Слово джентльмена

Алистер Беннет:

Ни на один его вопрос она так и не ответила, отделавшись кокетливыми улыбками и молчанием, которые должны были, видимо, казаться загадочным.
Ни на один, кроме последнего.


А на это уже не ответил он. Что он мог сказать? Сравнить её желание чего-то скандального с итоговой реакцией на действительно произошедший скандал? А есть ли смысл?
Наверное, - решил он, - молодым леди свойственно быть легкомысленными. Поэтому их так тщательно и охраняют. Не только от других людей, но и от самих себя.

Через несколько мгновений леди Вестморленд подошла к ним сама.



И Алистер порадовался про себя, что сам буквально недавно собирался отвести к ней дочь. Видимо, он начинает чувствовать нужный момент. Наверное, он начинает к правилам Света постепенно привыкать.
Более того - его, видимо, уже начинают считать достойным. Иначе как объяснить предложение, которое последовало от леди Вестморленд?


- Благодарю, - он вежливо поклонился, не говоря ни да, ни нет. И, попрощавшись с обеими леди, пошёл искать друга.

***

- Господи боже, - выдохнул Боб, когда они вышли на улицу. - На этой выставке столько красивых дамочек! Но вот эта первая... она...
Он хмурился, не находя подходящих слов, и Алистер сжалился и помог, стараясь, чтобы голос звучал спокойно:
- Само совершенство?
- Точно!
Боб подозрительно посмотрел на друга и уже хотел что-то сказать, но не стал.

Они молча прошлись немного, думая каждый о своем.
- Я, пожалуй, вернусь в контору, - нарушил через несколько минут молчание Боб. - Ты со мной?
- Нет, я пройдусь.
- Ну бывай.

Они попрощались и Алистер направился в парк. Он шёл быстрым шагом, не замечая ничего вокруг, и размышлял.
О выставке, о леди Клеманс, в целом о высшем свете. Сегодня он как-то особенно остро почувствовал, что он не из их мира. Слова имели совершенно разный вес в этих мирах. В его мире под его слово заключались сделки на крупные суммы. Здесь же слова не стоили ничего. Даже хуже. Они были обещанием, которое легко было обратить вспять. Снежинками, которые в детстве он ловил ладонями и языком - редкое развлечение. Снежинки были такие же красивые как их слова, но они так же быстро растворялись, когда ты хотел на них внимательно посмотреть.

Алистер вспомнил вечер у леди Данмор. Там тоже было сказано множество красивых слов, но по сути за их изяществом была пустота.

Леди Клеманс в совершенстве владела искусством плетения бессмысленных кружев.

Но что она на самом деле думает?
Что чувствует, глядя на него?
Эти вопросы не давали ему покоя.

Он был уверен, что видел в её глазах интерес. Но какого рода? Удовольствие кокетки, которой нравится завлекать поклонников в свои сети? Или все-таки что-то большее?
Что там внутри, за совершенным фасадом? Он решил, что придет на сегодняшний вечер. И попытается это узнать.

***

Гостиная Вестморлендов была оформлена с редким вкусом. Чувствовалось, что здесь всё самое лучшее, но при этом ничего не бросалось в глаза.
Алистер поприветствовал хозяйку дома и отошел поговорить с теми гостями, которых он знал. Леди Клеманс тоже была здесь, но сразу он к ней не подошёл, не желая давать повод сплетникам их обсуждать.

Спустя какое-то время удачный случай представился. Она стояла у окна и была совсем одна. Алистер взял два бокала с лимонадом.
- Леди Клеманс, - неслышно приблизился он и подал ей один из них. - Я подумал, что вы, возможно, захотите пить.

И добавил, чтобы завести разговор:
- Как вам понравилась сегодняшняя выставка? Что запомнилось больше всего?

...

Г.Уилтшир, граф Кавендиш:

Грегори появился в театре раньше назначенного времени — не из нетерпения, а скорее из желания избежать суеты, неизбежной при прибытии публики.

— Кресла чуть ближе к бортику, — негромко произнёс он, не оборачиваясь.

Харрис понял с полуслова.
Новый лакей оказался находкой — не задавал лишних вопросов, выполнял всё в точности и, что особенно ценно, быстро усваивал привычки хозяина. Кресла были переставлены без лишнего шума: два — впереди, так, чтобы открывался лучший вид на сцену; ещё одно — чуть в стороне, но с тем же удобством; и, наконец, последнее — на полшага ближе к центру, чем требовалось для строгой симметрии.
Грегори окинул взглядом результат. Лёгкая, почти незаметная коррекция — и всё стало именно так, как нужно. Он едва успел занять своё место, когда дверь ложи открылась.
Грегори обернулся почти сразу.

— Леди Бристоль, — он склонил голову с безукоризненной учтивостью. — Мисс Ярвуд.



Взгляд его на мгновение задержался на Крессиде — не дольше, чем позволяли приличия, но вполне достаточно, чтобы это не сочли случайностью.
— Я рад, что вы приняли моё приглашение.

Он отступил, освобождая пространство, и жестом предложил дамам пройти вперёд.
— Позвольте… здесь будет удобнее.

Харрис уже оказался рядом, незаметно и своевременно. По лёгкому движению руки он подвёл кресло к самому бортику ложи, затем второе — рядом.
— Лучший вид для вас, — добавил Грегори, обращаясь к графине с тем спокойным вниманием, которое не допускало возражений. — Я бы не стал лишать вас удовольствия видеть сцену во всей полноте.
Леди Бристоль, как и следовало ожидать, заняла предложенное место.



Младшая мисс Ярвуд оказалась рядом с ней — это выглядело естественно и ничем не примечательно.
И только после этого Грегори повернулся к Крессиде.
— Мисс Ярвуд, — произнёс он тише.



Кресло для неё уже стояло чуть позади, но не настолько, чтобы это выглядело намеренно — скорее как следствие ограниченного пространства. И достаточно близко к его собственному.
— Прошу.

Он дождался, пока она сядет, и лишь затем занял своё место рядом. Расстояние между креслами оказалось… минимальным.
Не настолько, чтобы вызвать неудобство. Но достаточно, чтобы не требовалось усилий для того, чтобы сократить его ещё больше.

Грегори откинулся на спинку, на мгновение переводя взгляд на сцену, где уже начинали настраивать оркестр. Его рука легла на край бортика ложи. Слишком близко к её руке. Лёгкое, почти незаметное касание. Слишком незаметное, чтобы быть случайным. Он ждал.
Лёгкий румянец, напряжение. Она не отодвинулась.

Грегори едва заметно усмехнулся — не ей, а скорее самому себе.
— Полагаю, — произнёс он вполголоса, чуть наклоняясь к ней, — на этот раз мне удалось избежать прежних ошибок.
Слова прозвучали достаточно тихо, чтобы их услышала только она.
И всё же расстояние, которое он сократил между ними, оказалось куда более выразительным, чем сама фраза.
Он не сразу отстранился. Позволил себе задержаться. И только затем снова перевёл взгляд на сцену, словно происходящее там представляло для него больший интерес.

