Слово джентльмена

Майкл Оукс, виконт Риверс:

Воксхолл дышал прохладой, повсюду мелькали парочки, лилась музыка, но разговоры стали тише, а смех почти интимным.

Майкл шагал по тёмной аллее, не позволяя себе видеть её слишком ясно среди теней. Маркиза сидела неподвижно, и в этом было больше опасности, чем в любом вызове. Его влекло к ней сильнее, чем приличия. Но не сильнее долга.

- Миледи.

Она слабо улыбнулась, словно знала, что он сейчас скажет, но надеялась на другое.
- Вы умеете появляться в нужный момент, виконт. Или это лишь иллюзия, как и всё в этом саду?

По коже потянуло холодом.
- Боюсь, сегодня у меня иллюзий не осталось, - тихо ответил он.

Она повернулась к нему. Он изучал черты её лица, каждое движение веера, словно запоминая. Или отказываясь запомнить.

- Тогда, возможно, нам стоит сделать вид, что всё это игра, - сказала она с лёгкой небрежностью.

- Возможно.

Он сделал шаг ближе, всё ещё в пределах допустимого. Граница между желанием и обязанностью всегда была тонкой, но сейчас она ощущалась острее, чем когда-либо.

- Которая не имеет последствий, - в её голосе не было вопроса.

Майкл качнул головой.
- У этого уже есть последствия.

Он видел, как она сжала веер.

- Но не все из них обязаны быть разрушительными, - добавил он тише.

Выбор стал очевидным и потому - неизбежным.
- Вы не из тех, кого нужно спасать, - сказал он. И в этом не было ни снисхождения, ни сожаления. - А я не из тех, кто притворяется, что не понимает, что делает.

Майкл взял её руку в свою.
- Поэтому… - его голос стал ровным, - я остановлюсь здесь.

Он поднял её руку к губам и поцеловал без спешки, отмечая границу, а не переходя её.
- Доброй ночи, миледи.

Он отпустил её и ушёл, не оборачиваясь, но и не ускоряя шаг. Не избегая, а сделав выбор.




Миледи, поправлю любую вашу реплику.

...

Джейн, маркиза Данмор:

Я сидела в беседке, обхватив себя руками, и смотрела прямо перед собой. Тени от листвы дрожали на земле, словно напоминая о том, как дрожит сейчас моё сердце. Воздух был прохладным, но внутри меня бушевала буря — не просто буря, а настоящий вихрь чувств, рвущий душу на части. Любовь. О, как же она жестока, когда безответна…
Шаги за спиной заставили меня вздрогнуть. Мягкие, размеренные — я сразу узнала их. Майкл. Он шагал по тёмной аллее, не позволяя себе видеть меня слишком ясно среди теней. Я осталась неподвижна — и вдруг осознала, что в этом молчании, в этой неподвижности больше опасности, чем в любом открытом вызове. Опасности для меня, потому что с каждой секундой рядом с ним я всё меньше могла контролировать свои чувства. Я тонула. Тонула в нём — в его голосе, взгляде, каждом движении.
— Миледи, — его голос прозвучал тихо, но отчётливо, пронзив меня насквозь, словно клинок.
Я слабо улыбнулась, стараясь скрыть волнение. В душе теплилась надежда — глупая, наивная, но такая живучая. Может, он пришёл сказать что‑то другое? Что всё не так, как кажется? Что он тоже чувствует это — то безумное притяжение, от которого перехватывает дыхание, сводит с ума, лишает воли?
— Вы умеете появляться в нужный момент, виконт, — произнесла я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Или это лишь иллюзия, как и всё в этом саду?
Как же он прекрасен… Даже сейчас, когда между нами стоят все эти барьеры, я не могу перестать восхищаться им.
— Боюсь, сегодня у меня иллюзий не осталось, — тихо ответил он.
Я повернулась к нему, снимая со своего лица маску. В полумраке его лицо казалось ещё более выразительным: линия скул, изгиб губ, взгляд, в котором читалось что‑то глубокое и невысказанное. Он тоже изучал черты моего лица. От этого взгляда по спине пробежала дрожь — сладкая, почти болезненная.
“Хочу, чтобы ты смотрел так вечно. Хочу, чтобы этот момент длился бесконечно. Хочу кричать, умолять тебя остаться, но не смею.”
— Тогда, возможно, нам стоит сделать вид, что всё это игра, — сказала я с лёгкой небрежностью, стараясь скрыть, как больно сжимается сердце.
“Игра… Как будто всё, что я чувствую, — просто развлечение. Как будто моё сердце не бьётся сильнее всякий раз, когда ты рядом.”
— Возможно, — коротко ответил он.
Виконт сделал шаг ближе — всё ещё в пределах допустимого. Я почувствовала, как учащается дыхание, как жар приливает к щекам, хотя воздух вокруг оставался прохладным.
“Ещё шаг — и я не смогу удержаться. Ещё слово — и я скажу всё. Всё, что так долго держала в себе. Я открою душу, обнажу сердце, пусть даже ты растопчешь его потом.”
— Которая не имеет последствий, — произнесла я твёрдо, без вопроса в голосе.
“Пожалуйста, согласись. Пожалуйста, позволь мне хотя бы на мгновение поверить, что это возможно. Дай мне эту каплю надежды, иначе я умру от отчаяния.”
Он качнул головой.
— У этого уже есть последствия.
Я невольно сжала веер — так сильно, что пальцы заныли. Последствия… Какие? Что он имеет в виду? Неужели тоже чувствует? Или это просто вежливая форма отказа? В груди всё сжалось от смеси страха и робкой надежды. О, как же больно надеяться… Но как невозможно перестать.
— Но не все из них обязаны быть разрушительными, — добавил он тише, и в его голосе прозвучало что‑то, от чего внутри всё перевернулось. Он знает. Он понимает. И, может быть, он тоже борется с этим чувством.
Я затаила дыхание, ожидая, что будет дальше.
“Скажи ещё хоть слово. Сделай ещё шаг. Дай мне знак, что я не одна в этом безумии. Что ты тоже теряешь голову, что ты тоже не можешь без меня.”
— Вы не из тех, кого нужно спасать, — вместо этого сказал он. И в этом не было ни снисхождения, ни сожаления. — А я не из тех, кто притворяется, что не понимает, что делает.
Лорд Риверс взял мою руку в свою. Его прикосновение было тёплым, уверенным — и от этого ещё более волнующим. Я почувствовала, как по коже пробежали мурашки, а сердце забилось так сильно, что, казалось, он мог услышать его стук.
“Как же я хочу, чтобы ты не отпускал мою руку. Чтобы остался здесь, со мной, в этой беседке, где время остановилось.”
— Поэтому… — его голос стал ровным, — я остановлюсь здесь.
Он поднёс мою руку к губам и поцеловал. В этом поцелуе было больше смысла, чем в любых словах: признание, прощание, обещание — всё сразу. Он чувствует. Он тоже чувствует. Но не может позволить себе большего. Не может или не хочет...
— Доброй ночи, миледи, — произнёс виконт тихо.
Затем отпустил мою руку и ушёл, не оборачиваясь, но и не ускоряя шаг.
Я осталась сидеть, глядя ему вслед. Рука, которую он поцеловал, всё ещё хранила тепло его губ. В груди смешались чувства: облегчение, грусть, благодарность… и странное, тихое понимание. Он поступил правильно. Но как же больно. Как невыносимо больно.
Ночной ветер шелестел листьями, фонари мягко мерцали вдалеке, а я всё сидела, вслушиваясь в тишину и пытаясь осознать, что только что произошло — и что это изменило во мне. Он унёс с собой частицу моей души — и оставил взамен рану, которая, кажется, никогда не заживёт.

