, чего стоило добиться положения в британской юридической среде, где на таких, как он, и так смотрят несколько иначе и где право на успех приходится доказывать с удвоенным рвением. И вот человек, живущий за счёт родовых привилегий, а не благодаря собственным заслугам, заявил ему, что он – существо второго сорта. Это задело его так сильно, что хотелось ударить. Не ответить колкостью или подобрать более убедительные аргументы, а физически ощутить столкновение, дать выход накопившемуся напряжению.
А впереди ещё предстояли разговоры с родителями, братом и дядьями. Он знал, что большинство из них будет настаивать на том, чтобы он бросил Лиз. Он буквально слышал их вопросы и возражения. Они будут повторять, что невозможно жить в разладе с семьёй, а отец Лиз его не одобряет. Если раньше они считали Лиз неподходящей для него партией, но сохраняли безупречную вежливость из уважения к его решению, то теперь у них появятся основания отказаться даже от этой сдержанности: ведь её отец позволил себе публично унизить одного из них.
Внутри всё застыло от глухого раздражения.
Шах сделал глубокий вдох, откинулся на спинку стула и закрыл глаза. Он не собирался носить в себе это унижение, срывать злость на близких или снова и снова прокручивать случившееся. Монтгомери уже основательно испортил ему настроение – отдавать ему ещё и контроль над собственным душевным равновесием Шах не собирался.
Он открыл глаза и посмотрел на телефон. Вчера вечером он не стал звонить Лиз: злость и унижение были ещё слишком свежими, чтобы разговаривать с ней спокойно. Он понимал, что она не несёт ответственности за поступки отца, но не был уверен, что сумеет не выдать раздражения, которое предназначалось совсем не ей.
Лорд Монтгомери проиграл в их противостоянии, но настоящая победа Шаха заключалась в том, чтобы не позволить унижению завладеть им. Его происхождение не было недостатком, который следовало оправдывать, а жизнь – чем-то, что нуждалось в одобрении.
Шах сделал небольшой глоток кофе и поставил чашку на блюдце. Злость ещё не прошла, но на лице уже восстанавливалось привычное сосредоточенное спокойствие.

Позже


Шах открыл дверь и не сразу нашёлся, что сказать. Лиз выглядела расстроенной и совершенно вымотанной. Стоило ему увидеть её бледное лицо, заплаканные глаза и подрагивающие плечи, как все мысли о газете, репутации и задетой гордости отошли на задний план.

Когда она опустилась на пол и закрыла лицо руками, Шах на мгновение опешил.
– Лиз... – позвал он, толчком закрывая дверь за её спиной.
Он опустился на колени рядом с ней, осторожно коснулся её плеча, пытаясь привлечь внимание. Он не стал говорить «не плачь» или «всё будет хорошо» – просто мягко отвёл её ладони от мокрого от слёз лица.
– Посмотри на меня, Лиз, – тихо, но твёрдо произнёс он.
Шах осторожно стёр большим пальцем слезу с её щеки и обнял, позволяя уткнуться лбом ему в плечо.
Когда слёзы перешли во всхлипы, Шах помог ей подняться и, придерживая за талию, проводил в гостиную. В этот раз он устроился рядом с Лиз на диване, давая ей возможность опереться на него.
Он некоторое время молчал, желая успокоить её, но не знал, какие слова сейчас будут уместны. Злость на Монтгомери постепенно уступала место совершенно другому чувству – ему было искренне жаль Лиз. Не только из-за сегодняшней ссоры, но и из-за всего того, что, судя по её рассказам, предшествовало ей.
– Послушай, тебе совершенно не нужно просить у меня прощения за слова твоего отца. Он взрослый человек и сам отвечает за то, что говорит. Я считаю, что его слова нельзя забыть или оправдать, но ты здесь ни при чём.
Шах взял её за руку.
– Расскажи мне, что произошло. Не только сегодня. Ты ведь говорила с ним ещё после Холи. Я хочу понять, с чего всё началось и чем закончилось.
Лиз начала рассказывать. Шах слушал о том, как отец встретил известие о её отношениях с ним. Как снова заговорил об Оливере, как поинтересовался, не собирается ли она выйти за него замуж, и сразу объявил, что будет против. А затем бросил ту самую фразу: «Посмотрим, что остановит его».
Тогда, в гольф-клубе, он воспринял слова Монтгомери как попытку оказать на него давление. Теперь стало ясно, что Лиз получила примерно то же предупреждение. Но то, что последовало дальше, оказалось ещё тяжелее. Когда Лиз заговорила о детстве, о постоянных требованиях отца, о нехватке поддержки и о том, как он постепенно вытеснял из её жизни людей, которых не одобрял, лицо Шаха становилось мрачнее.
Он привык иметь дело с людьми, которые пытались контролировать чужие решения, прикрываясь положением, деньгами или семейными обязательствами. Но одно дело встретить подобное в профессиональной среде, и совсем другое – услышать, сколько лет от этого страдала женщина, которая была ему дорога.
– Ты действительно сказала ему это? – покачал головой Шах, когда Лиз закончила. – Я даже не представляю, насколько непросто тебе было решиться на такой разговор. Особенно если учесть, как долго ты привыкла жить с его неодобрением.
Он выдернул из коробки на столике бумажную салфетку и протянул её Лиз.
– Но я рад, что ты наконец сказала ему то, что действительно думаешь.
Шах ненадолго замолчал. Ему всё ещё не нравилось, как складывались их отношения в последние недели, а теперь к этому добавились вчерашнее унижение и газетная статья. Но сейчас это было не так важно, как то, что Лиз пришлось отказаться от надежды получить от отца хоть немного любви и поддержки, которых она ждала всю жизнь.
Он обнял её за плечи и притянул к себе. Лиз опустила голову ему на плечо и прижалась лбом к его шее. Шах положил ладонь ей на затылок, осторожно перебирая волосы. Он чувствовал её дыхание у себя на шее, тепло её щеки, и постепенно злость и раздражение отступили, уступая место нежности и тревоге за неё.
– Хочешь, принесу тебе чаю или кофе?
Она мотнула головой, щекоча его своими волосами.
– Нет, не уходи, – попросила она, поднимая голову от его плеча и обвивая его шею руками.
Шах посмотрел в её заплаканные глаза, на покрасневший нос, припухшие веки и растрёпанные волосы. Он коснулся её щеки, задержал пальцы у подбородка и внимательно всмотрелся в её лицо. За последние семь месяцев он видел Лиз разной, но такой открытой и беззащитной – никогда.
Он наклонился и накрыл её губы поцелуем. Лиз подалась навстречу, крепче обнимая его за шею. Её губы ещё хранили солоноватый привкус слёз, а в её поцелуе было столько сдерживаемого напряжения, что он прижал её ближе, предлагая опору. Шах целовал её не торопясь, бережно придерживая ладонью её лицо. Не из желания утешить или отвлечь – он целовал её потому, что хотел целовать. Мнение окружающих не стоило того, чтобы отказывать себе в этой близости.
Она немного отстранилась, чтобы вдохнуть, но не разжала рук. Он посмотрел на неё и большим пальцем провёл по её нижней губе.
– Давай пока не будем принимать никаких окончательных решений. Я не хочу, чтобы наши отношения становились продолжением твоего конфликта с отцом. Не хочу, чтобы ты была со мной назло ему. И сам не собираюсь никому ничего доказывать. Если мы выберем друг друга, то только потому, что действительно этого хотим, а не вопреки кому-то.
Лиз внимательно посмотрела ему в глаза.
– Ты пытаешься сказать, что у нас нет будущего?
– Нет, Лиз, я не говорю, что у нас нет будущего. Я говорю, что не хочу решать его сегодня, когда мы оба ещё не отошли от всего произошедшего. Я хочу, чтобы, когда мы будем говорить о нас, речь шла о нас двоих. Не о твоём отце, не о его мнении и не о том, что мы кому-то должны доказать.
Ладонь Шаха скользнула ей на затылок, и он снова поцеловал её.

_________

* Далиты (традиционно называемые «неприкасаемыми» или «париями») — это самая низшая социальная группа в индийской кастовой системе, находящаяся фактически за её пределами.