В самый разгар недоговорок между Викторией и Алонсо, Грегори опять наклонился к мисс Ярвуд:
— Любопытно, как долго они готовы не замечать очевидного…
Её ответный взгляд был более чем красноречив. Он вернулся к представлению — с едва уловимым удовлетворением.

Время от времени он снова склонялся к ней — то чтобы сделать замечание о происходящем, то будто бы для того, чтобы не повышать голос.
И каждый раз он отмечал её реакцию — уже не испуг, не отстранённость, а нечто иное, куда более тонкое и… обнадёживающее.

Музыка постепенно наполняла зал. Свет становился мягче. А пространство ложи — теснее.
— Боюсь, если бы всё решалось так же быстро, как на сцене, жизнь была бы куда менее… интересной. — Заметил он, когда действие быстро покатилось к финалу. — Хотя должен признать… я бы не стал ждать до третьего акта.

...

леди Клеманс Кэмерон:

Клеманс вздрогнула и обернулась, едва не выдав своё замешательство.
— О… благодарю вас, милорд, — она приняла бокал, чуть смущённо улыбнувшись. — Вы меня напугали.

Она перевела взгляд на стекло, где отражался вечерний сад, и на мгновение задержалась, словно собираясь с мыслями.
— Выставка… — повторила она, чуть тише, словно подбирая слова. — Она была удивительной.

Клеманс на мгновение оживилась, и в голосе снова прозвучала та самая искренняя заинтересованность, с которой она переходила от одного механизма к другому.
— Я не ожидала, что это окажется настолько… настоящим, — призналась она. — Эти фигуры двигаются почти как живые. Это даже немного… волшебно.
Она слегка улыбнулась, вспоминая увиденное.
— Хотя, — добавила она, чуть задумавшись, — всё равно не совсем понятно, как это возможно. Мне казалось, что такие вещи бывают только в сказках…

— Но мне очень понравилось, — сказала она уже проще и честнее. — Я бы с удовольствием посмотрела это ещё раз. Наверное, поэтому мне и не понравился тот скандал, — добавила она, чуть тише. — Он был… слишком реальным.
Она тут же спохватилась, словно сказала больше, чем собиралась, и поспешила улыбнуться — уже легче, привычнее.
— Впрочем, — она чуть наклонила голову, — Мне было приятно, что мы встретились.

На этот раз она посмотрела на него прямо — открыто, но без вызова, просто честно.
— И я боялась, что вы не придёте.
Лёгкая пауза.
— То есть… — она едва заметно смутилась, — мама, конечно, пригласила вас, но у джентльменов всегда так много дел…
Она тихо улыбнулась, опуская взгляд на бокал.
— Я рада, что вы нашли время.

...

Алистер Беннет:

Она чуть вздрогнула, когда он подошёл, но многолетняя привычка не позволила сделать ни одного резкого движения. Алистер и это бы не заметил, если бы так внимательно не наблюдал.
И, по тому, как торопливо она стала рассказывать, он понял, что ей хочется, чтобы он тут с ней задержался. В груди разлилось неожиданное тепло.


Алистер внимательно слушал её, и, когда она сказала эту фразу, невольно улыбнулся. Она так точно передавала его ощущения от светского мира. Как живые! Ну серьезно.



Он слушал её и любовался. Тем, как двигаются её губы, как загораются огоньки в глазах, как легонько поднимается грудь от дыхания.



- Если бы я знал, что это вас обрадует, я бы не колебался, - тихо признался он, глядя ей в глаза. Они были карие, глубокие, обрамленные пушистыми ресницами. Он был бы рад смотреть в них ещё, но слишком долго этого делать было нельзя.

- Леди Клеманс, расскажите мне о себе, - попросил он, отводя взгляд. - Что вы любите?

И, чтобы немного раскрыть тему, начал сам:
- Я вот, например, люблю утро. Раннее-раннее. Когда солнце только встает и в воздухе постепенно тает ночной туман. Мир просыпается и кажется, что перед тобой открываются огромные перспективы. Сделать что-нибудь новое. Создать, изменить. А иногда кажется, что день принесет что-то волшебное.

- И он действительно приносит, - он позволил себе снова посмотреть на неё. - Иногда...

...

леди Клеманс Кэмерон:

Клеманс на мгновение растерялась от его вопроса.
О себе?..
Она заглянула в бокал, словно там можно было найти ответ, и чуть улыбнулась — уже тише, без прежней уверенности.

— Я… — начала она и на секунду замолчала, подбирая слова. — Боюсь, в этом нет ничего особенно интересного, милорд.

Она чуть повела плечом, как будто извиняясь за это.

— Я люблю утро тоже, — добавила она, вспомнив его слова, и в голосе мелькнуло что-то более живое. — Но не такое раннее, как вы. Когда уже светло, но ещё тихо… и в доме все спят.
Клеманс чуть оживилась, сама не замечая этого.

— В это время всё кажется каким-то… спокойным. Как будто можно никуда не спешить.

Она на мгновение задумалась, а потом добавила проще:

— И сад. Я люблю сад. Особенно когда всё цветёт.

Лёгкая пауза. Она подняла на него взгляд — уже мягче, без прежнего смущения, но всё ещё осторожно.

— А ещё… — она чуть улыбнулась, — я люблю слушать, когда рассказывают.
И тут же, словно спохватившись, тихо добавила:

— У вас это хорошо получается.

Она снова опустила взгляд, но уже не так поспешно.
— А вы всегда так рано встаёте? — спросила она, чуть повернувшись к нему. — Или только когда ждёте, что день принесёт что-то… волшебное?

...

мисс Крессида Ярвуд:

Чтож, этого стоило ожидать. Крессида оценила рассадку в ложе, отметила про себя, что буквально ещё днём раньше она бы уже мысленно насторожилась и приняла самый строгий вид. Хотя, конечно же, ещё днём ранее подобного приглашения им бы и не последовало. Сейчас же стоит воспринимать всё как должное, пусть оно вовсе и не отменяло волнения.

- Полагаю, - так же тихо ответила мисс Ярвуд, слегка поворачивая голову к мужчине, - мы все учимся на прежних ошибках.

- Очевидно, пока не додумаются поговорить, - Крессида улыбнулась краешком губ, вновь ведя головой в сторону своего собеседника, но смотря исключительно на сцену.
А это... забавно, находить параллели с собственной жизнью. Даже в таких, казалось бы, совершенно непохожих с жизнью сюжетах. А если ещё и вспомнить наряд Разбойника на маскараде?

