Регистрация   Вход
На главную » Собственное творчество »

Шрамы на спор (СЛР, 18+)


Ксанка:


 » Глава 8

В моей комнате появился новый Бог. Он занимал почти всю стену возле письменного стола, сияя белизной идеальной маркерной поверхности. Это была огромная магнитно-маркерная доска – триумф инженерной мысли моего отца, который, кажется, начал бояться моей неорганизованности больше, чем провалов в учебе.
Видимо, мои разноцветные бумажные джунгли на обоях довели его до предела. Чтобы остановить этот хаос, он вмонтировал в стену этот белый монолит. Он искренне верил, что конструирует смирительную рубашку для моей психики. Зря старался.
Я не сходила с ума. Я правила миром!
На этой доске, закрепленный мощными неодимовыми магнитами, висел Он. Мой трехлетний план захвата мира. Огромный, распечатанный на плоттере календарь, где каждый месяц, каждая неделя и почти каждый день были расчерчены цветовым кодом. Это была дорожная карта моей души.
Десятый класс: выживание. Красный маркер – репетиторы по английскому (IELTS), синий – олимпиады, проектная деятельность, которая будет отражена в мотивационном письме, черный – подготовка к аттестату. Одиннадцатый: ад и финишная прямая. Три цвета – три стадии принятия неизбежного. Подача документов через UCAS, интервью, слезы, истерика, билет в один конец.
Я стояла, скрестив руки на груди, и смотрела на жирную зеленую галочку, поставленную вчера. «Запуск подготовки мотивационного письма и рекомендаций». Еще один шаг. До финишной прямой оставалось еще два года этого бесконечного марафона, но дистанция уже не казалась бесконечной. Она казалась... преодолимой. Особенно теперь, когда я стала ученицей десятого класса.
Мой взгляд скользил по строчкам, по датам, по пометкам. «Сдать CIS на отлично», «Пройти пробный тест в Оксфорде», «Выиграть олимпиаду». Все это было лишь шумом, декорациями. Папа думал, что я строю карьеру. Мама думала, что я спасаю мир. На самом деле я строила ловушку.
Трудный путь. Да, он был невыносимым. Бессонные ночи, красные от недосыпа глаза, кофе, заменяющий кровь. Но в конце этой тропы меня ждала не просто награда. В конце ждал Трофей.
Я опустила взгляд на свои пальцы, в которых сжимала фотографию. Еще раз сомкнула веки и досчитала до десяти, этого хватило, чтобы не впасть в истерику. Ведь на фото на меня смотрели… они. Максим Соколовский и его Олеся. Фотографию я «украла» из ее инстаграма – какая-то осенняя фотосессия в парке, где они выглядели как идеальная пара из рекламы йогурта. Яда в моей крови в тот момент хватило бы на небольшой город. Но я была не просто маньяком, я была хирургом. Вооружившись маникюрными ножницами и хирургической точностью, я провела операцию.
Щелк. Голова Олеси отделилась от тела и полетела в мусорное ведро. Щелк. Тело Олеси последовало за головой.
Остался только он. Мой ясный Сокол. На этом фото он был одет в свой черный костюм, который сводил меня с ума. Я приклеила его глянцевый профиль на маленький магнитик. Получился идеальный, хоть и слегка криминальный артефакт.
И я поместила его на календарь. На то самое место, где заканчивались ячейки. Финиш. Моего большого пути к Оксфорду. Но не на передний план. Нет. Я аккуратно просунула его за плотный лист календаря, оставив лишь крошечный уголок виднеться в зазоре. Теперь, если смотреть на мою доску издалека, это был просто план амбициозной отличницы. Но я-то знала правду…
Мои глаза снова пробежались по датам.
«Подача документов».
«Экзамены A-Levels».
«Письмо из Оксфорда».
Каждый этот шаг приближал меня не просто к лучшему университету мира, он приближал меня к Соколовскому. Мой план был идеален.