Каждый по-своему сходит с ума: кто-то в истерике захлёбывается слезами, а кто-то, держа всё в себе и не подавая виду, медленно рассыпается на кусочки...

...

Райан Уортон, б-н Уортон:

Я выслушал её, не перебивая. Мисс Кросслин не говорила лишнего, но я слышал больше. Когда она отпустила мою руку, я не стал пытаться вернуть.
– Вы не обязаны спешить, – сказал я спокойно. – Я – да.
Без нажима, лишь как факт. Я склонил голову, принимая её условие, как принял раньше собственное решение. На мне лежит ответственность – иная, чем на ней.
– Вы сомневаетесь, не ошибка ли это, – продолжил ровно, без попытки убедить. – Я – нет.
Взгляд задержался на ней дольше, чем позволяла светская вежливость.
– И не буду.
Я протянул ей руку – как положено, без намёка близости, что была между нами мгновения назад. Её пальцы коснулись моего локтя и я позволил этому жесту остаться таким, как она желала.
– Я провожу вас, – сказал я, и добавил. – И дам вам время. Ровно столько, сколько потребуется, чтобы вы перестали сомневаться. Не во мне. В себе.

Мы вышли из тени обратно к свету аллей. Вернулись звуки музыки, голосов. Мир был прежним, а мы – нет. Я замедлил шаг, подстраиваясь под неё. Не ближе и не дальше, чем было дозволено.
Навстречу прошла компания, кто-то поклонился. Я ответил коротким кивком. Мисс Кросслин – безупречно точным наклоном головы. Без излишка или спешки, что я отметил много раньше.

– Мисс Кросслин, – произнёс я ровно, когда мы приблизились к основной аллее, – полагаю, ваши спутницы действительно начнут задаваться вопросами.

Голос остался ровным.
– И я не склонен давать им поводы раньше времени.

Я остановился на мгновение, позволяя ей выбрать направление. К её тётушке. К свету. К павильону. Рука оставалась предложенной – как жест, который никто не оспорит.

– Завтра, – добавил я тихо, не глядя на неё, – я буду у вас, в надлежащее время.

Спокойный, прямой взгляд, без близости, но со знанием случившегося.
Когда впереди показались знакомые фигуры, я отпустил её руку, с лёгким сожалением, но не позже, чем это стало необходимым.

– Мисс Кросслин, – сказал я так, чтобы это мог услышать любой, – благодарю за прогулку.

И поклонился.


– Риверс, – кивок.
Оукс кивнул в ответ и извинился.

Сестра стояла слишком прямо, без присущей ей естественной уверенности. Сейчас её уверенность была усилием.
Леди Клеманс говорила, стараясь перевести испуг в безопасную форму слов.

– Миледи, – короткий поклон. – Сестра.

Фэйт перевела на меня взгляд и стало ясно, что она держится. Я не стал задавать вопросов. Леди Клеманс обернулась ко мне, на её лице всё ещё читалось волнение.

– Лорд Уортон… боюсь, мы оказались не в самой... удачной части развлечений.

– Это поправимо, – ответил я спокойно.

Я посмотрел на Фэйт чуть мягче, чем обычно.
– Вы в порядке?
– Благодарю, – коротко ответила она.

Леди Клеманс тихо выдохнула:
– Там... – она бросила взгляд в сторону павильона, – это было совершенно излишне. Я не понимаю, зачем устраивать подобные... представления.

– Чтобы проверить реакцию, – сказал я ровно. – И получить её. Вы справились, миледи.

Она моргнула, словно не сразу поверила, что это сказано ей. Фэйт закрыла веер. Рука почти незаметно задержалась у запястья.
Я сделал шаг ближе.

– Мы уезжаем.

Без нажима, но давая знать, что это не обсуждается. Фэйт не возразила. Только чуть склонила голову.
Леди Клеманс перевела взгляд с меня на неё.

– О, конечно... Это, пожалуй, разумнее. Я тоже не уверена, что смогу сегодня наслаждаться вечером как прежде.

Я предложил руку Фэйт. Она приняла её без слов.
Затем обернулся к леди Клеманс.

– Позвольте убедиться, что вас проводят.

– Благодарю, милорд. Я вернусь к маме, – она указала в сторону павильона, – но вы весьма любезны.

Я кивнул. Мы двинулись к выходу. Я держал шаг ровным, не позволяя толпе нас задерживать.
У кареты я помог Фэйт подняться.
Дверца закрылась. Экипаж тронулся. Некоторое время мы ехали молча.
Я смотрел на сестру.