Чувствовать же на себе внимание оказалось весьма приятно. Нет, не жадное до зрелищ и любопытное до сплетен внимание общества, когда загорался свет и все изучали всех, это внимание она стойко выдерживала с прямой спиной, гордо поднятой головой и сдержанным спокойствием на лице. Но вот когда гас свет и полумрак зала и лож не позволял любопытствующим детально рассматривать ничего, кроме сцены, всё менялось. Сейчас, когда Крессида точно знала, что всё это - не игра с опасными для неё последствиями, а именно проявление внимания к ней... И, наверное, желание стать немного ближе? Ведь если граф уже почти совсем ей не посторонний, то... так и нужно?
Она ловила взгляды графа, посматривала в ответ, слушала негромкие слова, предназначенные только для неё, и анализировала своё состояние. Темнота ложи смягчала строгость соблюдения правил приличия, знание подоплеки происходящего успокаивало. Осторожные, еле заметные касания вызывали волнение и заставляли биться сердце чаще, и совсем не вызывали опасений. И были приятны и даже... желанны? Может быть, она бы разочаровалась, если их не было? Сколь многое всё же меняет определённость намерений...
А ещё появлялось ощущение маленькой тайны, о которой не знает никто, кроме них двоих.

За всеми этими, более важными для неё событиями, Крессида немного упускала тот сюжет, что происходил на сцене. И во втором акте с некоторым удивлением выслушивала признание Виктории о любви к Дону Фернандо, о чём с растерянностью призналась во время второго перерыва, когда все присутствующие решили обсудить представление.
- Наверное, я моргнула в тот момент, когда чувства Виктории переменились, - пошутила она своему невниманию. - Виктория ведь любила Дона Альфонсо?
- В первом акте любила одного, во-втором - другого.
- ...А замуж выйдет за третьего! - со смешком предположила Миллисент. - За Дона Кэсара!

Сестра вообще на удивление мало вмешивалась в разговоры этим вечером, выбрав роль наблюдателя и наблюдая за сестрой и её поклонником, отмечая прекрасно понятные ей нюансы, и стараясь переговариваться больше с леди Бристоль и не мешать старшей сестре в возникающем романе.
К тому же во время первого перерыва к ним заходил барон Виртон, забавно возмущающийся, что Уилтшир единолично захватил внимание сразу трёх прекрасных дам. Миллисент нескромно подозревала, что барон хотел увидеть своими глазами, кому именно оказывает внимание граф Кавендиш. Младшая Ярвуд лукаво улыбалась, но не кокетничала сверх меры, давая барону возможность немного забеспокоиться и, быть может, определиться? Конечно, лорд Виртон был са-а-амую чуточку скучен и не слишком прозорлив, но после выставки Крессида напомнила ей об их родителям. Матушка была лёгкой, как птичка, а отец - спокоен и всегда сосредоточен, они уравновешивали друг друга и их союз был успешен. Это побудило Миллисент задуматься и по возможности повнимательнее присмотреться к своему поклоннику, оценить, так ли уж неподходящ его характер?

- Ну что вы, милорд, - запротивилась она. - Ожидание полезно. Оно помогает разобраться в себе. И в других. Иногда нам это крайне необходимо.

Ей всё-таки и не хотелось бы, чтобы граф спешил. Помимо того, что ей самой требовалось время для совершающихся перемен, в растянутых, не мгновенно свершающихся событиях, действительно имелась своя прелесть.

...

Майкл Оукс, виконт Риверс:

Виконт почти растворился в полутени ложи. Его взгляд не отпускал мисс Фэйт надолго, поэтому изменение он заметил сразу. Она слегка расслабила плечи, изгиб шеи стал беззащитным, и это маленькое движение было похоже на осторожное доверие. Её дыхание стало немного глубже, а линия глаз – мягче. Играет. Он был в этом почти уверен. В семействе Уортонов одни политики и ни один не сдавался, не использовав до конца все аргументы. Пусть так, это не умаляло удовольствия наблюдать за ней и понимать, что она способна управлять ситуацией так же искусно, как он сам.

Он медленно провёл взглядом по её рукам, по мягкому овалу щеки, коснулся взглядом мягкой пряди у виска, слегка задев ресницы, когда она повернула голову. Его внимание задержалось на её губах дольше, чем дозволяют светские рамки, и в этот момент театр отошёл на задний план: существовала только она – её дыхание, её внимание, её контроль над собственной – или его? – границей. Вдоль позвоночника пробежала лёгкая дрожь. Не раздражение, а смесь желания и уважения. Им не будет скучно вместе. В этом он не сомневался. Вкус предвкушения борьбы и капитуляции, в которой каждый ход - вызов, а каждая пауза – обещание, горячили его кровь сильнее, чем он ожидал. Дебютантки как правило скучны, но среди Уортонов нет дилетантов. Он улыбнулся, представив, как сделает ей предложение, а она ответит «нет», лишь для того, чтобы игра продолжилась. Или ответит «да»... и игра всё равно продолжится, но с дополнительными преимуществами для обоих. Он сдвинулся, меняя позу.

Любопытно. Чертовски любопытно. Он больше не улыбался, думая о преимуществах женитьбы на мисс Уортон. Осталось выбрать момент для следующего шага. Теперь он знал, что готов к нему и предвкушал последствия.

Сцена опустела – зал ожил. Шелест платьев, голоса, движение – всё возвращалось на свои места. Виконт поднялся вместе с остальными. Он стоял прямо за мисс Фэйт. Достаточно близко, чтобы не привлекать внимания, и для того, чтобы его не услышал никто, кроме неё.
Подавшись вперёд, он произнёс тихо, почти у самого её уха:

– Полагаю, теперь мы можем позволить себе выводы. – Маленькая пауза. – Было бы жаль, если бы вы медлили с ответом.

Он выпрямился, как будто это не было продолжением их разговора.

...

мисс Дафна Кросслин:

Королевский театр.

Дафна медленно опустилась в глубокое бархатное кресло ложи, и мир вокруг нее тотчас отступил, оставив лишь золотистое сияние сцены. Высокие своды замка Андалусии поднимались в полумраке, точно древние стражи, резные балюстрады мерцали под закатным светом, проникавшим сквозь витражные окна, а стены, покрытые витиеватой резьбой, словно шептали о тайнах давно минувших дней.

Ее взгляд сразу же отыскал Дон Фернандо. Он стоял на сцене – будто сама судьба облеклась в черный бархат и серебро. Каждое его движение было выверено до совершенства, каждое слово падало тяжелым, звонким ударом, и Дафна невольно задержала дыхание, чувствуя, как внутри нее что-то сжимается в тугой, трепетный узел.
Потом на сцену вышла Виктория – легкая, точно лунный луч, скользнувший по воде. Она склонила голову с безупречной грацией, в которой достоинство нежно переплеталось с хрупкой женственностью, и Дафна поймала себя на том, что улыбается уголком губ. Следом появился Педрилло – с лукавой искрой в глазах и едва уловимой, почти озорной усмешкой. Он был живой шпилькой в этом строгом, величественном мире, и каждый раз, когда публика взрывалась смехом, в груди у Дафны разливалось теплое, тайное удовольствие. Он умел оживить даже самую чопорную интригу, не разрушая ее, а лишь добавляя ей дыхания и трепета.
Пальцы Дафны невольно сжались на резном подлокотнике кресла. Сердце забилось чаще, когда на сцене начали закручиваться нити обмана и недомолвок. Каждый взгляд, каждая полуулыбка, каждое едва заметное колебание голоса заставляли ее размышлять: где здесь долг, а где – жгучее, почти запретное желание? Кто прячется за маской, а кто наконец позволяет себе быть настоящим?