– Ну что, Максим, – прошептала я в тишину комнаты. – Готовься. Через два года твой «выходной» закончится.
За окном сгустилась бархатная, непроглядная тьма сентябрьской ночи. Воздух, врывавшийся в форточку, был пропитан запахом остывающего асфальта и липы. Это состояние – смесь тепла и свежести – пробиралось под кожу, не давая сну ни единого шанса. Бессмысленно было ворочаться в кровати, когда можно совершить ночной набег на холодильник.
Я застыла на середине лестницы, как вкопанная. Из гостиной доносилась приглушенная, тягучая мелодия. Полумрак, льющийся из комнаты, создавал атмосферу интимного свидания, в которое я сейчас нагло вторгнусь без приглашения.
Двигаясь на цыпочках, словно вор на задании, я подкралась к проему и заглянула внутрь. Картина, представшая моему взору, была настолько идиллической, что у меня перехватило дыхание. Она радовала не только слух, но и зрение.
На журнальном столике, словно декорации к романтической комедии, стояли два бокала с пузырящимся шампанским, клубника и россыпь конфет.
«Серьезно? Алкоголь и сахар? Панкреатит не дремлет, люди!» – пронеслось в голове.
У панорамного окна, в лунном свете, танцевали мои родители. Я замерла, наблюдая, с каким обожанием папа смотрит на маму. Вот он плавно поднял руку, приглашая ее закружиться в вальсе, и плавно наклонил назад. Мама рассмеялась – легко, звонко, запрокинув голову.
Шпионка из меня, конечно, так себе. Мой собственный предательский смешок сорвался с губ и эхом разнесся по комнате. Они обернулись к двери, где я стояла, пойманная с поличным, и я решила, что играть в шпиона дальше бессмысленно.
– Вы еще не все семейство уложили, чтобы так беззаботно посвящать время исключительно себе, – проговорила я, плечом приваливаясь к стене в дверном проеме и пытаясь выглядеть строгой.
– Милая, – мамина ладонь мягко вспорхнула в воздухе, настойчиво приглашая меня в их круг. – Ты почему не спишь?
Я тут же шагнула к ним, готовая рухнуть в их объятия, в которых всегда было так тепло, надежно и по-домашнему безопасно. И как только я приблизилась, папа тут же прижал меня к себе свободной рукой. Еле сдерживая рвущийся наружу детский писк восторга, я обхватила его за торс, буквально растворяясь в отцовской любви.
– Не могу уснуть, – привычно проворчала я, пряча улыбку в его фланелевой рубашке. – Что за праздник? Тайное собрание анонимных романтиков?
Я кивком головы указала на сервированный столик.
– У нас годовщина, – спокойно ответила мама, потянувшись, чтобы поцеловать папу в щеку.
– Мы же праздновали вашу годовщину летом, – нахмурилась я, чувствуя, как в голове не сходится дебет с кредитом.
– То была годовщина свадьбы, – терпеливо пояснил папа и попросил Алису сделать музыку тише.
– А сейчас-то что за повод? – не унималась я. В этот момент мой желудок предательски громко заурчал, разрушая всю романтику момента.
– Пошли на кухню, – мама потянула нас за собой.
Там, на кухонном столе, было накрыто куда более серьезное меню: запеченное мясо, свежие салаты... Я прошлась взглядом по аппетитному натюрморту.
– Шеф-поваром сегодня выступила мама? – поинтересовалась я, заметив на блюде любимое «мясо по-французски».
– Нет, – коротко бросил папа. Его движения стали вдруг церемониальными: он отодвинул стул для мамы, затем для меня, а сам, порывшись в шкафу, извлек чистый прибор, явно предназначавшийся мне.
– Погоди... – я удивленно моргнула, готовясь набить желудок и совершенно забыв о всяких диетах. – Хочешь сказать, что это ты готовил?
– У нас с твоей мамой сегодня праздник. Надо было ее как-то удивить, – улыбнулся он, и в уголках его глаз собрались знакомые лучики.