– Что это было? – спросил я наконец.
Фэйт ответила не сразу.
– Иллюзия, – сказала она тихо. – Слишком убедительная.
Я кивнул.
– Вы испугались.
Это не был вопрос. Она наклонила голову и снова посмотрела на меня.
– На мгновение.
Честно, и без украшений.
Я положил руку на колено и раскрыл ладонь. Спустя мгновение она вложила в неё свою. Я перевёл взгляд вперёд. Снова воцарилась тишина, но уже спокойная.
Колёса ровно шли по мостовой.
– Вы были одни? – спросил я.
– Нет. Леди Клеманс, виконт Риверс... и другие гости.
– Хорошо.
А через несколько мгновений добавил тише:
– В следующий раз выбирайте менее... убедительные развлечения.
Фэйт едва заметно улыбнулась и, впервые за всё это время, в её голосе появилась тень прежней лёгкости:
– Я учту, милорд.
Экипаж продолжал движение.
Дом ждал впереди.

...

Графиня Стерлингтон:

...

Графиня Стерлингтон:

Королевская Академия искусства

В 1780–1781 выставки проходили в здании Сомерсет-Хаус.
Переезд туда сделал выставки ещё более модным событием.

Аристократы посещали К.А. утром (примерно с 10 до 13 часов).
Люди «разглядывали друг друга не меньше, чем картины».
Позже приходили представители менее респектабельных слоёв общества.

Вход был платный (1 шиллинг).

В залах картины висели очень плотно, от пола почти до потолка.
Лучшие работы – на уровне глаз («line»), остальные выше/ниже, поэтому, чтобы найти конкретных художников, часто брали каталоги.

Так как выставка тоже была социальной площадкой, она требовала взаимодействия.
Это была своего рода дневная альтернатива балу.

В 1781 году на выставках можно было увидеть: портреты (очень популярны), историческую живопись, пейзажи, сцены из литературы.
Среди художников Томас Гейнсборо и другие ведущие мастера эпохи.

Выставки не были тихими музеями, как сегодня.
Там было шумно, людно, иногда даже хаотично.

Автоматоны — механические чудеса XVIII века на платной выставке в Cox's Museum (в Spring Garden)

Музей принадлежал ювелиру и предпринимателю Джеймсу Кокс. Он собирал: механические часы, музыкальные автоматы, движущиеся фигуры, сложные декоративные механизмы.

Музей открылся в 1770-е годы и быстро стал одной из самых модных достопримечательностей Лондона.

Посетители платили за вход и могли видеть:
павлинов, распускающих хвосты
музыкальные шкатулки
движущиеся фигурки
сложные механические сцены

В XVIII веке автоматоны были одной из самых поразительных технических диковин. Это механические фигуры, которые двигались сами, благодаря сложной системе пружин, шестерёнок и кулачков.
По сути это были предки роботов, только полностью механические.
Такие вещи показывали на публичных демонстрациях, куда приходила очень разная публика — от учёных до аристократии.

Что могли делать автоматоны:
Некоторые устройства были просто игрушками, но лучшие из них выглядели почти волшебно.

Например:
Механический писец. Фигура мальчика могла: макать перо в чернила, писать слова, двигать рукой как настоящий человек.
Самый знаменитый сделал швейцарский мастер Pierre Jaquet-Droz.

Музыкальные автоматоны
Фигуры: играли на клавесине, били в барабан, двигали руками в такт музыке.
Иногда это выглядело почти как маленькое театральное представление.

Животные-автоматоны. Некоторые механические птицы могли: махать крыльями, поворачивать голову, «петь»

В XVIII веке такие вещи производили огромное впечатление.
Автоматоны демонстрировали в выставочных комнатах, в домах изобретателей, иногда в кофейнях или салонах.
Часто это были временные выставки, о которых писали объявления в газетах.
Публика приходила утром или днём, платя за вход.
Посещение таких демонстраций считалось образованным и модным развлечением.

...

Алистер Беннет:

На следующий день после маскарада Алистеру пришлось срочно уехать. С одного из карьеров поставщика последнее время стали часто гнать брак. Когда-то он остался бы там на неделю, не спеша проверяя всё и копаясь в деталях, но сейчас, сделав только самое важное, он вернулся домой уже через три дня.

Как-то незаметно светская жизнь пододвинула для него то, что являлось раньше всей его жизнью. Постепенно у него заводились знакомства и даже друзья. Все чаще на приемах ему не приходилось излишне напрячься, чтоб вспомнить фамилию. И все чаще на этих приемах на глаза ему попадалась она.

Наблюдать за ней приходилось украдкой. Обмениваться короткими фразами и тут же, делая вид, что его кто-то зовет, отходить.
У матери всё время появлялось такое встревоженное выражение на лице, когда она замечала их вместе. Она словно оберегала её от него. Но это было совершенно излишне, потому что он и сам прекрасно всё понимал.
Да и как было не понять? Ведь сколько раз матушка повторяла: в свете важно знать свое место, и не пытаться садиться не на свой стул. Существуют поступки, которые общество никогда не одобрит!

- Я имею в виду, например, как если бы ты взялся ухаживать за дочками Вестморленда. Вот это была бы глупость! - она делала выразительное лицо, и обязательно добавляла:
- Чего, я, конечно, уверена, ты никогда бы сделал.

Обычно он бормотал "разумеется", но это постоянное подчеркивание разницы их положений начинало его раздражать.

Как-то, читая утреннюю газету, она обронила:
- Ты представляешь, пишут, что граф собирается жениться на дочери сквайра. Это такой мезальянс! - она театрально закатила глаза. - Это как, например, если бы ты... - Алисия сделала вид, что подбирает сравнение. - Собирался жениться бы на дочери Вестморленда. Совершенно неслыханно!

Алистер поморщился от досады. И, стараясь, чтоб голос звучал беззаботно, сказал:
- Матушка, вы так часто упоминаете это имя, что я начинаю испытывать к нему интерес.

После этого имя графа не прозвучало в их доме ни разу.