Краем глаза, стараясь, чтобы движение выглядело совершенно случайным, Дафна следила за Октавией. Сестра сидела рядом с леди Абернети, лицо ее было обращено к сцене и освещено мягким, трепещущим светом люстр. Ни тени скуки, ни притворства. Глаза Ви блестели, как у ребенка, впервые увидевшего чудо, губы приоткрылись в немом восхищении. Она верила. Верила искренне, всем сердцем – в то, что маски непременно спадут, ложь рассеется, а любовь восторжествует.
Дафна почувствовала острый, почти болезненный укол – не зависти к сестре, нет. Это была зависть к той редкой способности отдаваться иллюзии без остатка, без язвительного внутреннего анализа, без тихого смеха над театральными условностями. Ви просто смотрела и верила. И в этой безоглядной вере, возможно, таилась своя, недоступная Дафне мудрость.

Она снова перевела взгляд на сцену. Действие теперь текло единым, неостановимым потоком. Недоразумения уже не казались случайными, реплики звучали почти неизбежно. Граница между игрой и правдой истончилась до призрачной нити, и Дафна уже не могла отделить одно от другого – потому что все происходящее слишком болезненно точно ложилось на ее собственную жизнь.
Герои ошибались – уверенно, почти гордо.
Любили – не вовремя.
Понимали – слишком поздно.
И все же в конце концов приходили туда, где их уже ждали ответы.

Она ощущала барона Уортона рядом. Его присутствие было почти осязаемым: теплое дыхание, неподвижность, в которой таилась напряженная, почти звериная внимательность. Следит ли он за сценой… или за ней? Дафна не знала. И не смела повернуть голову, чтобы проверить.

На сцене уже объявляли о свадьбах – торжественно, пышно, слишком кстати. В театре все всегда случалось вовремя. В жизни же… в жизни приходилось ждать. Или действовать. Или молчать, когда внутри все кричало.

Ее пальцы лежали спокойно на бархате кресла, почти безжизненно.
И вдруг – легкое, едва уловимое касание. Теплые мужские пальцы коснулись ее руки, облаченной в шелк перчатки.
Дафна не повернула головы. Не отдернула ладонь. Только замерла, и в этой замершей секунде, слишком долгой для случайности, позволила ему почувствовать, что она все поняла. Ее пальцы дрогнули – едва заметно, словно собираясь ответить, но не посмели. Она оставила их неподвижными. Дыхание перехватило, в груди разлилось жаркое, сладкое волнение, от которого сладко заныло под ребрами.
Он убрал руку.
Исчезновение тепла было почти болезненным.

Сюжет стремительно несся к развязке, будто боялся задержаться хоть на мгновение дольше положенного. Маски падали. Тайны раскрывались. Люди узнавали друг друга – не тогда, когда могли, а тогда, когда уже не могли иначе.
Дафна почувствовала, как эта правда кольнула ее прямо в сердце. Слишком знакомо. Слишком близко.
На одно короткое мгновение она позволила себе отвести взгляд – не в зал, а чуть в сторону, где сидел лорд Уортон.
И тут же вернула его обратно. Смотреть на него сейчас означало признаться в слишком многом.
Музыка взмыла вверх, голоса сплелись в финальном, торжествующем аккорде. Все стало ясным. Правильным. Счастливым.
Слишком легко.
Дафна чуть приподняла подбородок, словно защищаясь от этой сладкой, обманчивой гармонии. В ее глазах не было разочарования – лишь тихое, холодноватое понимание.
Так не бывает.
Но это не мешало ей… отчаянно хотеть, чтобы было.

Рядом он наклонился ближе. Она почувствовала это не глазами – кожей, дыханием, тем самым внутренним трепетом, который возникает раньше, чем разум успевает дать ему имя.

Дафна не ответила сразу.
Она позволила словам опуститься в нее, пройти сквозь грудь, как проходит музыка, прежде чем обрести смысл. Он видел ту же фальшь. И не боялся назвать ее вслух.
Только потом она чуть повернула голову – ровно настолько, чтобы его голос перестал быть просто звуком и стал прикосновением.
– Вы правы, милорд, – ответила она негромко, без спешки, и в ее тоне скользнула легкая, почти грустная ирония. – Именно поэтому театр так убедителен. Он дарит нам тот порядок, которого в жизни так часто не хватает. Но, возможно, именно в этом и заключается его главная ложь… Или, напротив, единственная правда: мы сами выбираем, чему аплодировать, а мимо чего пройти, не оборачиваясь.

Аплодисменты грянули внезапно, точно гром. Зал вспомнил о своей роли.
Ее ладони сошлись мягко, почти беззвучно.
Она наконец позволила себе посмотреть на него – коротко, украдкой, но уже без притворства. И улыбнулась. Не той светской, холодной улыбкой, которую ждал от нее весь зал.
А той, что берегла только для него.
Той, в которой пряталось все, что она не смела сказать вслух.

...

Алистер Беннет:

В первый момент Клеманс растерялась, а потом начала говорить. Сначала неуверенно, а дальше всё с большим чувством.



На лице у неё то и дело мелькала мечтательная улыбка, и, глядя на неё, Алистер тоже улыбался.
Ему было приятно, что, кажется, ей удалось почувствовать себя не просто "живым механизмом", двигающимся по заданной траектории, а по-настоящему живой. Понять, что внутри неё есть что-то, что не подвластно светским правилам и на что никто не может повлиять.


- Я рад, что вам нравится, - искренне признался он.


Он не готов был к подобному вопросу. В принципе не готов, что она будет что-то спрашивать о нём, а тем более о таком, что разбудило воспоминания о его "прошлой" жизни. Он далеко не всегда рано вставал. Иногда приходилось работать в ночь, в ночь больше платили. И тогда утро заставало его по пути к дому, уставшего и завидовавшего тем, для кого этот день только начинается.
Вот только может ли он рассказать всё это ей? Алистер пока не был уверен.

Сообразив, что молчит слишком долго, он откашлялся и быстро сказал:
- Нет, я не всегда рано встаю, леди Клеманс. И день, увы, не всегда приносит что-то волшебное.

И разговаривают они уже слишком долго вдвоем, - понял он вдруг.
Хотя на домашних приемах правила были не настолько строги, всё же им следовало проявить благоразумность.