– Не знаю, как мама, но я очень удивлена, – я схватила вилку и смачно воткнула ее в нежнейшее мясо. – Так что за годовщина такая секретная?
– Мы познакомились в этот день, – ответила мама, и ее улыбка осветила кухню. Папа уже устроился за столом, и мы все приступили к поглощению пищи.
Черт! Я ведь хотела всего лишь скромное мороженое...
– М-м-м... – замычала я от наслаждения, закрыв глаза. – А вкусно! Пап, слушай, если твой бизнес вдруг прогорит, ты всегда можешь устроиться шеф-поваром в нашу столовую. Обещаю замолвить словечко.
– Спасибо, милая, – улыбнулся папа. – Если у меня случится профессиональное выгорание, я обязательно обращусь к тебе за психологической помощью. Чтобы сгореть уже окончательно.
– Я всегда к твоим услугам, папуль, – я послала ему воздушный поцелуй. – Нет, серьезно. Вы что, правда празднуете день вашего знакомства? Это же так... глупо!
– Почему? – искренне удивилась мама.
– Ну как... – я закатила глаза. – Давайте тогда праздновать все подобные даты в вашей биографии: день знакомства, день первой ссоры, день первого совместного похода к стоматологу... Кстати, а у вас как все было? Типичная голливудская любовь с первого взгляда?
– Конечно, – смело, даже не моргнув, ответил папа.
– И прям бабочки в животе, помутнение рассудка? Слезы, сопли, классика жанра? – засмеялась я.
– Почти, – загадочно усмехнулась мама.
– А что вы почувствовали, когда увидели друг друга? – не унималась я.
– Не помню деталей, – абсолютно серьезным тоном констатировал папа. – Я просто упал в обморок от неземной красоты твоей мамы.
Я несколько секунд смотрела на него, пытаясь разгадать – это тонкая ирония или он действительно такой кринжовый романтик?
– Мам? – я перевела взгляд на нее за помощью. – Правда, что ли?
– Конечно! – она пожала плечами, продолжая улыбаться. – Он вошел в кабинет, увидел меня, побледнел и рухнул без сознания прямо на пол.
– Папа? В обморок? – я переводила взгляд с одного на другого. – Вы меня троллите, да?
– Это не троллинг. Это называется «эстетический шок». Я просто не выдержал столкновения с прекрасным. Врачи скорой потом сказали, что это был первый случай в их практике, когда пульс остановился от вида челки.
– Троллите, – заключила я с каменным лицом.
Папа лишь улыбнулся, перегнулся через стол и поцеловал меня в лоб.
– Ладно-ладно, – пробурчала я, пряча улыбку. – Я вам это припомню. Оба получите.
– Так почему моя принцесса в такое время не спит? – папа мягко сменил тему, переключая все свое внимание на меня. В его взгляде плескалось столько тепла, что я невольно улыбнулась. – Завтра же рано на учебу вставать.
– Листала про Оксфорд. М, кстати! – я подняла вверх указательный палец, требуя абсолютной тишины и внимания. – А вы знали, что в Оксфордском университете существует Русское общество? И основал его князь Юсупов в начале двадцатого века. На минуточку, чтобы вы понимали масштаб сенсации: этот князь был наших, российских кровей. Представляете?
– Представляем, милая, – мягко улыбнулась мама. – Тебя, я смотрю, прямо затянуло в эту оксфордскую воронку.
– Если честно, мне уже не терпится туда попасть. Скорее бы уже это интервью состоялось, – нетерпеливо заявила я, готовая грызть британский гранит науки прямо сейчас.
– Его можно пройти дистанционно, – прагматично напомнил папа.
– Зачем дистанционно, если мы в любое время можем сесть на самолет и полететь в Оксфорд? Пап, ты вообще не шаришь, да? – искренне возмутилась я такой приземленности.
– Как человек, который очень ценит свое время, да, я, видимо, совсем не шарю в бесполезной его трате на "трансатлантические" перелеты ради чашки чая, – констатировал он, возвращаясь к салату.