...

Габриэль Арно:

Знай,
Мы с тобой выдержим каждый удар.
Переживем любое горе.
Ты - мой самый яркий пожар.
Я - твоё самое синее море.

Ноябрь. 2026. Париж
Ноябрь в Париже почти ничем не отличался от ноября в Лондоне — Габриэль отчётливо поняла это за несколько челночных визитов в столицу Великобритании. Эти встречи успели стать почти привычкой, если не считать того, что неизменно наступал момент, когда кому‑то из них приходилось уезжать. И каждый раз это сладко‑горькое расставание отзывалось в груди Габриэль тянущей, почти физической болью, а потребность в присутствии рядом мужчины становилась словно хронической, въедалась под кожу, становилась частью дыхания. Одного конкретного мужчины. Мужчины, в которого она влюблялась с каждым днём всё сильнее. Мужчины, который умел показывать ей, как можно наслаждаться самыми мелкими, почти незаметными мгновениями — чашкой кофе на рассвете, тишиной, в которой слышно, как стучит сердце, отражением заката в воде, лёгким касанием пальцев.
Ноа остался верен себе, по‑прежнему оставаясь тем самым генеральным менеджером, который знал, как организовать досуг даже для самой взыскательной публики — и при этом умел быть простым, настоящим, без показной роскоши. Две недели назад они вдвоём сорвались из Лондона и уехали в Озёрный край. Там сняли домик прямо на берегу, и Габриэль впервые за долгое время позволила себе просто быть — без планов, без дедлайнов, без необходимости казаться кем‑то другим. Они наслаждались тишиной и покоем этого тихого места, будто пытались впитать его в себя до последней капли, чтобы потом, когда снова придётся разъехаться, иметь что‑то, что согревало бы изнутри. Они наблюдали красивейшие закаты, когда небо становилось то алым, то фиолетовым, то почти чёрным, и в этих переливах красок Габриэль видела отражение собственных чувств — ярких, противоречивых, пугающе настоящих. А после они любили друг друга до полного изнеможения на всех поверхностях дома — долго, мучительно медленно, растягивая удовольствие, будто пытались украсть у времени ещё хоть немного этого счастья. Катались на катере по озеру Уиндермир, пили горячий грог и согревались в объятиях друг друга, и даже холодный ветер не мог пробиться сквозь ту стену тепла, которую они создавали вдвоём. А ещё раньше, когда Ноа прилетел в Париж, они просто гуляли по городу, целовались и пили кофе на Елисейских полях, и в эти моменты Габриэль чувствовала себя по‑настоящему живой — так, будто до этого она лишь существовала, а теперь начала дышать полной грудью.
Иногда им удавалось побыть вместе несколько дней, а иногда — лишь с утра до вечера. Но даже эти выкроенные у жизни отрезки времени становились для Габриэль маленькими кусочками счастья, которые она бережно складывала в памяти, как драгоценные камни. Они позволяли ей лучше узнать мужчину, который так ловко и незаметно украл её сердце. В эти мгновения они много говорили — о книгах, фильмах, о разных жизненных ситуациях, и каждый такой разговор открывая в Ноа что‑то новое, заставлял Габриэль влюбляться в него всё сильнее. Иногда Габи даже советовалась с ним по работе, доверяя его чутью так, как не доверяла никому другому. Но за эти полтора месяца она так и не сказала ему, что полюбила. Даже когда тело пылало от страсти, в ней просыпалось упрямое, почти детское желание услышать признание первым именно от него, будто, если она скажет первой, магия исчезнет, растворится, как утренний туман. Ноа молчал. Временами Габриэль ловила на себе его задумчивый взгляд — он словно пытался прочитать её мысли или старался запомнить её в моменте какой‑то эмоции: будь то удивление, восторг, экстаз или даже лёгкое огорчение. Ей казалось, будто он мысленно составлял каталог её эмоций, бережно раскладывая их по полочкам, но по‑прежнему ничего не говорил. Молчала и она. Но не обо всём.
Габриэль взглянула в окно гостиной и увидела, как загорелись огни на Эйфелевой башне. В этот миг город будто стал чуть ближе, чуть теплее, хотя ноябрьский воздух за стеклом оставался холодным и колючим, царапал кожу невидимыми иголочками.
Тогда, в Венеции, она решилась рассказать ему о своей слабости, о своей наивности и о жестокости мира вокруг — хотя бы немного пояснить, что произошло на свадьбе Джеки. Габриэль могла промолчать, могла спрятать эту боль подальше, но понимала: если она не сделает этого сейчас, пропасть между ними станет только больше, разрастётся, пока не превратится в непреодолимую бездну. Она не стала вдаваться в подробности, не хотела вытаскивать на свет всю ту грязь, которая до сих пор иногда царапала изнутри. И Ноа не стал копать, не стал допрашивать её, выжимая каждое слово. За это Габи была ему благодарна сильнее, чем могла выразить словами. Для неё это был по‑настоящему смелый шаг — вывалить на почти незнакомого мужчину своё прошлое, обнажить старые раны, позволить ему увидеть её слабой. Но она чувствовала, что может доверять ему, — каким‑то шестым чувством понимала, что Ноа Уинтерботтом никогда не поступит с ней так же, как другие, что в этот раз её сердце не будет растоптано красивым мужским ботинком. Она позволила себе быть слабой рядом с ним, позволила себе стать неидеальной, рассказала о том, как едва не стала разменной монетой в чужой игре. Габи открыла Ноа то, что знала только Джексон, то, что она годами тщательно скрывала, научившись безупречно играть роль светской львицы и ловко избегать любых пересечений с Пьером.
И Ноа не подвёл. Он не кинулся утешать, причитать или ругать на чём свет стоит тех, кто причинил ей боль. Его молчаливая поддержка, само его присутствие рядом и вполне искреннее раскаяние за свои вчерашние слова показали Габриэль, что с этим грузом можно идти дальше — не в одиночку. Они поужинали и выпили бутылку вина, никуда не спеша, зная, что эта последняя ночь в Венеции принадлежит только им. После ресторана они продолжили прогулку по улицам города до самого отеля. Венеция ночью стала совсем другой, не такой, как днём: исчезли толпы туристов, и на город опустилась умиротворяющая тишина, которая словно окутывала влюблённых, давая им возможность насладиться каждым мгновением, каждым вдохом, каждым взглядом. Они целовались на мосту, целовались в лифте и в номере, пока срывали друг с друга одежду. Целовались и утром, когда пришло время расставаться — впервые за все эти недели, что последовали потом. И в этом прощании было столько невысказанного, столько боли и нежности, что Габриэль казалось, будто она оставляет часть себя здесь, в этом городе, в этих узких улочках, в этих отражениях в воде.