На счастье объявили игру в фанты, и Алистер, предложив Клеманс руку, повел её в сторону стоящих полукругом диванов.
Кто-то захлопал в ладоши, кто-то возбужденно воскликнул "Давайте скорей!"
Ведущий прошел между людей, собирая фанты - от каждого по какой-нибудь вещи. Алистер достал из кармана и отдал свой платок.

Игра началась.

Первое задание выпало молодой девушке, леди Чедуик! шучу, шучу) Пристли.
Нужно было прочитать стихотворение с набитым ртом. Специально для этого попросили принести бисквиты. А заодно и чай - для всех, кто желает.
Справившись с фантом и вызвав кучу улыбок и доброго смеха, девушка села на место под одобрительные аплодисменты.

Второе задание досталось Алистеру.
Поцеловать руку самой красивой девушке в комнате.

Это было неожиданно. Не то что бы у него вызывала затруднение задача или представлял сложность выбор. Просто задание требовало подтвердить этот выбор при всех. Алистер немного поколебался.
- Ну же, выбирайте, - подбодрил его чей-то кокетливый голосок.
Он усмехнулся и встал.
- Это сложная задача, ведь все девушки здесь очень красивы, - не смог он изменить своей обычной галантности. - Но, я надеюсь, вы простите мне, что мой выбор будет весьма субъективен.
Он повернулся и протянул руку сидящей рядом леди Клеманс.
- Вы позволите?

Взяв её за тонкие пальцы, Алистер наклонился и прижался губами к тыльной стороне ладони, чувствуя тепло её кожи даже через тонкую кружевную ткань. Всего чуть-чуть ближе и на мгновение дольше, чем следовало.
Кто-то сзади одобрительно рассмеялся, Клеманс, кажется, покраснела. Алистер сел на место, приготовившись слушать следующий фант.

Расскажите самую смешную историю, произошедшую с вами в детстве, - прочитал ведущий, вытаскивая фант Клеманс.

...

Райан Уортон, б-н Уортон:

Королевский театр

Занавес опустился, и зал наполнился голосами, смехом и шелестом платьев. Я перевёл взгляд на мисс Кросслин. Она сидела прямо, но расслабленно, удерживая лёгкую улыбку, которую я уже знал. Вечер удался - нам даже не нужно говорить это друг другу.

Я поднялся и склонил голову, обращаясь к хозяевам ложи:
– Лорд Стерлингтон, миледи, благодарю за приглашение. Ваша гостеприимность сделала вечер не только приятным, но и запоминающимся.

Граф кивнул, графиня улыбнулась, принимая вежливость. Я дал возможность мисс Дафне и сёстрам обменяться благодарностями, короткими, но теплыми.

– Миледи, – тихо обратился я к леди Абернети, – надеюсь, вечер доставил вам удовольствие.
Она склонила голову, и в её глазах мелькнуло одобрение.

Мы собирались уходить, когда Фэйт обернулась на Риверса. Взгляд, которого он ждал, как я отметил, но вмешиваться я не стал.
Когда мы подошли к выходу, я уступил сёстрам дорогу, а сам последовал за ними.

– Сегодня вечер удался, – сказал я коротко, обращаясь к мисс Кросслин, помогая сесть в карету. – И я рад, что вы разделили его со мной.
Она лишь немного наклонила голову, позволяя себе тихое «спасибо».
– Миледи, – поклон леди Абернети. – Мисс Октавия.
Карета тронулась.

Я вернулся к сёстрам и помог им устроиться в нашей карете.
Ночь накрыла улицы Лондона темнотой. Внутри было тихо, спокойно. Сёстры отдыхали после долгого вечера, а я задержал взгляд на окне. Теперь для меня за успех вечера отвечали не его события, а присутствие мисс Дафны рядом.
– Домой.

День объявления помолвки. Утро.
Гросвенор-сквер

Я приехал немного раньше назначенного часа. Это не было нетерпением. Скорее, нежеланием откладывать.
Карета остановилась у дома на Гросвенор-сквер. Я поднялся по ступеням. Дверь открыли сразу – меня ждали.
Меня провели в малый бальный зал. Прекрасно. Она не передумала.
Я остановился у окна, не занимая центр комнаты. Совсем скоро открылась дверь, и я обернулся.
Мисс Кросслин вошла без спешки, с привычной точностью в движениях.
Я склонил голову.
– Мисс Кросслин. Леди Абернети, – ещё один поклон вплывшей следом даме.
Она повторила моё приветствие с намного большей грацией.
– Вы готовы? У нас немного времени.
Я сделал шаг к середине комнаты, давая ей время подойти.
– Я уже говорил, что вальс начинается не с шага, – сказал я спокойно. – Он начинается с того, как вы позволяете себя вести.
Я остановился напротив. Рука поднялась, чтобы предложить, но не требовать.
– Подойдите.
Когда она оказалась ближе, я взял её руку и положил на своё плечо, не делая на этом акцента. Второй рукой коснулся её ладони, направляя. Только после этого, я позволил себе посмотреть ей в глаза.
– Не смотрите на ноги, – тихо. – Вы так быстрее ошибётесь.
В углу за фортепиано сидела мисс Октавия. Ее пальцы легко скользили по клавишам, задавая ритм вальса.
Я сделал первый шаг, медленный, вровень дыханию. Мисс Дафна чувствовала ритм, но я не торопил её, давая почувствовать и пространство между нами. Моя рука на её талии оставалась уверенной, как лёгкая опора, а пальцы другой руки легко касались её ладони – не для контроля, а для того, чтобы она чувствовала моё присутствие.
– Вы не должны угадывать, – сказал я почти вполголоса. – Вы должны доверять.
Шаг. Поворот. Я не увеличивал скорость. Пока нет.
– Если я ошибусь, – добавил ровно, – это будет моя ошибка.
Короткий взгляд.
– Не ваша.
Ещё шаг. Поворот.
Я заметил, как она немного напряглась в одном движении. Не исправляя сразу, я замедлил шаг, позволяя ей почувствовать уверенность через меня. И в этот момент наши взгляды пересеклись – коротко, но глубоко. Я почувствовал, как дыхание её чуть изменилось, и испытал тихое удовлетворение от того, что она доверяет.
– Медленнее, – говорю негромко, корректируя её шаг.
Мисс Дафна слегка изменила движение, не сбиваясь.
– Я слышу, милорд, – ответила она тихо.
Ее взгляд на мгновение поднялся к моему лицу – коротко, осторожно, словно проверяя не шаг, а меня.
– Правильно, миледи, смотрите на меня.
Её взгляд был внимателен, но уже не только на меня. Я сделал небольшой поворот плечом, чтобы направление шага стало естественным, и на мгновение задержал руку на её спине – не удерживая, а направляя.
– Теперь снова.
Когда мы сделали очередной поворот, я улыбнулся. И мягкая улыбка, которую она подарила мне в ответ, сказала больше, чем любой комплимент. В этих мгновениях, между шагами и прикосновениями, была вся суть: доверие, которое она мне подарила, и ответственность, которую я принял.