При этом он не понимал - чего она так прицепилась? Он был паинькой, он вообще себе ничего такого не позволял!
Ему даже не удалось с ней ни разу потанцевать. Конечно, не потому что он не стремился. Просто обычно её бальная карточка была заполнена ещё до того, как она входила в бальный зал. Оказавшись пару раз у входа - совершенно случайно! - он наблюдал, как, осаждаемая толпой джентльменов, она растерянно улыбается им и виновато разводит руками. Увы, добавить никого не могу, книжка полна.

Только один, один единственный раз Алистер сделал то, что матушка, возможно, если узнала бы, не одобрила. Он незаметно подобрал платочек, который леди Клеменс нечаянно уронила.
И что, это такое уж преступление? Просто ему неприятно было видеть такую прелестную кружевную вещицу лежащей на пыльном полу. Потом его отвлекли - да, отвлекли! - и поэтому он забыл его ей отдать. А в следующий раз не стал, ведь матушка не одобряла, когда он к ней приближался. В общем, Алистер решил, что вернет его как-нибудь в другой раз, а пока он найдет ему самое надежное место - в деревянной шкатулке в укромном месте его личного письменного стола.

***

А в остальном жизнь шла своим чередом. Алистер научился танцевать вальс - после того приема у Стерлингтонов матушка настояла. Купил, с помощью Риверса, породистого коня и по утрам постепенно его объезжал. Посещал, один или с матушкой, приёмы и балы. При этом он не бросал и свой бизнес, стараясь появляться в конторе хотя бы один раз в два-три дня.

В одно из таких посещений он застал Боба с газетой.
- Хех! - с удовольствием хмыкнул тот. - Автоматоны! Ты видел?

Обойдя стол, Алистер уставился на объявление, на которое Боб ему указал.

Уникальный пишущий мальчик!
И другие автоматоны.
Всего 1 шиллинг!

Газета утверждала, что это зрелище они никогда не забудут. И друзья решили проверить.

...

Г.Уилтшир, граф Кавендиш:

Он не собирался больше о ней думать.

Это решение было принято им ещё в ту же ночь — спокойно, почти с облегчением, как обычно и принимаются решения, которые ни к чему не обязывают. Происшествие в Воксхолле легко укладывалось в удобную категорию: недоразумение, приправленное излишней осторожностью, или даже щепетильностью. Разумеется, с её стороны — с его же не было ничего предосудительного.
Вопрос можно было считать закрытым.
Если бы только он действительно закрывался.

Мысль возвращалась с упрямством, достойным лучшего применения. И, что особенно досадно, не к самому обвинению — оно-то как раз выглядело слишком поспешным, чтобы всерьёз его разбирать, — а к тому мгновению перед ним. К взгляду. Не испуганному — нет, страх был бы хотя бы понятен, — а напряжённому, будто она заранее ожидала от него чего-то, что затем с готовностью приписала ему же.
Удобный приём. Он бы, пожалуй, даже оценил его, не случись это с ним.

Раздражало, впрочем, не это.
В последующие дни он с завидным постоянством возвращался к этой нелепой беседе, переставляя слова, выверяя интонации, словно от этого зависело нечто большее, чем задетое самолюбие. Попытка, надо признать, столь же бесполезная, сколь и настойчивая.
Он объяснял это себе принципом. Нелюбовью к небрежно оборванным знакомствам. Привычкой доводить разговор до логического конца.
Объяснение выглядело безупречно. И потому вызывало подозрение.
К концу первой недели оно уже не выдерживало проверки. Ко второй стало окончательно ясно: дело не ограничивается ни принципами, ни неудачной сценой.

Сама мисс Ярвуд — со своей внезапной резкостью, с этим странным несоответствием между безупречной внешней сдержанностью и почти резким отказом — оказалась куда менее однозначной, чем он предпочёл бы. И, что ещё неприятнее, куда более интересной.
Разумеется, не в том смысле, который так охотно приписывают подобным случаям. Иллюзий он не питал. Но было в ней нечто, не поддающееся быстрому разбору и, следовательно, не позволяющее с чистой совестью вычеркнуть её из мыслей.

Он поймал себя на мысли, что хотел бы… Впрочем, нет. Это уже было бы излишним.
Он не искал встречи. Хотя и не мог с уверенностью сказать, что стал бы её избегать.

Тем не менее, утро застало его в месте, не имевшем к этим размышлениям никакого отношения.
Выставка автоматонов, о которой уже несколько дней говорили с той степенью оживления, какая обычно сопровождает всякую новинку, оказалась достаточно удобным поводом отвлечься от более бесполезных мыслей. Обещания «чудес механики» редко оправдывались полностью, но почти всегда обеспечивали занятное зрелище — а этого было достаточно.

В зале уже собралась публика. Разговоры, приглушённые, но не затихающие ни на мгновение, смешивались с ровным, почти незаметным шорохом работающих механизмов. Свет отражался в стекле витрин, в полированных металлических деталях, придавая всему происходящему лёгкий оттенок искусственности, который в данном случае, по-видимому, считался частью замысла.
Грегори задержался у одной из фигур — механической куклы, аккуратно выводившей пером заранее заданный текст. Движения её были точны, почти безупречны, и оттого особенно лишены всякой живости. Иллюзия сохранялась ровно до тех пор, пока взгляд не начинал следить за повторяющимся ритмом.
Предсказуемость, доведённая до совершенства. В этом, по крайней мере, не было риска быть неправильно понятым.
Он перевёл взгляд на другую конструкцию, где сложный набор шестерёнок приводил в движение фигуру музыканта, воспроизводившего одну и ту же мелодию с неизменной аккуратностью.
Безошибочно.
И потому — безупречно скучно.
Он позволил себе едва заметную усмешку и остался на месте дольше, чем того требовало простое любопытство, наблюдая за тем, как механика с завидной точностью имитирует то, что в живом исполнении редко поддаётся повторению.

...

графиня Бристоль:

Графиня чувствовала себя ужасно... Ужасно древней, ужасно несчастной, ужасно уставшей...
От младшей Ярвуд у неё болела голова, от старшей - сердце. В свои 60 леди Мари узнала где оно находится.