– Папочка, я просто очень-очень хочу увидеть этот университет вживую. Присмотреться, пропитаться его атмосферой… Я, кстати, уже придумала, каким образом оставлю о себе след в этих древних стенах.
– «Оставишь о себе след»? – удивилась мама, перестав жевать. – Что это означает в твоем понимании?
– Как это «что»? – я посмотрела на нее как на неразумное дитя. – Князь Феликс Юсупов основал Русское общество, которое существует уже более века. И таким образом вписал свое имя в историю не только нашей страны, но и Оксфорда. Я хочу стать современным Феликсом Юсуповым. Что-то придумать и застолбить там свое место в вечности.
– Например? – папа отложил приборы и внимательно посмотрел на меня. В его взгляде смешались гордость, отцовская любовь и легкая тревога за рассудок дочери.
– Например…. – протянула я, задумчиво глядя в потолок. – «Общество любителей русской бани и самовара». Объединю студентов, интересующихся русской культурой, традициями и здоровым образом жизни. Данное общество будет включать в себя тематические вечера с традиционными угощениями, березовыми вениками и процедурами для очищения духа и тела…
– В бане! – скептически уточнил папа, приподняв одну бровь так высоко, что она почти скрылась под челкой.
Я прищурилась, пытаясь прочитать его саркастические мысли и подготовить умный, разгромный ответ.
– Я так понимаю, – продолжил он, медленно вытирая губы салфеткой, – данные культурно-оздоровительные мероприятия должны проходить непосредственно в русской бане? Я правильно оцениваю масштаб? Мы будем в Оксфордском университете строить отдельно стоящую избу с парилкой? Или начнем с малого – с тазика и веника в кампусе?
– Пап, ты иногда бываешь таким… – я осеклась, вовремя прикусив язык, пока не наговорила лишнего на свою будущую «стипендию».
– Душным? – с убийственной точностью озвучил папа то, что крутилось у меня на языке.
– Невыносимо скучным. Но вам с мамой простительно. Вы же все-таки уже в глубоком пенсионном возрасте, – невинно похлопала я ресницами.
Мама подавилась воздухом на моих словах, а папа усмехнулся.
– Малолеткам это не понять, – одарил он меня своей фирменной, снисходительной усмешкой, на которую мне оставалось лишь закатить глаза. Он явно решил нанести точечный удар по моей гордости, учитывая, что я позиционировала себя взрослой и независимой личностью. И напоследок папа добавил уже более строгим, ледяным тоном: – И еще раз про маму скажешь в подобном контексте, даже в шутку, – пеняй на себя.
– Влад, – мягко, но властно одернула его мама и, как профессиональный дипломат, резко сменила тему. – Вернемся к следу Ярцевых в истории Оксфорда. Какие еще есть идеи у нашего чада, если идея с русской баней не прокатит?
– О! – я воспряла духом. – Есть отличный вариант: создать «Клуб любителей фразы "да нет, наверное"» и других лингвистических парадоксов. Ну а что? Будем в этом клубе разбирать, как в русском языке можно одновременно сказать «да», «нет» и «я не уверена» одним выражением. Проведем дебаты и импровизации на тему «переведи это на английский и не потеряй смысл». По-моему, должно быть весело.
– Идеальный план, – папа показал мне жест пальцами, означающий «класс». – А главное, рабочий. Вся Англия запомнит Ярцевых как главных клоунов своей эпохи.
– Папа, умоляю, не будь таким душнилой! – взмолилась я, картинно роняя голову на руки, которые сложила на столе. – Сейчас не в моде все эти ваши «Русское общество» или «Лига выдающихся джентльменов». В теме – хайп, ирония и легкий налет безумия. Сечешь? Нужен вайб!
Папа снова усмехнулся и покачал головой.
– У меня порой такое чувство, что я общаюсь с юной версией Катерины.