...

мисс Дафна Кросслин:

Городской дом виконта Нортона на Гросвенор-сквер

Из дневника мисс Кросслин

Вчера мы были в опере. Странно, как легко можно провести целый вечер среди света, музыки и голосов – и все же унести с собой не само представление, а то, что происходило между ним и мной. «Замок Андалуссии» был красив. Вернее, убедителен в своей легкости – там, где люди ошибаются, но не платят за это слишком дорого, где признания звучат вовремя и все разрешается именно тогда, когда должно.
Я смотрела внимательно, но не только на сцену. Я ловила моменты, когда публика начинала верить происходящему – и когда на лицах появлялось едва заметное сомнение. Я замечала, как люди смеются, как реагируют на слова, как следят за героями, будто ищут в них подтверждение собственным мыслям. И еще я смотрела на него – не часто, не открыто, но достаточно, чтобы понять: он не увлечен иллюзией. Он видит конструкцию, смысл, причины. И все же остается.
И именно тогда я окончательно поняла то, что, вероятно, знала давно: я больше не считаю время так, как делала это раньше.
После Воксхолла все изменилось – не резко, не внезапно, а почти незаметно, как меняется направление ветра, которое сначала чувствуешь кожей, а лишь потом осознаешь разумом. Тогда мне казалось, что я прошу времени для себя: чтобы понять, чтобы не ошибиться, чтобы не позволить чувствам увести меня туда, откуда нет возврата. Но это было неправдой. Я просила его не для себя – я просила его для него, чтобы он мог выбрать свободно, осознанно, без давления, без обязательств.
Три года – это не срок, это привычка жить в одном и том же чувстве, даже когда он находится рядом с другими. Я видела, как он приглашал на танец других женщин – спокойно, уверенно, так, как это делают мужчины, которым не нужно ничего доказывать. И когда он приглашал меня… это было правильно, безупречно, формально. Я принимала это не потому, что мне было достаточно, а потому, что не имела права требовать большего.
Теперь все иначе. И в этом «иначе» – больше правды, чем я ожидала. Он смотрит на меня иначе: не поверх, не сквозь, а прямо, так, будто видит не только то, что я позволяю, но и то, что я не решаюсь назвать. В его взгляде появилась определенность – та самая, которую невозможно подделать. И все же внутри меня есть страх – тихий, почти стыдный. Не о том, что он отступит сейчас, а о том, что будет потом, после свадьбы. Я знаю, как это бывает: как уверенность превращается в привычку, как внимание становится чем-то само собой разумеющимся, как то, что сегодня кажется редким, завтра становится фоном. И, может быть, именно поэтому я не спешу, не тороплю ни его, ни себя – я позволяю себе быть здесь, в этих мгновениях, в том, как он смотрит на меня, не отводя взгляда, как его голос звучит тише, когда слова предназначены только мне, в том коротком прикосновении, которое длится меньше секунды – и остается дольше всего.
Я запоминаю. Как он целует, как останавливается, как возвращается, будто проверяет – не отступлю ли я. И, возможно, это звучит странно… но я хочу научиться этому. Не только чувствовать, но и давать ему то же самое, чтобы это было не только моим переживанием, а нашим. Если он изменится – я это переживу. Но сейчас он выбрал меня. И я – впервые за все это время – позволяю себе не сомневаться в этом полностью.
Сегодня вечером – прием в честь нашей помолвки. Я пишу это спокойно, почти ровно, как будто речь идет о чем-то уже решенном, окончательном. И, пожалуй, так оно и есть.
Странно, но я не чувствую волнения в том виде, в каком, наверное, должна была бы. Нет ни дрожи, ни растерянности. Есть другое – более тихое, более глубокое ощущение: будто я стою не перед началом, а уже внутри чего-то, что давно происходило… просто теперь стало видимым. Я понимаю, что сегодня будут смотреть, оценивать, сопоставлять – не только меня, а нас. И в этом есть что-то почти холодное по своей ясности. Я знаю, как должна держаться, где стоять, когда говорить, когда молчать – это не вызывает у меня затруднений. Сложнее другое: не забыть среди всего этого, зачем все происходит, не превратить его взгляд в часть светской игры, не позволить тому, что между нами, стать просто еще одним элементом вечера

Утро в доме виконта Нортона окутывало все приглушенным, почти благоговейным движением. Большая гостиная уже была отдана во власть слуг: там глухо ворочались тяжелые столы, шелестели ткани, звенели тихие распоряжения. И потому малый зал, обычно тихий и камерный, сегодня стал единственным островком покоя во всем доме.

Когда Дафна с леди Абернети вошли, лорд Уортон уже ждал.