И вот завтра наступит день, когда она должна стать на год старше. Но сообщение в телефоне ясно говорило о том, что праздновать ей придётся без Ноа: на завтра у него наметилось какое‑то важное мероприятие в отеле, которое он никак не мог пропустить. Габриэль, конечно, всё понимала и принимала — ведь и сама большую часть недели была занята делами, которые не терпели отлагательств. Но это понимание ничуть не уменьшало той детской грусти, которая тихо поселилась в груди. Их привычный круг заметно поредел за последние месяцы: Джеки, став замужней дамой, большую часть времени проводила в Лондоне, Би уехала в Нью‑Йорк, и лишь Жюстин и Марсель пока ещё никуда не уехали из Парижа. А значит, уже не будет тех безумных вечеринок, которые раньше отмечались на каждый день рождения каждого члена их банды, когда весь город будто становился их личной сценой. Габи снова вздохнула, поднялась и направилась прочь из гостиной, чувствуя, как холод пустого дома пробирается под кожу. Как бы там ни было, она решила, что можно отпраздновать позже — так, как хочется, когда рядом будут все, кого она любит.
Уже лёжа в постели, Габриэль набрала номер любимого, отчаянно нуждаясь в звуке его голоса, в простом пожелании спокойной ночи и обещании, что завтра он обязательно позвонит и поздравит её с днём рождения.
— Ты был бы лучшим подарком, — вздохнула она, забираясь под одеяло и кутаясь в него, будто оно могло хоть немного заменить тепло мужских рук.
— Представляешь меня в одном банте на теле?
— Это вообще несбыточная мечта, Уинтерботтом, — она рассмеялась, действительно мысленно представив его прикрытым одним алым бантом, и от этой нелепой картинки на душе вдруг стало чуть легче.
— Отлично, настроение улучшилось, теперь можно и спать.
— А ты профи, Ноа, — Габриэль улыбнулась, укладываясь удобнее, но в глубине души горько сетовала на то, что рядом нет его тепла, его тихого дыхания, его привычки крепко обнимать её. — Расскажи, как прошёл твой день, я просто хочу слушать твой голос, засыпая.
— Да ничего особенного…
— Значит, расскажи, как прошёл вчерашний день.
— Вам не говорили, что вы слишком требовательны, мадемуазель Арно?
— Один вредный отельер постоянно говорит, но это неизлечимо.
— Ладно, — хмыкнул он.
И он стал рассказывать, а Габи прижала телефон к уху и закрыла глаза, позволяя голосу любимого окутывать её, словно тёплым пледом, прогоняя прочь холод одиночества и тупую боль от того, что они снова не вместе.
Утро разбудило Габриэль стуком дождя по окну.
«Прекрасно! Погода отлично соответствует настроению!» — с горькой иронией подумала она, но даже в этой мысли не было настоящей злости — только усталость и лёгкая обида, которая, впрочем, тут же рассыпалась в пыль, стоило телефону просигналить входящим сообщением.
«Ты уже родилась или я спешу?»
Внезапно посреди дождливого ноябрьского утра для девушки будто выглянуло солнце. Её собственное личное солнце.
Открыв диалоговое окошко, она быстро напечатала: «Ещё в семь утра, ты опоздал, Уинтерботтом😈» — чувствуя, как внутри разливается тепло, прогоняя остатки грусти.
«Ноа печатает…» — эта простая надпись, такая обыденная и в то же время невероятно дорогая, вдруг показалась ей символом чего‑то важного: даже если они не рядом, даже если между ними километры и дела, они всё равно связаны, всё равно думают друг о друге. Очередной звук входящего сообщения заставил сердце подпрыгнуть в груди.
«Так и знал, что надо было раньше. Но всё же лучше поздно, чем никогда».
«Ты по тонкому лезвию сейчас пошёл, Ноа, осторожнее: девушка в свой день, ещё и без кофе, может быть опасна».
Вместо ответа мужчина набрал видеовызов. Это было почти как если бы он стоял прямо перед ней, в этой самой комнате, протягивал руку и касался её лица. Габриэль нажала «Принять» и улыбнулась — на этот раз без масок, без тех дежурных улыбок, которые ей ещё предстояло надеть сегодня для других людей.
— Привет, с днём рождения, Габи, — он даже послал воздушный поцелуй, уже одетый в костюм, причёсанный, идеальный до такой степени, что это даже вызывало лёгкую зависть к его самодисциплине. Но в его глазах читалось что‑то такое, что делало его не просто безупречным мужчиной, а её Ноа — живым, настоящим, своим.
— Привет, спасибо, — она замолчала на несколько секунд, просто всматриваясь в экран, и её мозг тут же принялся дорисовывать недостающие детали: знакомый запах его одеколона, ощущение его тёплой кожи под пальцами, тяжесть его руки на её талии. — Ты такой собранный с утра, прямо зла не хватает.
— Тебе сегодня вредно злиться, а то внеплановые морщины появятся.
— Ноа! — возмущение вспыхнуло в ней яркой искрой, но тут же погасло, сменившись смехом, в котором было столько облегчения, что Габриэль почти физически почувствовала, как с плеч падает тяжёлый груз.
— Мне жаль, что так получилось сегодня, — он всматривался в экран, будто пытался разглядеть в её лице каждую эмоцию, каждую мысль. — Хотел бы я оказаться рядом, разбудить тебя поцелуем и медленными ласками, а после и вовсе не выпускать из кровати весь день.
— Так в чём дело? Приезжай и покажи, как провернёшь это.
— Ты же знаешь, что сегодня не получится, Габи.
Улыбка немного поблекла на её губах, но всё же не исчезла совсем — она просто стала чуть тише, чуть мягче, как свет, который не гаснет, а лишь приглушается, чтобы не слепить глаза.
— Знаю, но за это я потребую с тебя двойную цену.
— Да хоть тройную, детка, — он улыбнулся, но уже без привычного поддразнивания, и в этой серьёзности улыбки Габриэль увидела то, что не скажешь словами: как сильно он хотел бы быть сейчас рядом. — Чем сегодня планируешь заниматься?
— Ты точно хочешь знать о моих развратных планах?
— Конечно, надо же мне понимать, за что мне платить икс три.
— Вообще я до самого вечера никуда не собираюсь, а вечером должны приехать друзья, и дальше уже по факту, что они задумали…
Они проговорили ещё минут десять, пока Ноа не позвали по форс‑мажорным делам в отеле в связи с мероприятием.