– Катя просто в теме. В отличие от вас с мамой. Ладно, допустим, я прислушаюсь к твоему мнению по поводу создания исторического наследия после себя в Оксфорде. Твои предложения? – спросила я у папы, скрестив руки на груди и закидывая ногу на ногу.
Ну же, давай, папочка! Блесни своей корпоративной эрудицией!
– Это ты жаждешь оставить след в британской культуре, – папа отложил вилку и посмотрел на меня своим фирменным «директорским» взглядом. – Я же хочу, чтобы ты просто поступила туда, куда мечтаешь, и чтобы ты там чувствовала себя комфортно, – ответил он на своем невыносимо прагматичном, скучном языке.
– Ладно, проехали. Но если я пойду по пути Жуковского и Тургенева, которым Оксфорд присудил почетные степени в свое время, вы хотя бы будете мной гордиться? – не унималась я, чувствуя, как во мне просыпается дух противоречия.
– Алекса, – мягко вмешалась мама, еле сдерживая улыбку. – Мы с папой гордимся просто тем, что ты так старательно стремишься попасть в этот университет, а не утопаешь в подростковых девиациях. Не надо нам ничего доказывать и создавать там клубы любителей русской хтони. Просто учись в свое удовольствие.
– Хорошо, – я резко выпрямилась на стуле, чувствуя, как волна бодрости и азарта снова проникает под кожу. – Буду учиться в удовольствие. Если поступлю.
– Ты же знаешь, что поступишь! – твердо заявил папа, и в его голосе прозвучала такая непоколебимая вера, что у меня потеплело на душе.
В этот момент раздался вибрирующий звук его телефона. Папа хмуро бросил взгляд на экран и устало прикрыл веки, словно принимая удар судьбы.
– Я на минутку, – бросил он, скомкал салфетку и удалился в свой кабинет, спасая нас от рабочих проблем.
– Отличный у вас семейный ужин! – я показала маме два больших пальца, поднятых вверх, и оскалилась в улыбке. – Хорошо хоть папа, стоя перед алтарем, не отлучился «на минутку» в самый ответственный момент клятвы.
– Тебе бы еще снизить градус вредности и сарказма, была бы идеальная девочка, – проворчала мама, но глаза ее смеялись.
– Вам бы тогда было невыносимо скучно жить, – парировала я, возвращаясь к своему мясу.
– Кстати, я хотела обсудить с тобой одно предложение, которое поступило нам, – мама загадочно прикусила губу и замолчала, медленно прокручивая в голове предстоящий диалог.
– Надеюсь, вы не собираетесь меня замуж выдавать? Ты не про это предложение? – осторожно уточнила я, готовясь к любому сценарию.
– Глупости, – отмахнулась она. – Что за мысли вообще?
– Я уже не знаю, чего ожидать от вас, – заявила я с максимально серьезным видом, хотя внутри все сжалось от любопытства.
– От нас как раз таких глупостей и не дождешься. Алекса, не перебивай, – мама сделала глубокий вдох. – К нам обратился один бренд, и они предлагают тебе контракт. В общем, они хотят видеть тебя лицом своей компании. Пару дней назад мы с ними обсудили все нюансы, но я не стала давать ответ.
– Почему? – я выпрямилась на стуле.
– Я хотела услышать тебя. Хочешь ли этого ты. Изначально я хотела ответить категорично «нет», но потом подумала... вдруг у тебя появится желание на какое-то время... скажем так, отвлечься от...
– От волейбола, который мне больше не светит? – помогла я маме сформулировать ее мысли, избавляя нас обеих от неловкости.
– Да! – с облегчением выдохнула она. – Я сразу скажу, что не люблю подобные предложения. И до определенного периода мой ответ был один.
– До определенного периода? – я нахмурилась, чувствуя странный укол. – То есть предложения уже поступали? А меня почему в известность не ставили? Не факт, конечно, что я согласилась бы, но сам факт...