Он стоял у высокого окна, и утренний свет, падавший косо на его плечи, очерчивал фигуру с такой четкостью, что он казался почти нереальным – слишком значительным для обыкновенного утра. Дафна не спешила и не медлила нарочно; каждый ее шаг был легок, словно ноги сами знали дорогу к нему.
Он обернулся тотчас.
– Мисс Кросслин. Леди Абернети, – произнес он, отвешивая второй поклон вошедшей следом даме.
Леди Абернети ответила с безупречной грацией, повторив приветствие.
– Вы готовы? У нас немного времени.
Дафна ответила едва заметным наклоном головы и подошла ближе. Она чувствовала на себе не только его взгляд, но и присутствие леди Абернети – тихое, почти незримое, однако строгое, как невидимая черта, за которую нельзя было переступить.
Он шагнул навстречу – так близко, что она ощутила тепло его тела и легкое, ровное дыхание. Голос его был низок, почти интимным в тишине зала.
– Я уже говорил, что вальс начинается не с шага. Он начинается с того, как вы позволяете себя вести.
Она слушала, но уже чувствовала, как его рука берет ее ладонь и уверенно, но бережно кладет себе на плечо. Ткань сюртука была теплой от его тела. Пальцы Дафны дрогнули от этого первого прикосновения, однако она не отняла руку. Она позволила себе остаться.
Вторая рука лорда Уортона легла на талию Дафны – твердо, но без малейшего нажима. Просто обозначение границы. Он посмотрел ей прямо в глаза, и она не отвела взгляда. В его темных, спокойных зрачках было нечто такое, от чего у нее перехватило дыхание – словно весь мир сузился до этого мгновения.
В углу, за фортепиано, сидела Октавия. Ее тонкие пальцы легко скользили по клавишам, рождая мягкий, чуть задумчивый вальс. Иногда она слегка наклоняла голову, прислушиваясь, не сбился ли ритм.
Он повел.
Первый шаг был выверенным, сдержанным. Дафна почувствовала, как его ладонь направляет ее, и тело само, без раздумий, откликнулось. Она не думала, куда поставить ногу – она просто следовала. Платье мягко скользнуло по паркету, едва слышно шелестя.
– Вы не должны угадывать, – произнес он едва слышно. – Вы должны доверять.
– Я доверяю, – ответила она шепотом, и в этих двух словах было больше правды, чем в самых пылких признаниях.
Они сделали поворот. Его рука едва заметно скорректировала ее движение, не давая сбиться. Дафна смотрела на него открыто, и в этом взгляде сплелись страх, надежда и то отчаянное, уже почти непереносимое желание быть рядом, которое она больше не могла прятать.
– Медленнее, – говорит негромко, корректируя ее шаг.
Он заметил, как она на мгновение напряглась, и тотчас замедлил шаг – не исправляя, а давая ей почувствовать его уверенность через себя.
– Я слышу, милорд, – тихо сказала она, и взгляд ее на миг поднялся к его лицу, словно проверяя не только шаг, но и самого мужчину.
– Правильно, миледи, смотрите на меня.
Она смотрела. Не отрываясь. В его глазах была та спокойная определенность, которая пугала и притягивала одновременно. Он сделал едва заметное движение плечом – и направление изменилось, само собой. Сквозь тонкую ткань платья Дафна ощутила живое тепло его пальцев – и это тепло проникало глубже, чем следовало.
Ни на дюйм ближе, чем позволял этикет.
И именно поэтому каждое прикосновение жгло особенно остро.
– Вы торопитесь, – заметил он тише.
– Скорее, стараюсь не отстать, – мягко возразила она.
Он чуть замедлил движение. Не уступка – решение.
Они прошли еще один круг. Ритм выровнялся. Шаги стали чище, легче, почти беззвучными. Где-то за их спинами тихо перевернулась страница нот. Дафна не обернулась, но плечи ее невольно выпрямились.
Еще один поворот.
Она почувствовала, как он ведет – без давления, но без единой возможности ошибиться. И впервые за все утро позволила себе не думать о шаге. Только следовать.
– Так лучше, – произнес он тихо.
Легкая тень улыбки коснулась ее губ.
– Значит, я все же учусь.
– Вы не допускаете иного, – ответил он, и в его голосе прозвучала едва уловимая теплота.
Она не стала спорить. Только посмотрела на него чуть дольше, чем требовалось для танца, а потом осторожно отвела взгляд.
Еще один круг.
И он остановился – точно, вовремя.
– Теперь снова, – сказал он.
Они повторили фигуру, и вдруг он улыбнулся – не той светской, отточенной улыбкой, а той, что появлялась лишь в такие мгновения: теплой, почти домашней. Дафна не смогла сдержать ответной. В ней было все – и любовь, и благодарность, и тихое удивление, и то самое доверие, о котором он просил.
Танец закончился слишком скоро.

Он отпустил ее. Дафна отступила на шаг, и пустота, возникшая на месте его тепла, показалась почти осязаемой. Дыхание оставалось ровным, но в груди все еще жил заданный им ритм.
– Благодарю вас, милорд.
Он склонил голову – коротко, без лишней формальности.
– До вечера, мисс Кросслин.
Она выдержала крошечную паузу, прежде чем ответить:
– До вечера.

Он попрощался с леди Абернети и с Октавией, поблагодарив последнюю за музыку. Дафна заметила, как нежный румянец залил щеки сестры.

Когда лорд Уортон вышел, она осталась посреди зала одна. Паркет холодил ноги сквозь тонкие подошвы туфелек. Музыка, только что звучавшая так живо, теперь затихала в памяти, оставляя после себя лишь нежное, трепетное эхо.
Октавия подошла ближе. Глаза ее сияли.
– Ты была прекрасна, – прошептала она. – Вы с ним… словно танцевали всю жизнь.
Дафна взяла сестру под руку и улыбнулась.
– Мы только учимся, милая. Но, кажется, у нас неплохо получается.

Дафна поднялась к себе, и сердце ее все еще билось в том самом вальсовом ритме, который он задал ей утром. Дверь в спальню была приоткрыта, и в теплом золотистом свете утреннего солнца ее уже ждала миссис Бейкер. Горничная стояла у широкой кровати, где были заботливо разложены три платья, словно три разных судьбы одного вечера.

Она приблизилась к кровати, чувствуя, как пальцы невольно тянутся к тканям. Миссис Бейкер присела в неглубоком реверансе, но в глазах ее уже светилось тихое, понимающее любопытство.
– Мисс Дафна, – произнесла она мягко, – я приготовила несколько вариантов.
Дафна не ответила сразу. Она провела ладонью по первому платью – скромному, кремовому, с высоким лифом. Затем по второму – глубокого сливового оттенка. И наконец остановилась на третьем: серебристо-сером шелке, легком и опасном, с низким вырезом, который открывал линию ключиц.
Пальцы ее замерли на прохладной ткани. В груди снова вспыхнуло то самое тепло – воспоминание о его руке на талии, о взгляде, который проникал глубже всякого этикета.
– Вот это, – сказала она тихо, почти шепотом, хотя в комнате не было никого, кто мог бы услышать.
Миссис Бейкер улыбнулась уголком губ, но ничего не сказала. Она просто кивнула и потянулась за жемчужными серьгами, зная, что слова здесь уже не нужны.

...

барон Макбрайен:

Дуглас вышел из зала выставки с легким чувством усталости, но не утомления. Весь день пролетел между механизмами, взглядом на совершенство, на аккуратные, лишенные дыхания движения, и на живые проявления человеческой грации, столь редкой и столь ценимой. Он шел по улицам Лондона, ощущая под ногами каменные мостовые, сквозь шум и аромат торговых лавок, и в голове медленно складывались мысли о событиях последних недель.

Взрыв в Вестминстере все еще отдавался в памяти, заставляя кровь бежать быстрее, хотя тело не поддавало признакам тревоги. Его привычка держать себя в равновесии и управлять эмоциями оставалась верной, как всегда. Даже здесь, среди толпы и шума, он чувствовал себя наблюдателем: неторопливым, внимательным, оценивающим.

Повернув за угол, он заметил свою карету, тихо стоявшую в стороне. Легкое дуновение ветра принесло запах скошенной травы и земли, напомнив о шотландских владениях, где он обычно обходил свои угодья, когда тревога не давала покоя. Здесь же, в Лондоне, его прогулка была единственной доступной отдушиной, способом упорядочить мысли, а затем – вернуть их к обязанностям и к делам, которые требовали внимания.

Он сел в карету, слегка поправил перчатки, прислонился к мягкому сиденью и позволил себе короткий момент размышления – о налоге на зерно, который они не смогли остановить. О бесконечных спорах в Парламенте. О балах, на которых он танцевал по обязанности.

О мисс Уортон.
Он вспомнил ее спокойное лицо, ровный голос, отсутствие жеманства. Она не была похожа на других. И… она была дебютанткой.
Может быть, когда-нибудь. Не сейчас.