После маскарада во взгляде мисс Крессиды ей виделись больше печального. Причину графиня не знала, но могла догадываться...
Когда она попала в комнату мисс, увидела букет фиалок и от Мэри узнала, что их принёс тот же посыльный что и чудовище, стоящее в её будуаре, леди вообще опечалилась. Чувство вины терзало её так же как бессонница.
Неужели она переборщила с беседами о репутации!? Может стоило намекнуть, что риск - благородное дело..
Но уверенность, которую давали ей её возраст и опыт дарили графине Бристоль надежду на победу. Ведь . если это Судьба, то шанс всегда появится. Может этим шансом смогут распорядиться правильно. И леди перестанет чувствовать себя проигравший. Это для неё было тяжело.
Эх, сегодня снова ныли колени... Ужасное состояние.
А во сне она танцевала вальс с молодым бароном У...
Это было довольно привлекательное и даже соблазнительное сновидений.
Наверное, ей пора исповедаться...

Пусть сегодня смотреть на современные механизмы мисс Ярвуд отправятся без неё.

...

леди Клеманс Кэмерон:

Клеманс решительно не понимала, каким образом механические куклы сумели стать главной темой разговоров последних дней.

— Они что, действительно двигаются сами? — спросила она в экипаже, по дороге на выставку. — Или всё же на нитях, как марионетки? Ну не может же быть, чтобы кукла действовала совсем без человека.

— Именно в этом и заключается их особенность, — леди Вестморленд была столь же заинтригована, хоть и не так возбуждена, как её дочь. — Вот и посмотрим, надеюсь, это зрелище в самом деле того стоит, как все говорят.

— Тогда это даже будет обидно, — вздохнула Клеманс. — Что этого не увидит Мерси. Мама, она точно не вернётся сюда? Папа же писал, что её здоровье значительно улучшилось.

— К счастью, да, доктор Харрингтон оказался прав, и здоровью Мерседес больше ничего не угрожает. Но возвращаться в Лондон для неё ещё рано. Возможно, к следующему Сезону, когда она достаточно окрепнет.

— Я так по ней скучаю. Без неё так тихо, никто не спорит со мной.

Леди Вестморленд бросила на неё взгляд, в котором угадывалась снисходительная улыбка, и, кажется, хотела что-то сказать, но передумала. Экипаж как раз остановился, и разговор прервался сам собой.

Клеманс легко спрыгнула на мостовую и сразу же огляделась, с куда большим интересом рассматривая публику, чем само здание.

— Вот это уже выглядит многообещающе, — заметила она вполголоса. — Если половина из них пришла за чудесами, а вторая — посмотреть на первых, утро обещает быть занятным.

Внутри оказалось шумнее, чем она ожидала. Люди переходили от витрины к витрине с таким видом, будто боялись что-то пропустить, и Клеманс невольно замедлила шаг, чтобы не оказаться втянутой в эту серьёзность слишком быстро.

— Мы ведь не обязаны восхищаться всем подряд? — уточнила она у матушки, чуть наклоняясь к ней.
— Совсем не обязаны, — последовал ответ.
— Отлично. Тогда я, пожалуй, начну с того, что выберу что-нибудь действительно достойное.

Она остановилась у витрины с механическим павлином.

Птица выглядела настолько нарядной, что на мгновение Клеманс даже забыла, что перед ней всего лишь механизм. Когда же тот ожил и павлин медленно расправил хвост, усыпанный камнями, она невольно улыбнулась.

— Вот это я понимаю… — тихо сказала она. — И, по крайней мере, не делает вид, будто скромнее, чем есть.

Павлин, не смущаясь, продолжал своё представление.

Клеманс чуть наклонилась вперёд, наблюдая за тем, как свет играет в камнях.

Она выпрямилась, всё ещё улыбаясь, и на секунду отвлеклась, позволяя взгляду скользнуть по залу.

Люди, механизмы, блеск, разговоры — всё это смешивалось в одно занятное, немного чрезмерное зрелище. В подобных местах всегда происходило что-нибудь интересное — стоило лишь немного подождать.

...

мисс Крессида Ярвуд:

Очередные недели в Лондоне прошли всё в том же ритме неторопливой спешки. Нужно было попасть во все места, что леди Бристоль считала полезным, и всенепременно произвести приятное впечатление. Иногда Крессида начинала по скучать по её прежнему образу жизни, размеренно-деревенскому. Хотя и понимала, что, вернувшись, будет скучать и по лондонской насыщенной полноте жизни. Всё-таки здесь было столько невероятно интересного, от рынков с таким огромным выбором цветов или птицам, каких априори не может случиться в Стаффордшире, до художественных галерей и разнообразных тематических выставок, театральных представлений, прекрасных ухоженных городских садов... Даже уставая от избытка впечатлений, старшая Ярвуд старалась этим наслаждаться и сохранять в памяти на тот случай, если ей больше не доведётся побывать в Лондоне.

В этот солнечный майский день обе мисс Ярвуд, в сопровождении компаньонки графини, посещали выставку автоматонов, потрясающих механических вещиц. Разумеется, столь модное место привлекало большое число желающих, поэтому в залах было многолюдно и шумно - механизмы запускали, те пели, играли, звенели, стучали и, смешиваясь, издавали настоящую какофонию несогласованных звуков.

Дам сопровождал встретившийся им уже здесь барон Виртон, в последнее время проявлявший повышенный интерес к младшей мисс Ярвуд. Бывавший ранее на выставке, барон с видом знатока водил дам по залу. Лорд всё время старался повести их дальше, к новым экспонатам, а девушки то и дело задерживались у особо привлекавших их вещиц. И, нужно признать, привлекало их внимание практически всё, но особенно - милые дамскому взгляду не только затейливые, но и красивые механизмы. Цветы ли, птицы ли, очаровательные движущиеся куклы, одетые как маленькие леди - словом, всё прекрасное. Девушки задерживались, разглядывая эти вещицы, отставали не только от барона Виртона и их компаньонки, но и друг от друга, если одну из них ещё интересовало прежнее, а вторую влекло новое.