День потянулся плавно, но уже с другим настроением — не с той глухой грустью, которая сковывала утром, а с лёгким предвкушением, с ощущением, что впереди её ждёт что‑то хорошее. Тин написала, что Габриэль не должна никуда уезжать в пять вечера: они заберут её из дома и отвезут в какое‑то тайное особое место. Что это за место, подруга так и не сказала, сколько Габи ни пыталась вытянуть хоть намёк. От Марселя тоже ничего не удалось добиться: он либо отвечал «Не могу сказать», либо «Не знаю», и в этих коротких фразах было столько загадочного веселья, что Габриэль невольно начинала улыбаться, даже не понимая, чему.
В районе двух часов, когда Габи вернулась из салона и после обеда зашла домой, её ждал сюрприз. Весьма неприятный сюрприз. Скорее даже очень неприятный.
В гостиной за столом сидела, как всегда, безукоризненно элегантная, но такая холодно‑недоступная Эвон Арно. От её идеальной осанки, от сдержанных жестов, от этого вечного контроля над каждой эмоцией у Габриэль всегда становилось как‑то не по себе — будто она снова превращалась в ту самую девятнадцатилетнюю девочку, которая отчаянно искала одобрения и не находила его.
— Привет, дочь, — голос матери прозвучал ровно, без лишних интонаций, точно так же, как Габриэль помнила с момента их последнего разговора.
— Как ты попала сюда? — вместо приветствия вырвалось у Габриэль, и в этом вопросе прозвучала не просто растерянность, а та самая обида, которую она столько лет пыталась спрятать.
— Как и все, через дверь. У нас есть ключи от этого дома, — Эвон почти невидимо пожала плечами, словно этот вопрос был самым глупым из всех, какие только могла задать Габи своей матери.
— Тогда я сменю замок, чтобы избегать подобных сюрпризов.
— Не сменишь, отец платит за этот дом.
— Отец платит почти за всё, но не ты.
В глазах Эвон на одно короткое мгновение вспыхнул огонёк раздражения, и Габриэль уже научилась распознавать такие вспышки — потому что часто видела их и в собственном отражении, в те минуты, когда злость брала верх над разумом. А сейчас она даже испытала странное, почти горькое удовлетворение от того, что смогла пусть и не вывести мать из себя, но хотя бы зацепить за живое, пробить эту непробиваемую броню.
— Я приехала сегодня не ругаться, Габриэль, — она снова придала своему лицу безэмоциональную маску, словно надевала её каждый раз, когда нужно было скрыть настоящие чувства.
— А для чего ты приехала?
— Для начала — поздравить тебя с днём рождения. Я же знаю, что ты не читаешь мои письма.
— Нет времени, извини.
— Бри, послушай, я хочу, чтобы ты поняла: сейчас, когда ты уже достаточно взрослая…
— Совесть мучает, мама? Не трудись, я поняла всё ещё восемь лет назад.
— Пьер — идеальный кандидат, и он до сих пор не женился…
Габриэль рассмеялась, и в этом смехе прозвучала нотка издёвки, но ещё больше в нём было боли — той самой, которую никто не видел, но которая жгла изнутри.
— Маман, ты в своём уме? Предлагаешь мне вернуться к тому, кто унизил и растоптал моё достоинство публично? Уходи.
— Он всё же лучше, чем этот твой новый…
— Мои отношения с Ноа тебя совершенно не касаются. Ты потеряла всякое право слова, когда бросила меня одну, без поддержки, в горах Куршевеля. А теперь повторяю ещё раз: уходи. Ты не хотела услышать девятнадцатилетнюю девочку, сейчас взрослая и состоявшаяся женщина не хочет слушать твои объяснения.
— Но тебе придётся выслушать, пока дело не зашло слишком далеко.
— Что ты имеешь в виду?
— Отец не допустит свадьбы, если вы надумаете.
Габриэль и без чужих слов знала, что снобизм в их семье достался только Эвон, а отец был куда менее радикален. Хотя она не исключала, что Франсуа Арно давно навёл справки и осторожно интересовался у Габи, не собираются ли они с Ноа менять статус своих отношений. И каждый раз Габриэль отвечала отцу, что нет. И это была правда — по крайней мере та правда, которую знали все вокруг: да, они встречаются, но не живут вместе и точно не собираются жениться завтра.
Поэтому заявление матери вызвало у неё горький, но искренний смех.
— Это он тебе сказал? — Габриэль вскинула бровь, стараясь выглядеть спокойной, хотя внутри всё кипело. — Потому что у меня есть другая информация.
— Нет, но я знаю Франсуа.
— Думай так и дальше, но не здесь и не сейчас. Извини, но ко мне скоро приедут гости, не хочу, чтобы вы пересеклись.
— Отец не допустит свадьбы, — повторила она
— Не тебе решать это, маман. До свидания.
На этот раз Габи подошла и демонстративно открыла входную дверь, дожидаясь, пока женщина, которая когда‑то подарила ей жизнь, а потом почти разрушила её, покинет дом. В ожидании неспешного ухода матери она размышляла, почему Эвон пришла именно сегодня, почему решила заговорить о Пьере и Ноа именно в её день рождения, почему вообще решила поздравить дочь лично, а не сухим сообщением, как все эти восемь лет. Восемь лет были лишь письма или короткие уведомления, и вдруг — личный визит. Когда мать покинула дом, Габи закрыла за ней дверь и прислонилась к ней спиной, чувствуя, как где‑то внутри ещё живёт та самая обида на предательство самого близкого и родного человека. Но сейчас, спустя столько времени, она ощущалась иначе — не так остро, как восемь лет назад, будто годы понемногу сгладили края этой раны, не стерев её совсем, но сделав менее режущей. И она поняла, что, кажется, сегодня стала не только на год старше, но и на несколько лет мудрее — той самой мудростью, которая приходит не с книгами и лекциями, а с болью, с ошибками и с умением не позволять чужой воле ломать себя. Эвон ушла ни с чем, хотя наверняка надеялась хоть немного прогнуть дочь под свои представления о «правильной» жизни.
Друзья приехали почти без задержки, хитро улыбаясь, они забрали Габи из дома и вывели к машине. В их взглядах читалось столько предвкушения, что Габриэль невольно заразилась этим настроением, и даже тень от разговора с матерью постепенно растворилась в этом тёплом, почти детском ожидании сюрприза.
— А у нас есть сюрприз, — загадочно улыбнулась Жюстин, её глаза блестели, как у ребёнка, который знает, что вот‑вот случится что‑то необыкновенное, и изо всех сил старается не выдать секрет.
— Я бы сказал, два сюрприза, — добавил, улыбаясь, Марсель.
Габи вдруг почувствовала, как к горлу подступает комок — не от грусти, а от того самого пронзительного счастья, которое приходит, когда понимаешь, что у тебя есть люди, для которых твой день — не просто дата в календаре.
Двери автомобиля открылись, и оттуда показались: с одной стороны — светлая голова, с другой — тёмная.
— А‑а‑а‑а! Девочки‑и‑и! — Габриэль, позабыв про все свои манеры, про ту самую светскую выдержку, которой так старательно училась у матери, запрыгала на месте и кинулась обнимать подруг, которые, несмотря на свою новую, «взрослую» жизнь — одна замужем, другая в отношениях, — бросили все дела и прилетели, чтобы быть рядом. — Джекс! Би! Вы здесь! Это лучший подарок сегодня!
— Не могли же мы пропустить вечеринку в стиле Гэтсби, то есть Габи.
— Да‑да, кто устоит перед арт‑деко в самом сердце Франции!
— Вы невозможные! — рассмеялась Габриэль и смахнула слёзы радости, не стыдясь их, не пытаясь спрятать, потому что перед этими людьми можно было быть настоящей, без масок и без прикрас. — Но я так счастлива снова видеть вас всех! — она обняла подруг, которые прилетели специально ради неё, и на мгновение ей показалось, что время повернулось вспять, и они снова те самые, для кого весь мир был одной большой авантюрой. — Наша банда в сборе, как и раньше! Пусть и совсем ненадолго. Люблю вас!
— Так, кто ты и куда дела мою сдержанную подругу Габриэль? — Жаклин упёрла руки в бока, пытаясь напустить на себя строгий вид замужней дамы, но в её глазах плясали те самые озорные искорки, которые никогда не исчезали, сколько бы взрослых обязанностей на неё ни свалилось.
— Я просто ужасно скучала, Джекс, — Габи снова сжала её в объятиях, вдыхая знакомый запах её духов, который тут же выдернул из памяти десятки общих историй, смешных и грустных, и от этого на душе становилось светлее. — Мы все вместе не виделись с твоей свадьбы.
Друзья организовали праздник в закрытом на VIP‑обслуживание клубе в восьмом округе. И выбрали они для праздника «Chez Raspoutine» — бывший бордель, ставший кабаре, а сейчас один из самых модных и элитных клубов во всём Париже. Внутри всё дышало историей: тяжёлые бархатные портьеры глубокого винного оттенка, позолота, которая не выглядела вульгарной, а казалась благородно состаренной, зеркала в массивных рамах, в которых отражались десятки огней, превращая пространство в какой‑то сказочный лабиринт. Воздух был пропитан запахом дорогого парфюма, табака и едва уловимой сладостью шампанского.
Габи вошла, и на секунду замерла, впитывая эту атмосферу, чувствуя, как с каждым вдохом из неё уходит всё лишнее — усталость, напряжение, тяжёлые слова матери, даже лёгкая грусть от того, что Ноа не рядом. Здесь было место, где можно было просто быть, просто смеяться, просто жить моментом. И когда друзья окружили её, когда бокалы поднялись в её честь, когда музыка накрыла волной, унося прочь все сомнения, Габриэль поняла: этот день всё‑таки стал особенным. Не потому, что всё было идеально, а потому, что рядом были те, кто делал несовершенство жизни прекрасным.