– Да, – мама виновато опустила глаза. – Ты тогда жила волейболом, дышала им. Мы не стали отвлекать тебя ненужными... делами.
– А сейчас решили, что это поможет мне забыть про мою инвалидную судьбу? – я скрестила руки на груди, ощетинившись.
– Прекрати! – ее голос стал стальным. – Ты не инвалид!
– Но и не спортсмен больше из-за травмы. Значит, инвалид, – упрямо процедила я.
– Тебе показать настоящих инвалидов? – строго спросила мама, пресекая мои попытки продолжить этот спор. Я не нуждалась в таких показах. Мне отличную экскурсию в хоспис однажды уже организовал Максим, и воспоминания были не из приятных.
– Мам, давай выкладывай, – вздохнула я, сдаваясь.
– Они предлагают стать амбассадором их ювелирного бренда: пара фотосессий, участие в закрытых мероприятиях, комментарии СМИ от лица компании.
– А обнаженка будет? – усмехнулась я, проверяя маму на прочность.
– Это реклама украшений, а не нижнего белья, – она закатила глаза. – Родная, я могу не продолжать, если тебе это неинтересно. И я буду очень рада, если ты сейчас скажешь «нет»... – она замялась, подбирая слова. – Но я хочу, чтобы это был именно твой отказ, а не наш навязанный.
Мама замолчала, внимательно изучая мои эмоции на лице. Они явно отличались от тех, что сияли на мне, когда нас огорошили новостью о попадании в сборную. Но мне безумно импонировал тот факт, что мама решила обсудить это со мной, а не решать все за моей спиной, как делала это раньше.
– А почему они вышли на тебя? Они же могли связаться со мной напрямую, – уточнила я, чувствуя укол профессионального любопытства.
– Ты – несовершеннолетний ребенок, – терпеливо, как юрист на консультации, пояснила мама. – Только я пока имею право действовать от твоего имени и подписывать какие-либо контракты. Твой главный актив пока что – это твоя гениальность и красота, а не паспорт.
– Я же могу обдумать это? – спросила я, уже зная ответ, но желая услышать его вслух.
– Конечно, милая. Ты должна все хорошо обдумать, взвесить. Я не хочу, чтобы этот контракт мешал твоей учебе и твоим грандиозным планам, касающимся поступления в Оксфорд.
– Но лично ты против, я верно усекла суть твоего дипломатичного ответа?
– Верно, – мама улыбнулась, и в ее глазах промелькнула та самая фирменная тревога. – Ты знаешь мое отношение к взаимодействию со СМИ и модельной деятельности в целом. Но, повторюсь, я буду рядом, даже если ты согласишься. Я просто буду стоять за кадром с валерьянкой.
– Мамуль, ты у меня самая лучшая! – я порывисто поцеловала ее в щеку и, не теряя ни секунды, рванула в спальню, чтобы обсудить это все с Соловьем. И мне было абсолютно все равно, что моя лучшая подруга могла спать в это время.
Я захлопнула за собой дверь и рухнула на кровать, словно подкошенная. Выцепила ее номер среди последних вызовов и…
Зависла!
А что, если Максим решит аннулировать наш спор из-за этого предложения? Вдруг решит, что работа в рекламе – это официальный сертификат моей продажности, заверенный нотариусом? Понравится ли ему, что его будущая девушка начинает карьеру с глянцевых фотосессий? Что его дама сердца теперь выставлена на витрине, как манекен в магазине элитного нижнего белья?
– Господи! Какая чушь! – простонала я в потолок, чувствуя, как мозги окончательно плавятся и стекают за уши.
Но почему же мои мысли, как бумеранги, вновь и вновь возвращаются к Соколовскому? Я трушу так, словно наперед знаю, что моему парню это не понравится. «Моему» парню?
– Идиотка, – процедила я сквозь зубы и прикрыла глаза, пытаясь сбить панику дыхательной гимнастикой. Вдох. Выдох. Соберись, тряпка.