Перед одним из предметов впереди, до которого их маленькая, порой разрозненная компания, ещё не дошла, Крессида заметила графа Кавендиша. И уже привычно испытала неловкость. Это чувство при виде Кавендиша не оставляло её с той памятной встречи в Воксхолл-гарденс. Лондон, при всей его величине и многолюдности, оказался достаточно маленьким местом, в котором все то и дело пересекались друг с другом. Поэтому неизбежно Крессида видела графа на балах, приёмах, в Гайд-парке и прочих популярных местах. Обменивались вежливыми фразами, если доводилось оказаться лицом к лицу, но - ничего более. А неловкость накатывала... Всё же Крессида понимала, что её поведение там, в Воксхолле, не было безупречным и, возможно, даже было и неуместным. Более того, в том, немного разнузданном месте, имелась традиция позволять себе больше, и граф мог ожидать от неё соответствия этому негласному разрешению. Только вот она - не могла. Разве что ей и следовало повести себя по-другому, чтобы прийти к тому же результату. В остальном же она просто сохранила верность себе самой. Подойти и извиниться, разумеется, она тоже не могла: не за смысл поступка, но за его стиль. Выкинуть же из головы и оставить позади - не получалось. Оставалось делать неизменно вежливый, спокойный, полный чувства собственного достоинства вид.

- Мне кажется, это поёт канарейка, - предположила Миллисент, вместе с которой они в очередной раз отстав, надолго замерли перед пасторальной сценкой, в которой на дереве издавала трели какая-то мелкая, невидимая глазу птичка, выдёргивая сестру из её невесёлых размышлений.
- А мне это больше кажется похожим на соловья, - с сомнением резюмировала Крессида.
Девушки вслушивались в пение, которое было похожим на ту и другую птицу, но из-за того, что источник звука прятался в листве, определить вид птицы по оперению не получалось.

...

Г.Уилтшир, граф Кавендиш:

Грегори заметил их чуть раньше, чем позволил себе это признать. Обе мисс Ярвуд рассматривали экспонаты совсем неподалёку от него. Грегори пробежался глазами по окружающим в поисках миледи, раз, другой, но графини не было видно. Неужели она отпустила своих подопечных гулять в одиночестве? Быть не может. Хотя... Его взгляд на мгновение задержался на знакомом силуэте и затем вернулся к механической фигуре, словно требуя от себя той же беспристрастности, что и прежде.

Во имя собственного же спокойствия благоразумнее было бы придерживаться принятых заранее решений. Эта мысль возникла с привычной ясностью — и, как это нередко бывает, не оказала никакого практического воздействия. Единственной данью благоразумию оказалась лишь короткая пауза, почти не отличимая от задумчивости, после которой он сместился на несколько шагов, остановившись у соседнего экспоната.

Пасторальная сценка перед ними жила своей жизнью: скрытая в листве механическая птица выводила трели с завидным усердием, не заботясь о том, насколько убедительно это звучит.

— Любопытно, — произнёс он, не оборачиваясь, — как уверенно можно имитировать то, что трудно воспроизвести по-настоящему. — Он на мгновение прислушался, будто и в самом деле пытаясь определить источник звука. — Впрочем, я не уверен, что это канарейка.

Короткая пауза. Сохранять спокойствие в непосредственной близости от неё оказалось сложнее, чем ему казалось. Он всё же позволил себе перевести взгляд — не сразу, не резко, а так, словно это было естественным продолжением наблюдения.

— Не ожидал встретить вас здесь, — произнёс он уже спокойнее. Лёгкий, почти незаметный оттенок усмешки скользнул в голосе. — Похоже, у нас с вами схожие представления о том, чем стоит занять утро.

...

мисс Крессида Ярвуд:

- Лорд Кавендиш, - обе мисс Ярвуд присели в коротких реверансах.
- Но если не канарейка, то что за птица это могла бы быть? - вступила Миллисент в беседу, бросая короткий взгляд на сестру, и заинтересованный - на графа.
Крессида тоже повела головой, переводя спокойный, внимательный взгляд на Кавендиша. Как бы то ни было, она не собиралась позволять себе смущаться или стыдливо опускать глаза. Наедине с собой - возможно. На людях - ни в коем случае.
- Раве мы могли пропустить столь интересное зрелище? - Крессида легко повела плечом. - Леди Бристоль заботится, чтобы мы увидели всё самое достойное.
Она слегка улыбнулась, и добавила с ноткой иронии, оглядывая зал:
- Похоже, что у половины Лондонского общества схожие представления о достойных зрелищах этим утром.

Миллисент рядом предпочла скромно промолчать, с вежливым интересом поглядывая на собеседников, но в глубине серых глаз горела искорка жгучего любопытства.

...

Г.Уилтшир, граф Кавендиш:

— Боюсь, я не обладаю достаточными познаниями в орнитологии, чтобы дать уверенный ответ, — заметил он с лёгкой усмешкой. — Однако, если судить по настойчивости, с которой она повторяет одну и ту же трель, я бы скорее поставил на соловья.

Он на мгновение позволил взгляду скользнуть по фигурке птицы, а затем перевёл его на мисс Ярвуд — спокойно, уже не избегая прямого внимания.

— Впрочем, в данном случае это, вероятно, не имеет большого значения. Механизм убедителен до тех пор, пока не начинаешь прислушиваться к нему слишком внимательно.



Он секунду помолчал.

— И вы совершенно правы, — добавил он, возвращаясь к её словам. — Подобные зрелища редко обходятся без значительного числа ценителей.

Лёгкий оттенок иронии скользнул в голосе:

— Вопрос лишь в том, что именно каждый из них приходит сюда увидеть.

Он позволил себе чуть повернуть голову в её сторону, взгляд на мгновение задержался — ровно настолько, чтобы обозначить внимание, и затем снова вернулся к сценке.

— Хотя, должен признать, некоторые из представленных здесь вещей определённо заслуживают интереса.

...