5 декабря 2026 года. Нью‑Йорк.

Свадьба Би и Свена стала одной из самых романтичных, несмотря на урбанистический облик города, который Габриэль не очень любила. Как‑то так получилось, что даже в зимнем Нью‑Йорке сумели отыскать тот самый укромный уголок, где романтика не терялась среди небоскрёбов и бесконечного потока машин. Церемония бракосочетания прошла в небольшой шведской церкви — её сдержанная, почти аскетичная красота неожиданно оттеняла пылкость чувств, и от этого всё казалось ещё более настоящим, лишённым показного блеска. И снова Габи стала подружкой невесты. Глядя на сияющую Би, она невольно задумалась: интересно, кого ещё она выдаст замуж, прежде чем Ноа или кто‑то другой заберёт её саму?
При воспоминании о сероглазом британце сердце Габриэль на мгновение сжалось — так, будто кто‑то осторожно, но твёрдо сжал его в ладони. Почему они сами всё себе усложняют? Почему нельзя просто подойти и сказать: «Я люблю тебя»? Но вот уже третий месяц оба хранили молчание, и это молчание становилось почти осязаемым — оно висело между ними в каждом разговоре, в каждом взгляде, в каждой паузе. Габи чувствовала, что небезразлична ему, знала, что дорога, но из какого‑то невозможного, почти упрямого страха первой нарушить эту хрупкую тишину продолжала молчать. Она была уверена, что и Ноа знает: он ей небезразличен. Но, видимо, горький прошлый опыт откровенных признаний, когда слова оборачивались болью, тормозил её, заставляя замолкать в самый нужный момент, прятать чувства за шуткой, за лёгким движением руки, за взглядом в сторону.
После церемонии, на которой Джеки едва не утопила Оливера в слезах, все отправились в ресторан The Foundry, где должен был пройти торжественный банкет. Здесь тоже всё было оформлено в красивых, романтичных тонах: приглушённый золотой свет ламп мягко ложился на скатерти цвета слоновой кости, хрустальные подвески на люстрах тихо звенели от сквозняка — будто сама атмосфера старалась подчеркнуть значимость дня. Гости ели, пили, веселились, и в этом общем шуме, в этом калейдоскопе голосов и смеха Габриэль временами ловила себя на том, что мысленно вытягивает из него один‑единственный звук — тот, который принадлежал бы голосу Ноа, если бы он вдруг позвал её.
В какой‑то момент Жаклин встала из‑за стола во время чьего‑то малознакомого тоста и быстрым, почти порывистым шагом направилась к дамской комнате. Габи проследила за ней взглядом, отмечая эту внезапную спешку. Когда все подняли бокалы за счастье молодых, она отпила из своего бокала, чувствуя, как холодное вино на мгновение остужает пересохшее горло, и последовала за подругой. Ещё месяц назад всё было нормально, но сейчас радостные, щекочущие подозрения закрались в голову мадемуазель Арно, заставляя сердце биться чуть быстрее, чем положено в обычный праздничный вечер.
Рядом с собой, входя в дамскую комнату, Габи обнаружила и Жюстин, которая, видимо, тоже заметила не слишком приятный манёвр миссис Уэсткотт и теперь стояла у зеркала, пытаясь скрыть своё волнение за небрежным движением, поправляя прядь волос. Едва лишь Джекс вышла из уборной, девушки впились в неё взглядами — в них не было осуждения, только тревога, смешанная с надеждой, и та особая женская солидарность, которая не требует слов.
— Креветки не понравились? — Тин была первой.
— Или, может, брускетта «ля Парма» не зашла? Ты ж любишь свининку, Джексон, — пошутила Габи, стараясь, чтобы голос звучал легко, но вместо ответа Жаклин снова бросилась в уборную, откуда донеслись весьма характерные звуки.
Когда она вышла во второй раз, подруги уже не шутили, а лишь улыбались — тихо, понимающе, с той особой нежностью, которая бывает только между самыми близкими людьми.
— Ну и какой срок у нас?
— Чур, я буду крёстной!
— Почему только ты, я тоже хочу!
— Девочки, девочки, — Джеки улыбнулась и слегка дрожащими пальцами поправила волосы, будто пыталась вернуть себе ту самую собранность, к которой привыкла, но сейчас она ей не очень помогала. — Думаю, всем хватит, но пока давайте не будем говорить об этом. Сегодня праздник Би и Свена, а мои новости обсудим потом.
Она обняла обеих, и сама оказалась в двойном кольце женских рук — тёплом и надёжном.
— Мы будем крёстными! — в один голос пропели подруги.
Они вышли, продолжая улыбаться, чувствуя, как что‑то в очередной раз в их жизнях изменилось — не громко, не с фанфарами, а тихо, как меняется небо перед рассветом: незаметно, но навсегда.
Разговаривая с Жаклин, Габриэль вдруг кожей почувствовала, что Ноа смотрит. Это было странное, почти физическое ощущение — будто тёплая волна медленно прокатилась по её телу, от макушки уложенных волос до носков лакированных красных туфель, и оставила после себя лёгкое покалывание. Обернувшись, она убедилась, что в очередной раз правильно почувствовала. Улыбнувшись ему, она вполуха слушала рассказ о походе к семейному доктору Уэсткоттов, но мыслями была там, у того края зала, где стоял Ноа. Он разговаривал со Свеном, но смотрел на неё. Смотрел так, будто больше никого и не существовало между ними, будто весь этот шумный, праздничный зал сжался до одной точки — до неё. Эти взгляды через зал всегда будоражили Габи, ведь так они словно общались друг с другом, не произнося ни слова вслух, передавая друг другу то, на что не хватало смелости в обычных разговорах. Она ещё раз улыбнулась ему и вновь вернула внимание к подругам, но это чувство — ощущение его взгляда на себе — осталось, тёплое и надёжное, как маленький секрет, который она носила внутри.
Спустя ещё какое‑то время наступил момент для ритуала невесты. На этот раз Габи осознанно сделала шаг назад: ей вполне хватило букета в Венеции. Но, видимо, у судьбы были на это свои планы. Букет невесты невероятным образом отрикошетил прямо в руки Габриэль, даже когда она этого не ждала. Первая мысль — неверие. Такого просто не может быть, чтобы в неё целенаправленно прилетело, но цветы в руках не оставляли места сомнениям. Вторая мысль — Ноа. Уинтерботтом снова улыбался, когда подошёл к ней, но на этот раз в его улыбке не было ни насмешки, ни того показного лоска, с которым иногда улыбаются голливудские актёры на красной дорожке. В ней была искренность, лёгкая нервозность и что‑то ещё — то, что заставляло сердце Габриэль биться быстрее.
— Ни слова, Уинтерботтом, — прошептала она, будто это могло удержать момент, не дать ему сорваться в какую‑то новую, ещё неизвестную плоскость.
Он шутливо поднял обе руки, словно сдаваясь:
— Пожалуйста, не выбрасывай их, что бы я сейчас ни сказал.
— Ноа… — снова с того же места, будто слова застряли в горле, и она не могла выдавить ничего больше. Габриэль взглянула на мужчину, которого любила, и в этот миг весь мир словно сжался до его серых глаз, до едва уловимого движения губ, когда он собирался что‑то сказать.
— Слушай, я понимаю, как это прозвучало, но я не собираюсь делать тебе предложение.
— Тогда что ты собираешься сказать? — пальцы чуть сильнее стиснули букет, словно от напряжения и ожидания. Если это не предложение, то что же тогда? И тут он заговорил:
— Правду. Когда мы познакомились, я не собирался ничего менять в своей жизни. У меня была работа, привычный распорядок, неудавшийся брак, друзья, куча дел, которые почему‑то никогда не заканчиваются вовремя. Потом появилась ты. Сначала как лучшая подруга невесты моего лучшего друга, затем — в поезде, в моей постели, в моём телефоне, потом в моих планах на выходные. А теперь я ловлю себя на том, что рассказываю тебе какую‑то ерунду, которая тебе, вероятно, неинтересна, просто потому, что хочу поделиться ею с тобой.
Пауза затянулась, и Габриэль, кажется, даже перестала дышать на эти мгновения, чувствуя, что сейчас случится что‑то, что уже будет не вернуть назад, что разделит её жизнь на «до» и «после».
— Я люблю тебя, Габи. Вот и всё. Просто хочу, чтобы ты знала.
Может ли сердце выскочить из груди? Или разорваться от того, как сильно оно забилось? Нужно было ответить, но Габриэль словно онемела, лишь смотрела на мужчину, который только что произнёс самые дорогие слова для неё — не потому, что его прижали к стенке, не из чувства долга, а потому, что он этого просто захотел, потому что не смог больше держать это в себе. На мгновение его лицо словно расплылось перед глазами, и только спустя удар сердца девушка поняла, что это её глаза наполнились слезами. Но это были слёзы не боли и не отчаяния, а радости и счастья в этом самом моменте, такие чистые и настоящие, что их даже не хотелось прятать. Она сильнее сжала тонкие стебли, пытаясь заставить голосовые связки подчиниться своему контролю, но получалось плохо.
— Не выбрасывай его. Лучше отдай той, кто хочет выйти замуж, — проговорил Ноа, и в этой фразе прозвучала не попытка уйти от сказанного, а забота, желание уберечь её от лишнего внимания, от тех взглядов, которые сейчас наверняка были устремлены на них.
Она улыбнулась дрожащими губами, глядя на него. И наконец смогла проговорить:
— Думаю, раз букет невесты с таким упорством стремится в мои руки, в этот раз я доверюсь примете и оставлю его себе. — И, сделав ещё один маленький и последний шаг к нему, обняла мужчину за шею, прижимаясь своими губами к его на глазах у сотен гостей. Он растерялся, но лишь на мгновение, а после прижал её ближе, так крепко, будто боялся, что она исчезнет, растворится в этом шуме и свете. — Я люблю тебя, Ноа Уинтерботтом, — хрипло, от переполнявших чувств проговорила она, не обращая внимания на то, что слёзы всё же потекли из глаз, оставляя на щеках влажные дорожки. Она на мгновение прикрыла глаза и добавила так, чтобы слышал лишь он: — Очень люблю.
И тут тишина в зале словно порвалась, взорвавшись аплодисментами, выкриками, смехом, звоном бокалов — всем тем шумным, живым, настоящим, что бывает, когда люди искренне радуются чужому счастью.
Габриэль чуть повернула голову и взглянула на подруг: двое из них безуспешно промакивали глаза бумажными платочками, пытаясь вернуть себе хоть каплю той самой «взрослой» сдержанности, которая так ценилась в их кругу. Лишь Тин держалась, но, кажется, даже её глаза подозрительно блестели.