Мир был полон непредвиденного, и все, что оставалось, – наблюдать, оценивать и действовать тогда, когда появлялась необходимость.

С мягким вздохом Дуглас приказал кучеру тронуть лошадей. Карета покатила по мостовой, и он, как всегда, сохранял спокойствие, внутреннюю собранность и уверенность, что любая буря – будь то в Вестминстере, на лондонских улицах или в жизни человека – может быть пережита тем, кто умеет держать себя и наблюдать за миром.

Эпилог. Барон Макбрайен оставил город за спиной, но память о людях, событиях и встречах останется с ним, как тихий, но верный компас, направляющий мысли и поступки лэрда сквозь шум и свет большого мира.

...

Г.Уилтшир, граф Кавендиш:

Давно уже Грегори не ощущал такого удовлетворения. Мысль, пришедшая к нему, оказалась неожиданно ясной — и оттого почти ироничной.
Ещё этим утром он с упрямством, достойным лучшего применения, пытался отогнать от себя воспоминания, убеждая себя, что излишняя сосредоточенность на одной персоне не входит в круг его привычек. Он был занят, отвлечён, намеренно возвращал себя к делам, к людям, к обычным разговорам — и всякий раз, почти с досадой, обнаруживал, что мысли его вновь и вновь возвращаются к ней.
Это было… непривычно.
И потому — раздражало.
Теперь же это казалось почти смешным.
Он не только не испытывал прежнего желания избавиться от этих мыслей — напротив, впервые за долгое время находил их… уместными. И, пожалуй, единственным, что способно было омрачить его настроение, оставалась необходимость — ждать.

Слова мисс Крессиды прозвучали спокойно, рассудительно — но теперь в них не было прежней отстранённости. Не возражение. Скорее — условие, которое он и принял, хоть и не без внутреннего сопротивления. Всё-таки терпение никогда не было его сильной стороной.
Он позволил паузе продлиться, не спеша заполнять её словами.
— Вы правы, — произнёс он наконец негромко.

Короткий взгляд на сцену, где действие стремилось к развязке с той поспешностью, которая редко бывает убедительной.
— Ожидание необходимо. Иногда.
Он чуть повернул голову к ней.
— Но, полагаю, не для того, чтобы изменить уже принятое решение.

Слова прозвучали спокойно, без нажима — как нечто очевидное. На мгновение он замолчал, словно оставляя ей пространство для ответа, но не отступая от сказанного.
— Я не стану торопить вас, мисс Ярвуд, — добавил он тише. — Но и отступать от своего намерения не намерен.
Лёгкая пауза.
— Если вас смутило моё «мог бы», — едва заметная тень улыбки коснулась его губ, — считайте, что это было лишь следствием… излишней осторожности.
Он слегка склонил голову, будто признавая это.
— Моё решение от этого не зависит.

Музыка в зале постепенно стихла, уступая место шуму голосов — начался антракт. В соседних ложах задвигались, зашуршали, заговорили громче. Леди Бристоль и Миллисент уже были вовлечены в беседу с бароном Виртоном, который появился в их ложе с несколько излишней, на взгляд Грегори, самоуверенностью.
Но всё это, как ни странно, только сильнее отделило их от остальных.

Грегори повернулся к Крессиде чуть ближе, чем прежде.
— В таком случае, — произнёс он вполголоса, — мне остаётся лишь быть терпеливым.
Короткая пауза.
— И внимательным.
Лёгкое движение — и её ладонь оказалась в его.
Он склонился, не отводя взгляда.
Поцелуй коснулся ткани перчатки едва ощутимо — коротко, без показной галантности.
И всё же — на долю мгновения дольше, чем требовалось.
И лишь затем, медленно, выпустил её руку.

Грегори откинулся на спинку кресла, возвращая взгляду внешнюю непринуждённость, но не полностью. Его рука снова легла на край бортика ложи — почти туда же, где и прежде.
— Всё же, — добавил он спустя мгновение, уже тише, — Я оставлю за собой надежду убедить вас не ждать слишком долго.

...

леди Клеманс Кэмерон:

Клеманс, всё ещё не до конца оправившись от неожиданного задания лорда Эверли, едва успела перевести дыхание, как услышала своё имя.

Она подняла голову, на мгновение растерянно моргнула, а затем, поняв, что теперь очередь за ней, чуть рассмеялась — тихо, смущённо.

— О… это несправедливо, — пробормотала она, скорее себе, чем остальным. — Я не готовилась.

Несколько человек уже смотрели на неё с явным ожиданием, и отступать было некуда. Клеманс на мгновение задумалась, прижимая пальцы к губам — и тут же, словно вспомнив что-то, невольно улыбнулась.

— В детстве, — начала она, стараясь говорить достаточно уверенно, — мы с сестрой очень любили меняться местами.

Лёгкий смешок пробежал по кругу слушающих.

— Нам казалось, что это невероятно остроумно, — добавила она с едва заметной иронией над самой собой. — И что взрослые ничего не замечают.

Она чуть наклонила голову, вспоминая.

— Однажды нам удалось убедить гувернантку, что урок уже был… хотя на самом деле его не было вовсе.

Кто-то тихо рассмеялся.

— И всё шло прекрасно, пока она не решила похвалить «меня» за успехи в чтении… — Клеманс на мгновение замялась, — которых у меня тогда, признаться, не было.

Смех стал чуть громче.

— В результате нас заставили обеих читать вслух, — добавила она, уже смеясь, — и тайна раскрылась почти сразу.

Она слегка покраснела, но улыбка осталась.

— После этого нас на целую неделю лишили прогулок, — закончила она, пожав плечами, — и, кажется, впервые в жизни мы решили, что, возможно, не всё стоит превращать в игру.

Лёгкая пауза.

Она подняла взгляд — и на мгновение встретилась глазами с лордом Эверли. Смущение вернулось — но уже иное, мягкое, почти тёплое.

— Впрочем, — добавила она тише, — иногда всё же стоит.

...

Алистер Беннет:

Алистер тоже смотрел на неё вместе со всеми. Она замешкалась на секунду, картинно задумавшись. А затем начала свой рассказ, феерический и смешной. Явно рассчитанный на публику. И публика ей восхищенно внимала.
В этом зале она была королевой. В этом зале и в этом мире. В их мире. Не его.
Ему стало грустно.


- Вы мудры не по годам, - так же тихо ответил он с грустной улыбкой.
Иногда действительно стоило превратить всё в игру.

Алистер досидел до конца фантов, а затем неслышно исчез, незаметно попрощавшись с леди Вестморленд и поблагодарив её за приглашение.

Он шёл домой по ночному городу и его наполняли сожаление и грусть. Он узнал всё, что хотел. И если ему не нравилась эта правда, то это абсолютно и полностью было его проблемой.

...