мисс Дафна Кросслин:

Городской дом виконта Нортона на Гросвенор-сквер
Две недели спустя

Запись двухнедельной давности из дневника мисс Кросслин

Вечер, который невозможно обойти молчанием.
Воксхолл сиял огнями, плыл в музыке и том особенном, чуть хмельном беспорядке, что всегда сопутствует маскарадам, словно даруя людям краткую милость – забыть, кем они обязаны быть. Октавия, разумеется, не пропустила ни одного зрелища. Особенно запомнилось представление с дымом: из белесых клубов с театральным усердием восстал призрак, будто всерьез рассчитывал убедить публику в своем существовании.
Она испугалась. И, что забавнее всего, была этим восхищена.
Леди Абернети, напротив, сочла своим долгом немедленно проверить крепость собственного здоровья и потребовала нюхательную соль с таким величественным видом, словно все силы ада ополчились лично против нее. Позже Октавия клялась, что испугалась не столько призрака, сколько за тетушку, – и в этих словах, пожалуй, было больше правды, чем в самом представлении.
Мы покинули сады вскоре после того случая.
Я помню, как оглянулась – всего на одно короткое мгновение.
Он стоял в круге света, уже без малейшей тени той близости, что еще несколько минут назад соединяла нас. Спокойный, сдержанный, безупречно вписанный в окружающий мир, будто ничего и не произошло. Лишь взгляд – слишком прямой, слишком ясный – выдавал обратное.
Он не приблизился.
И не отступил.
И, быть может, именно это молчаливое упорство оказалось самым красноречивым.
Я не уверена, что сумею достойно описать тот миг… и все же не могу не попытаться.
Поцелуй.
Слово звучит слишком просто, почти невесомо для того, что случилось. В нем не было ни торопливости, ни дерзости, ни той пылкой страсти, которой так любят придавать значение в романах. Он был краток. Сдержан. И оттого – необратимо окончателен.
Я не была к нему готова.
И, что хуже всего, – не пожелала уклониться.
Это обстоятельство, признаться, требует отдельного и весьма строгого осмысления.
Его слова, произнесенные после, – еще более.
Он намерен просить моей руки.
Я записываю это здесь, чтобы не позволить себе придать услышанному больше веса, чем оно заслуживает. Хотя боюсь, что в данном случае преуменьшение окажется столь же ошибочным, как и преувеличение.
Он не сомневается.
И не скрывает этого.
Что же до меня…
Я не отказала.
Но и не дала ответа.
И, если быть честной хотя бы на этих страницах, – вовсе не потому, что не знаю своего сердца.
Скорее потому, что знаю его слишком хорошо, чтобы довериться ему безоговорочно.
Он сказал, что даст мне время.
Любопытно, понимает ли он, что именно время способно изменить все.
И все же – я жду.
Не его повторных слов.
А подтверждения, что его уверенность – не вспышка мгновения, а свойство его натуры.
И, быть может, еще одного ответа… который, в сущности, он уже дал.

Дафна сидела в малой гостиной, держа на коленях раскрытую книгу, которую давно не читала. Страница перевернулась сама собой, подхваченная сквозняком, – мысли ее витали далеко.
За эти две недели она успела пережить и надежду, и страх, и то тихое, почти болезненное ожидание, что не отпускает ни днем, ни ночью.
Он сдержал слово. Уже на следующий день после маскарада нанес официальный визит – безупречный по форме. Лорд Нортон принял его в кабинете, и разговор, как позже пересказывала леди Абернети, был «весьма обнадеживающим». Отец Дафны не возражал. «Человек серьезный. Состояние в порядке. Репутация безупречна», – коротко заметил он за ужином, и в его голосе не было ни радости, ни тревоги – лишь сухое, деловое одобрение.
С тех пор барон бывал у них еще несколько раз. Его визиты стали частью установленного порядка – столь же естественной, как утренний чай или вечерние разговоры в гостиной. Всегда в строгих рамках приличий. Они беседовали о погоде, о книгах, о последних новостях из газет. Ни слова о том, что произошло в тени аллеи. Ни слова о письме. Ни слова о поцелуе. Он не спешил возвращаться к сказанному в Воксхолле, словно оставляя те мгновения там, вне слов, вне объяснений. Но и не отступал.
Дафна научилась держать лицо. Она смотрела на него спокойно, ровно, с той вежливой отстраненностью, которая не давала повода для лишних догадок. Но каждый раз, когда он входил в гостиную, сердце ее пропускало удар. Она ловила себя на том, что не слышит смысла его слов – только голос, низкий, с легкой хрипотцой. Заставляла себя отвечать, улыбаться, поправлять кружево на рукаве. И в этих привычных, светских жестах, возможно, он замечал то, чего не замечали другие.
Между ними оставалось едва уловимое, но постоянное напряжение, не принадлежащее ни одному из разговоров. Оно жило в мелочах: в том, как ее взгляд задерживался на нем на долю секунды дольше, чем позволяли приличия, – и как она тотчас отводила глаза, будто стыдясь собственной слабости. В том, как ее голос невольно становился тише, когда она обращалась именно к нему. В том, как она, слушая его, на мгновение забывала обо всем остальном – и возвращалась к беседе с безупречной ясностью, словно ничего не произошло. И в том, что она ни разу не попыталась избежать его общества.
Он видел это. Не в словах – в паузах, в коротких сбоях ее безупречного равновесия. Дафна не позволяла себе больше. Но и меньше – уже не могла.
Однажды, прощаясь, она протянула ему руку – как полагалось, лишь кончиками пальцев. Он задержал ее ладонь на мгновение дольше, чем требовал этикет. Она подняла глаза. Он смотрел на нее. Не на шляпку, не на платье – на нее. В этом прямом, спокойном взгляде было что-то, от чего перехватило дыхание. Она не отвела глаз. Но внутри все дрожало.
Она знала: он видит. Не маску – ее саму. Видит, как она напрягается, когда он рядом, как пальцы чуть крепче сжимают веер, как она дышит – слишком ровно, слишком старательно, чтобы это выглядело естественно. И это знание было одновременно мучительным и сладким.
Виконт Нортон, между тем, пребывал в том редком для него расположении духа, которое можно было назвать почти удовлетворенным. Сезон складывался удачно: младшая дочь обручилась без малейших затруднений, как и следовало ожидать. Старшая же – та самая, что прежде внушала ему серьезные опасения своим независимым характером и остротой суждений, – наконец стояла на пороге столь же благополучного будущего. Он не говорил об этом вслух. Но в его взгляде, в редких замечаниях за столом, в том, как он теперь обращался к Дафне, появилось сдержанное одобрение, которого прежде она почти не удостаивалась.
Иногда, оставаясь одна, Дафна вспоминала не столько сам поцелуй, сколько мгновение перед ним – его близость, его спокойную уверенность, ту глубокую тишину, в которой не было ни сомнений, ни колебаний. И в этих воспоминаниях было нечто странно тревожащее – не потому, что она их боялась, а потому, что больше не пыталась от них избавиться.
– Ты опять не читаешь, – заметила Октавия, отрываясь от вышивки.
– Читаю, – ответила Дафна, закрывая книгу. – Видишь? Страницы перелистываются.
– Ты смотришь в одну точку уже четверть часа, – не сдавалась сестра. – И даже не моргаешь. Это пугает.
– Не выдумывай, – улыбнулась Дафна. – Просто устали глаза.