24 декабря 2026 года. Париж. Франция.

— Никакой работы в Рождество, мадемуазель.
— Ноа, но мне нужно… — но мужчина лишь захлопнул крышку лэптопа с твёрдой, почти вызывающей решимостью, будто одним этим движением отсекал не просто рабочий день, а весь мир за пределами этой комнаты.
— Не сегодня и не завтра. Я зря прилетел, что ли?
— А я думала, ты прилетел, потому что соскучился, — Габи поднялась, обвила его шею руками и поцеловала — в этом поцелуе было столько накопившейся нежности, что он на мгновение даже растерялся.
— Именно потому, что соскучился. Я совершенно против делить твоё время и внимание с невидимыми клиентами агентства.
— Я вся в твоём полном распоряжении, — и, когда он поиграл бровями, она рассмеялась. — Ты расскажешь, что задумал?
— Нет, сюрприз должен быть сюрпризом.
— Я уже говорила, что ты знатный мозгодел?
— Не единожды, но ты всё равно меня любишь.
— К сожалению, — притворно грустно вздохнула она и тут же вскрикнула, когда Ноа притянул её ближе к себе, сжимая в объятиях так крепко, что на секунду ей показалось, будто весь город, весь декабрьский холод и все нерешённые дела остались где‑то за стенами, не имея к ним никакого отношения.
— К сожалению? Как вас понимать, мисс?
— Этот диагноз не подлежит лечению. Я по самые уши втрескалась в британского мозгодела и лечиться не собираюсь.
Она запустила пальцы в его волосы на затылке, всматриваясь в любимые черты, которые она могла бы нарисовать с закрытыми глазами. Можно ли одними глазами говорить «люблю»? Раньше Габриэль считала, что нет, что без слов это чувство остаётся невидимым, спрятанным глубоко внутри. Сейчас же она поняла, что видела это молчаливое признание в серых глазах не один раз — видела его в Италии, видела в поезде, видела потом не единожды, просто упрямо отказывалась принимать, будто боялась поверить, что кто‑то может смотреть на неё вот так, без прикрас и без масок.
Дорога из Парижа вела на север, мимо заснеженных полей и редких деревень, пока они не свернули на запад в сторону океана — туда, где воздух становился солёным, влажным и каким‑то особенно живым.
— Нормандия?
— Именно. И без твоего ноутбука.
— Тогда, Уинтерботтом, и без твоего телефона, — она протянула руку к нему, взгляд её стал твёрдым, почти командирским, но в уголках глаз всё ещё пряталась улыбка. — Давай сюда свой айфон.
— Не могу.
— Ноа, телефон.
— У меня там переписки…
— С толпой любовниц?
— Всего с пятью.
— Не дразни меня, Уинтерботтом, — она насупилась, скрестила руки на груди, откинулась в кресле и повернулась к окну, делая вид, что её целиком поглотил пейзаж за стеклом, хотя на самом деле она чувствовала, как внутри всё сжимается от его шуток — не от обиды, а от того, как сильно ей хотелось снова оказаться в его объятиях.
— Не могу ничего с собой поделать, я обожаю дразнить тебя.
— Вот ты… — он запустил руку ей в волосы, притягивая ближе к себе, и накрыл её губы жадным и коротким поцелуем, от которого пульс резко зашкаливал, будто сердце забыло, как биться спокойно. Она обхватила его за шею, прижимаясь теснее, углубляя и без того страстный поцелуй, словно пыталась впитать его целиком, чтобы потом, когда они снова разъедутся по делам, у неё осталось хоть немного этого тепла.

24 декабря 2026. Этрета, Франция.