Любому парню, любому нормальному парню это бы польстило! «Смотрите, моя девушка – звезда, ее лицо на билбордах». Это же мечта любого эго!
Но Соколовский – не «любой». Он – инопланетянин. Он даже на своей страничке не выставляет фотографии, предпочитая быть призраком. Для него лайк – это, наверное, признание в государственной измене. А тут я со своим «смотрите, я красивая, купите этот браслет». Он же решит, что я продалась корпорациям за бусики.
Мой взгляд невольно метнулся к маркерной доске, где под плотным слоем календаря была спрятана фотография Соколовского. Я прикусила губу и прикрыла веки. Как избавиться от этого помешательства? Как выжечь этот вирус, который уже поразил нервную систему?
И вместо звонка я написала подруге, умоляя скинуть мне ссылку на страницу Максима. Ждать пришлось недолго. Пять минут – и я во все глаза смотрела на короткую ссылочку, от которой веяло чем-то теплым и пугающим одновременно.
Странно все это! Я была такой смелой с любым из парней, даже не знакомых мне, но вот перед Максом млела, как тупая овца, забывшая таблицу умножения.
Я кликнула на ссылку. Затаила дыхание.
Экран моргнул и выдал холодное, бездушное сообщение: «Просмотр доступен только зарегистрированным подписчикам».
– Чтоб тебя! – зарычала я, падая на подушки. Впереди маячила регистрация в социальной сети. Великая миссия «Стать нормальной».
Когда дело дошло до выбора аватарки, я поняла, что это конец. Самостоятельно выбрать фото я была не в состоянии. Это все равно что выбирать, какую конечность ампутировать первой.
Пришлось все-таки набрать Соловья, которая, кстати, с садистским энтузиазмом начала предлагать свои варианты, комментируя каждый снимок.
– Нет, это слишком целомудренно… О, вот это! Здесь у тебя взгляд «я знаю, где ты прячешь труп»…
И чем дольше утекало время, тем сильнее, до физической боли в висках, я убеждалась в страшной истине: ссориться с Соловьем мне сейчас невыгодно от слова «совсем». В ее телефоне хранилась такая папка с компроматом на меня, что ФСБ может закрывать отдел.
– О! Идеально! – она скинула очередной вариант, который вызвал у меня истеричный смех. – Экзистенциальный кризис пятиклассницы.
На экране – фото из пятого класса. Я в музее, уставшая, как собака, сплю стоя, облокотившись на стену. Эстетика «готика на минималках». Выглядело так, будто я пришла не на экскурсию, а на собственные похороны, и мне уже все равно.
– Хочешь сказать, это «вау-эффект»? – уточнила я, стирая слезы. – Фото, которое заставит Сокола бросить все и приползти ко мне на коленях?
– Если твоей целью является конкретно Сокол, то вот это – контрольный выстрел, – отрезала подруга и отправила мне другое фото.
Я долго всматривалась в него. Обычное фото из прошлой жизни: простой прыжок за мячом, застывший во времени. Но, глядя на него, я почувствовала, как внутри что-то с оглушительным, хрустальным треском надломилось. Я смотрела на напряженные мышцы своих ног и рук, на то, как мой взгляд намертво приклеен к летящему мячу, как моя жизнь наполнялась высшим, звенящим смыслом в этом едином порыве…
На мне – лишь защита на коленях, нарукавники, короткие шорты и топ. Минимум ткани, но максимум абсолютной, пьянящей свободы в каждом движении, в каждом вздохе. Той свободы, которой у меня больше нет.
Фантомная боль сковала кости ледяным обручем. Я снова увидела перед глазами тот проклятый снежный склон. Если бы только можно было повернуть время вспять! Я бы провела тот день в ресторане, за кружкой горячего шоколада и десертом. Или просто болтала бы с подругой о всякой ерунде, которая никогда не оставляет шрамов.
– Эй! Ты меня слышишь? – звонкий голос Ленки вырвал меня из транса. Она отчаянно махала руками перед экраном, пытаясь разогнать мои призраки. – Не нравится?