Дафна заметила экипаж, подъехавший к дому, и, не спеша, вышла навстречу барону Уортону. Его присутствие сразу обозначило тон дня: уверенность в каждом движении, внимательность, с которой он смотрел на нее, словно читая даже самые осторожные мысли. Его взгляд скользнул по ней, уверенный, прямой, но мягкий, дающий понять, что он видит не только манеры и фасад, но и скрытое сердце.

...

Райан Уортон, б-н Уортон:

Дом всё ещё был тихим, как бывает ранним утром. Я сидел в малой столовой за завтраком. Газеты лежали раскрытыми, но я только бегло посмотрел на них – не было ни важных новостей, ни происшествий. Я налил себе кофе и на мгновение задержался, прежде чем сделать первый глоток.

Наутро после маскарада в Воксхолле, я нанёс визит лорду Нортону. Визит прошёл так, как и ожидалось: прямо и без лишних разговоров. Нужное было сказано, остальное – понятно без слов. Сроки назначили, с учётом пожелания мисс Дафны.

Объявление о помолвке было опубликовано в газете неделю назад, а завтра родители дадут приём в её честь. Мама была счастлива, отец – доволен, сёстры – несколько раздосадованы. До этого я был удобным вариантом для всех их выходов, а теперь им приходилось делить моё внимание с мисс Дафной.

Я поставил чашку на блюдце, когда услышал лёгкие шаги, и поднял глаза. Фэйт вошла в столовую и поприветствовала, безупречно склонив голову. Сев за стол, она попросила кружечку чая и тост. Свет из утреннего окна ложился на её лицо, подчёркивая спокойствие.
– Надеюсь, – сказала Фэйт, заметив мой взгляд, – сегодня нас ждут не только чудеса техники, но хорошее общество.
– Это зависит от компании, – сказал я спокойно.
Она бросила на меня короткий взгляд.
– В таком случае, – отозвалась она легко, – я полностью спокойна.
Я перевёл взгляд с чашки на неё.
– Ваш выбор собеседников, – сказал я ровно, – стал несколько однообразным.
Фэйт чуть склонила голову, принимая реплику так, как принимала всё, что было сказано без прямого указания.
– Вы полагаете, – произнесла она мягко, – что я склонна повторяться?
– Я полагаю, – ответил я, – что некоторые знакомства начинают выглядеть предсказуемо.
Она вернулась к своему тосту.
– Предсказуемость, милорд, – сказала она чуть тише, – иногда лишь означает, что собеседник стоит того, чтобы его слушать более одного раза.
Я встретил её взгляд.
– В пределах разумного.
– Разумеется, – отозвалась она с лёгкой улыбкой.

Экипаж ждал у дома. Лакей открыл дверцу, и через мгновение колёса застучали по мостовой.
Этот день был спланирован заранее.
У дома лорда Нортона я вышел один. Меня проводили в утреннюю гостиную, где я не дольше нужного ждал леди Абернети и мисс Дафну.
Она появилась без спешки. Те же движения, та же манера держаться, но я видел её иначе. Она не изменилась, это я перестал смотреть поверх.
Я поклонился.
– Леди Абернети. Мисс Кросслин.
– Милорд.
Коротко и ровно. Так, как должно быть.

Они заняли места напротив меня и сестры. Фэйт включилась в разговор первой, легко и естественно вовлекая в разговор обеих дам. Я считал достаточным их слушать.


Музей Кокса. Выставка автоматонов

Экипаж остановился перед музеем Кокса.

Публика была довольно пёстрой: от любопытствующих до тех, кто пришёл оценить не развлечения, а мастерство.
Я вышел первым и обернулся, подавая руку леди Абернети, затем сестре и мисс Кросслин.
– Осторожно.
Когда мисс Дафна ступила на мостовую, я легко коснулся её губ своими, скраденным, почти невидимым движением. Этот трюк удавался мне всё лучше, в том числе благодаря сестре, развлекающей леди Абернети. Хотя, возможно, сама леди дарила нам эту возможность.

Мы вошли внутрь.
Пространство зала было устроено так, чтобы направлять взгляд на витрины, подиумы, механизмы. Всё располагалось не хаотично, а с расчётом. Лёгкий металлический звон, тихое тиканье, приглушённые голоса, сливались в почти единый звук.

Фигуры двигались не живо, но они двигались, и этим привлекали интерес.
Механическая птица поворачивала голову, крошечный музыкант поднимал руки и снова опускал на клавиши клавесина, часы открывали целые сцены, скрытые в корпусе. Всё работало безупречно.
Я остановился у одной из витрин.
Фигура писца – маленькая, одетая по моде – медленно опустила перо и вывела строку. Ровно. Без колебаний.
– Точность, доведённая до предела, – сказал я.

Фэйт склонила голову, рассматривая механизм.
– И всё же, – ответила она, – здесь нет ни ошибки, ни сомнения.

Я коротко посмотрел на мисс Кросслин.
– В этом их главное отличие от людей.

...