Это был небольшой арендованный дом в маленьком городке, где и населения чуть больше тысячи человек, но улицы были украшены к Рождеству так, словно тут должны были быть толпы туристов: гирлянды переливались тёплым жёлтым светом, на дверях висели венки из еловых веток и сушёных апельсинов, а в воздухе витал запах корицы и хвои. Казалось, сам городок решил притвориться открыткой — идеальной, немного сказочной, но при этом настоящей.
Оставив свои вещи дома и отправив водителя обратно в Париж, они отправились гулять по улицам, чувствуя, как настроение поднимается от ощущения праздника вокруг, как будто вместе с огнями зажигалось что‑то внутри. Заглядывали в лавки с сувенирами, смеялись, вспоминая свой квест с подарками по Италии для Жаклин и Оливера, пили горячий глинтвейн прямо на улице, и снова целовались, понимая, что никто здесь не обращает на них особого внимания — для местных это была просто ещё одна влюблённая пара, для них же — целый мир, сжавшийся до этих нескольких улиц, до запаха пряностей, до вкуса вина на губах.
Накупив кучу сладостей и подарков, они зашли в ресторан, хотя, скорее, судя по размерам, это была уютная кофейня с деревянными столами и полками, уставленными старыми книгами. Поужинали, даже не сразу осознав, что телефоны обоих молчат, да и кому что может понадобиться в сочельник от генерального менеджера отеля или эвент‑менеджера. В этой тишине, нарушаемой только звоном чашек и приглушёнными голосами, было что‑то целительное — как будто мир на один вечер решил оставить их в покое.
Возвращались в дом в уютной тишине, которая окутала не только вечернюю улицу, но и мужчину с женщиной, которые без слов чувствовали любовь, понимали друг друга в полувзглядах и едва заметных жестах. Между ними давно уже не было игр и масок. Теперь остались лишь поддразнивания, которые только подогревали страсть, но никак не уменьшали любовь — напротив, делали её живее, ближе, ощутимее.
В доме Ноа разжёг камин, и они устроились прямо на толстой шкуре — наверняка не настоящего медведя — но от этого она не становилась менее уютной. Открыли бутылку «Гранд Крю Пино Нуар» и рассказывали истории о Рождестве из детства: о том, как прятали подарки под кроватью, как не могли уснуть из‑за ожидания чуда, как верили, что если очень сильно хотеть, то оно обязательно случится.
— А я до сих пор верю, что Санта‑Клаус существует, — проговорила Габи, уютно устроившись в объятиях мужчины, прижавшись к его груди и глядя на него снизу вверх, её глаза светились тем самым детским восторгом, который она так старательно прятала в обычной жизни.
— Не может быть. Неужели тебе никто не рассказал, откуда берутся подарки? — хмыкнул Ноа, а после сделал глоток вина, стараясь выглядеть серьёзным, но уголки его губ предательски подрагивали.
— Конечно, рассказали. Коварные мальчишки так любят разрушать девичьи грёзы.
— И что же коварного в правде?
— В правде ничего, — Габриэль приподнялась, чувствуя, что разговор чуть‑чуть изменил тональность с шуток на личное, и в этом переходе было что‑то хрупкое, почти тревожное. Она заглянула в серые глаза своего мужчины и уже тише проговорила: — Но не всегда она приносит счастье. И иногда бывает очень горькой.
— Габи… — он нахмурился, в его взгляде мелькнула тень беспокойства, будто он вдруг увидел в её словах отголоски той старой боли, которую не знал, как лечить.
Но девушка тряхнула волосами и, подавшись вперёд, крепко поцеловала его, словно стирая этим осадок от слов, возвращая их обратно в тепло и уют, туда, где не нужно было объяснять, почему прошлое иногда тянет за собой холодные нити.
— Я люблю тебя, но даже ты не убедишь меня, что Санта‑Клаус не существует. Смирись, Уинтерботтом.
— И это ты меня зовёшь мозгоделом? — Ноа улыбнулся, снова притягивая её в объятия, и они продолжили шутить. А потом целоваться, а потом и вовсе любить друг друга прямо на полу, под тихий треск поленьев в камине, под усиливающийся ветер за окном, который будто пытался ворваться внутрь, но не мог преодолеть эту невидимую стену тепла, которую они построили вокруг себя. Забывались на короткие промежутки сном и снова медленно ласкали друг друга, будто хотели запомнить каждую секунду, каждый вдох, каждое прикосновение.
Когда в очередной раз Габриэль проснулась, за окном шёл снег. Крупные хлопья медленно падали, словно планировали сверху вниз, кружась в причудливом танце, и оседали на подоконнике, превращая пейзаж в настоящую зимнюю сказку.
— Ноа! — Габи потрясла его за плечо, её голос звенел от восторга, как у ребёнка, который только что увидел первый в жизни снегопад.
— М‑м‑м, — он даже один глаз не открыл, будто пытался спрятаться от этого дня, от этого счастья, от этой женщины, которая не давала ему ни минуты покоя.
— Ноа, ну проснись же!
— Я даже не представлял, что ты такая ненасытная женщина.
— Да открой же ты уже глаза, я не о том! — и она села, лишая мужчину своего тепла, так что ему волей‑неволей пришлось приоткрыть один глаз, чтобы понять, что происходит.
— Ну что такое? Неужели там сам старик Клаус явился? Иди лучше обратно, Габи, мне холодно без тебя.
— Смотри, — она всё же опустилась обратно на шкуру, положив голову на плечо мужчины, и её дыхание было частым, взволнованным, будто она боялась, что он не поймёт всей важности этого момента. — Ты представляешь, снег пошёл.
— Ну и что?
— Как что?! Здесь не бывает морозов и снега. И это же то самое чудо.
— Это ты чудо, Габи. Взрослая женщина, радующаяся снегу за окном, — он теснее притянул её к себе, и в его голосе не было насмешки, только нежность, смешанная с изумлением. — Хотя вдруг твой друг Санта‑Клаус и правда решил навестить тебя здесь. Ему‑то снег точно нужен.
— Смеёшься надо мной, — она ущипнула его за бок, но в этом жесте не было злости, только желание убедиться, что он здесь, настоящий, тёплый, её. — Может, и навестил, потому что есть у меня одно желание.
— Расскажешь?
— Нет, конечно. Это желание для Санты‑Клауса, а не для Ноа Уинтерботтома.
— Так нечестно, Габи. Я теперь буду думать только об этом.
— Да неужели? — она перекинула ногу через него, устраиваясь на его бёдрах, и в её глазах плясали озорные искры. — Только об этом?
— Ну, сейчас не только об этом, — его ладони легли на её талию, прижимая ближе, и в этом движении было столько желания, столько любви, что слова вдруг стали лишними.
— Стой, — в этот момент Габриэль увидела маленькую коробочку знакомого зелёно‑голубого цвета на полке камина, и время будто замерло на долю секунды, а потом понеслось вперёд с бешеной скоростью. — Что это?
— Наверное, подарок от Санты, — руки Ноа ласкали её, мешая соображать, заставляя чувства затмевать разум, но она всё равно пыталась удержаться за эту мысль, за этот маленький предмет, который мог изменить всё. Это точно не её желание, её желание было, чтобы мать приняла её выбор и не действовала на нервы своими неожиданными визитами, чтобы в их отношениях наконец появилась хоть капля понимания.
— Ноа Уинтерботтом, у тебя не получится отвлечь меня…
— Я принимаю вызов, Габриэль Арно.
И он действительно принял его и победил, как и всегда, впрочем. Доказав, что знает и умеет вытеснять все связные мысли из головы Габи, оставляя там только ощущение его рук, его голоса, его дыхания. Но едва лишь они отдышались, как Габи поднялась и потянулась за маленьким кожаным футляром, её пальцы дрожали, будто от холода, хотя в комнате было тепло, почти жарко.
— Это не то, что я загадывала.
— Уверена? — Ноа лежал на шкуре, совершенно не скрывая своего потрясающего обнажённого тела, словно античный бог, сошедший с фресок, но для неё он был не просто красивым мужчиной — он был её миром, её опорой, её самым большим счастьем.
«Хотя нет, — взгляд Габи скользнул ниже талии мужчины, — лучше, чем те боги».
Тихий щелчок замка раздался будто выстрел в тишине дома, эхом отдаваясь в груди, заставляя сердце биться где‑то в горле. Габи с какой‑то опаской приподнимала маленькую крышку внутри которой было написано Tiffany & Co. В специальной подсветке вспыхнул сначала бриллиант, потом металл, и на мгновение весь мир сжался до этого одного луча света, до этого маленького, но такого важного символа. Габи прижала пальцы к губам, чувствуя, как сердце заколотилось еще быстрее, готовое вырваться наружу, и в глазах защипало от слёз, которые она не хотела сдерживать.
— Ты выйдешь за меня?
Картина была та ещё, об этом они точно не будут рассказывать детям и внукам: обнажённый мужчина, стоящий на одном колене, и обнажённая женщина, застывшая у камина. В другой ситуации это могло бы выглядеть нелепо, можно было бы рассмеяться, но вместо этого Габриэль взглянула на него. Сейчас Ноа был обнажён не просто без одежды — сейчас ему не хватало всех этих слоёв из самоуверенности, юмора, демонстрации «я всё могу». В его глазах было больше, чем он произнёс вслух. Наверное, всему виной её рассказ про Пьера, возможно, любимый сомневался из‑за её ответа на свадьбе Жаклин, а может, это его прошлое, которое показывало, что счастье не бывает вечным.
— Габи? — может, конечно, свет играл так, но ей показалось, что мужчина волнуется, и от этого её собственное волнение вдруг стало тише, уступая место чему‑то более глубокому, более настоящему.
Но, как и на свадьбе Би, она словно забыла слова. Габриэль смотрела на него и понимала, что обратной дороги не будет уже, есть только одна дорога — вперёд, и куда она приведёт, никто из них сейчас не знает. Но она очень, просто безумно хотела пройти с ним этот путь, шаг за шагом, держась за его руку, даже если впереди будут метели и штормы.
— Скажи хоть что‑нибудь.
— Я люблю тебя! — она кинулась ему в объятия, повалив и Ноа, и себя на шкуру, не думая о том, как это выглядит, не думая ни о чём, кроме того, что она должна быть рядом, должна показать, что чувствует. — И «да». Мой ответ тебе — это «да»!

Июнь 2027 года. Поместье Lancrigg. Lake District. Великобритания.

Суета в номере стояла невообразимая — в воздухе витал аромат пиона от букета, который уже ждал на туалетном столике, а солнечные лучи, пробиваясь сквозь льняные шторы, рисовали на полу золотистые узоры, будто сама природа торопилась добавить в этот день немного волшебства.
— Би, ты видела подвязки?
— Нет, но я принесла кое‑что синее, — миссис Квиберг разложила на столе маленькие цветы‑шпильки, их лепестки были окрашены в нежный лазурный оттенок, почти сливающийся с цветом озера в ясный день.
— Так, а что у нас будет новым?
— Моё свадебное платье от Армани.
— Приемлемо. А где старое?
— Эй, я, может, и первая вышла замуж, но никак не старее вас! — в номер, гордо неся живот, в котором рос наследник Уэсткоттов, вошла Жаклин. Её походка стала чуть неуклюжей, но в ней появилась особая, мягкая грация, свойственная женщинам, которые носят в себе новую жизнь.
— Джексон! — Габи улыбнулась, чуть нервно хихикнула, и в этом смехе прозвучала смесь волнения и безграничной нежности. — Какая ты стала… э‑э‑э… большая.
— Это ужасно, я не могу сама себе застегнуть обувь. Но скоро всё поменяется, и я наконец‑то снова смогу спать на животе.
— Несмотря ни на что, тебе идёт быть в положении.
— Всех вас оно ждёт, рано или поздно, — важно толкнула мысль мадам Уэсткотт. — Но я хоть и не старая, но прихватила кое‑что старое.
И жестом фокусника Жаклин извлекла из немыслимых складок своего светло-оранжевого шифонового платья хайлайтер. Тот самый, с которого и началась их дружба много лет назад в Сорбоне. Золотистая крышка была немного потёрта со временем, потеряв свой люксовый вид, но ценна вещица была не этим, а воспоминаниями об их выходке в универе — о том вечере, когда они, смеясь до слёз, вспоминали побагровевшего профессора Леблана после их перфоманса.
— О, Жаклин! — губы Габриэль задрожали, и только усилием воли она сдержалась и не расплакалась, боясь испортить макияж, который и без того уже несколько раз пытались подпортить.
Сама церемония должна была пройти на территории отеля, где были накрыты столы под лёгкими навесами из полупрозрачной ткани, колышущейся на ветру, словно облака, опустившиеся на землю. Впереди, на холме рядом с вековым дубом поставили арку, увитую живыми чайными розами и гипсофилой, а к ней расстелили дорожку, усыпанную лепестками пионов — их нежный оттенок красиво контрастировал с изумрудной травой. Вокруг возвышались высокие и раскидистые дубы, отбрасывающие кружевную тень.
— Девочки, — обратилась Габи к своим уже глубоко замужним подругам, и голос её чуть дрогнул, выдавая напряжение, которое она так старалась скрыть за улыбкой. — У вас тоже так дрожали колени, что кажется, они перестанут слушаться в самый важный момент?
— Даже хуже, — Жаклин сжала холодные пальцы невесты, и в этом жесте было столько поддержки, что Габи на мгновение почувствовала, будто земля под ногами стала твёрже. — Я думала, упаду прямо в проходе в церкви.
— У меня не настолько, но тоже нервничала, — добавила Беатрис, её глаза светились пониманием и тихой радостью за подругу.
— Но всё это — пока не увидишь его, ждущего тебя в конце. Когда я увидела Оливера, всё остальное словно растворилось, как белый шум.
— Да‑да.
— Дочка? — в дверях номера появился Франсуа Арно, в его взгляде читалась смесь отцовской гордости и лёгкой тревоги, будто он всё ещё не мог поверить, что его маленькая девочка выросла. — Ты готова?
Габи лишь покачала головой, внезапно почувствовав, что сердце забилось быстрее, а в груди разлилось то самое щемящее чувство, когда понимаешь, что вот‑вот начнётся что‑то новое, необратимое.
— Мы будем ждать внизу, — Жаклин снова улыбнулась и пошагала вперёд, смешно переваливаясь, но в этой неуклюжести было столько жизни и счастья, что Габи не смогла сдержать ответной улыбки. Невеста осталась одна с отцом.
— Ты правда не против? — ей до сих пор не давал покоя разговор с матерью в день рождения, и этот вопрос, хоть и заданный шёпотом, прозвучал в тишине комнаты почти как крик.
— Будь это по‑другому, этой свадьбы бы не было. Ноа — хороший мужик, и видно, что любит тебя. Мне, как отцу, большего и не надо.
— Но маман…
— Я ошибалась, — раздалось от двери, уже без обычного высокомерия. — Ты не обязана повторять мою судьбу. У тебя она своя, и какой она будет, решать только тебе.
— Ты не врёшь сейчас? — Габи прищурилась, глядя на мать, пытаясь разглядеть в её чертах хоть намёк на прежнюю холодность. — Почему такие разительные и кардинальные перемены?
— Я по‑прежнему считаю, что ты могла найти себе лучшую партию… — на это Габи только закатила глаза, но в этом жесте не было злости, только усталость от вечных споров. — Но, как я и сказала, это твоя жизнь, твои уроки и ошибки.
— И ты не будешь лезть в неё без приглашения?
— Не буду, — проговорила Эвон, покосившись на мужа. Габриэль тоже взглянула на отца и увидела этот молчаливый обмен взглядами — без слов, без лишних эмоций, просто два человека, которые наконец‑то пришли к одному решению.
— Ладно, сегодня точно не тот день, чтобы поминать прошлое, — Франсуа подошёл к дочери и опустил ей на лицо полупрозрачную вуаль. Тонкая ткань скользнула по коже, лёгкая, как дыхание ветра, и на мгновение весь мир за пределами этой комнаты перестал существовать.
Колени действительно были ватными, когда Габи шагала к месту, где ждал её Ноа. Её мужчина. Её любимый. Единственный и верный выбор.
Платье от Армани сидело на ней идеально: фактурные складки на лифе мягко подчёркивали изящество силуэта, а пышная юбка, словно облако, струилась при каждом шаге, переливаясь в лучах солнца. В руках она держала букет — смесь кремовых пионов, белых ранункулюсов и нескольких ярких оранжевых бутонов, которые добавляли композиции дерзкий акцент. Длинная фата, подхваченная лёгким ветерком, тянулась за ней, словно шлейф из чистого света.
Ноа не сводил с неё глаз. Самых красивых глаз, которые она только видела. И вся суета, все гости, собравшиеся здесь, перестали существовать для Габи в этот момент. Весь её мир сосредоточился лишь на одном человеке, который и держал её здесь, не давая улететь. Он стал её опорой, её якорем, её целым миром.
Отец подвёл Габриэль, поднял ей фату, поцеловал в щёку и опустил обратно, а после пожал руку Ноа, передавая дрожащие пальцы Габи в тёплую и твёрдую ладонь любимого.
— Ты очень красивая, — прошептал Уинтерботтом, поглаживая большим пальцем центр её ладони, так что спустя пару ударов сердца дрожь у Габриэль прошла, уступая место спокойному, глубокому чувству, которое было сильнее любого волнения.
Но так было лишь до момента, когда Габи должна была произнести свою клятву. Казалось, голос её подведёт в очередной раз, но нет — он, наоборот, обретал лишь большую силу с каждым произнесённым словом:
— В моих глазах ты — самый красивый человек, которого я когда‑либо видела. Независимо от того, сколько времени я провожу с тобой, я всегда хочу больше. Твоя улыбка — самое милое, что я когда‑либо видела. Каждая частичка меня любит каждую частичку тебя. Удивительно, как мы раньше были чужими друг другу, а теперь я не могу провести и дня, не поговорив с тобой. Ты даже не представляешь, как приятно просыпаться с мыслью, что ты — мой, а я — твоя. День, когда ты признался мне в любви, будет моим дорогим воспоминанием. Я не могу объяснить словами, насколько много ты для меня значишь, но я буду каждый день показывать это тебе. Потому что ты — единственный человек, которого я боюсь потерять и которого я хочу видеть рядом с собой до конца жизни. Я люблю тебя, Ноа Уинтерботтом.

...

Джордж Ирвинг:

Солнц, спасибо тебе за песни к играм. ❤️

• Аманда Бонафонте - Болотная фея
• Ана Франиль
• Беатрис Д`Арси - Anakhita
• Габриэль Арно - Lady Honey
• Джордж Ирвинг
• Жаклин Дюпон - katty
• Жюстин Дюпон - evgeni-ka
• Каспиан Росс - Solnyshko
• Лиз Монтгомери - uljascha
• Марсель Санбрюи - med-ve-dik
• Моника Уолтер - nikulinka
• Ноа Уинтерботтом - Фройляйн
• Оливер Уэсткотт - Танюшка
• Свен Квиберг - Фройляйн
• Хизер Тейлор - Solnyshko
• Шах Шарма - Фройляйн

...