– Нравится. Очень, – мой голос прозвучал неожиданно твердо, ставя точку в этом вопросе. – Ее и поставим. Почему я раньше не видела этой фотки?
– Не знаю. Я любила тебя фоткать во время игры. Ты была красивой, когда злилась и пыталась убить мяч.
– Я помню. Просто этого кадра не помню. Ладно, – отмахнулась я, тяжело вздохнув, чтобы прогнать тяжесть из груди. – Что дальше?
А дальше мы с ней до самого утра болтали про соцсети, про Макса, на которого я зачем-то подписалась, рискуя словить инфаркт. Про мою больную, токсичную зависимость к нему. Про Оксфорд. Про предложение какого-то ювелирного бренда, которое теперь казалось дешевой бижутерией.
Утром, естественно, я прокляла все сущее. Стоя под ледяным душем, я проклинала свою бессонницу, этот мир, который был против меня, и физику, которая не позволяла телепортироваться. Правда, доказать миру свою ненависть я так и не смогла – просто стояла под струями воды и мокла, как бездомный кот.
Но мое настроение совершило кульбит, достойный Олимпийских игр, когда я из праздного любопытства заглянула перед завтраком в соцсети. И увидела, что он... подписался. Но вишенкой на этом торте безумия стал его лайк. На моей. Единственной. Фотографии.
Впервые в жизни я поглощала завтрак молча, с улыбкой маньяка, которому только что официально выдали абонемент на убийство. Я ждала… Ждала, когда выйду на улицу и увижу своего Сокола. Своего будущего мужчину. Свою неизбежность.

***
– Кто все эти люди? – я ткнула пальцем в экран телефона, демонстрируя подруге стремительно растущее число подписчиков – будто кто то щелкал по кнопке «умножить на десять» каждый час.
– Фанаты династии Ярцевых, полагаю! – Ленка выкрикнула это, перекрикивая гул зала, и махнула рукой с таким видом, будто раскрыла величайшую тайну века. – Скорее всего, переметнулись от Катерины – она же тебя на своей странице отметила.
Сегодня мы с Соловьем выбрались на товарищеский волейбольный матч столичных вузов. Подруга заявила, что цель похода – уничтожить последние капли моих иллюзий. Я только фыркнула в ответ: не надо мне ничего уничтожать, я просто хочу снова вдохнуть этот воздух – тот самый, до боли знакомый.
Я сидела на первом ряду, вжавшись пальцами в колени, будто если сжать посильнее – вернется то чувство, когда мяч ложится в ладонь как родной, когда зал гудит от напряжения, а ты знаешь: сейчас ты сделаешь идеальный пас.
Когда-то я летала над площадкой, как будто гравитация надо мной не властна. А теперь я просто зритель, с костями, которые ноют при каждом резком движении, и с этой глупой привычкой сжимать пальцы, будто все еще держу мяч. Иронично, правда? Как будто тело не получило меморандум о том, что карьера волейболистки официально поставлена на паузу.
На площадку вылетела Рита Стоцкая, как ураган – энергичная, дерзкая, с этой своей фирменной ухмылкой, от которой у соперников дрожали колени. Она теперь студентка, первый курс, взрослая жизнь, новые горизонты. А я застряла где-то между «была» и «больше никогда». Каждый ее прыжок, каждый резкий выпад отзывались во мне острой, почти физической болью – не от травмы, а от того, что это теперь не моя история.
Следующие часы тянулись, словно кто то нарочно замедлил время и пропускал ток прямо по оголенным нервам – по моим воспоминаниям, по несбывшимся мечтам, по тем планам, которые раньше казались не просто целями, а неизбежным будущим. В самые острые моменты я по инерции вздрагивала и едва сдерживалась, чтобы не подпрыгнуть на месте и не отбить мяч, который, разумеется, ни разу до меня не долетел. И в этом было что то до смешного трагичное: я все еще мысленно играла, а реальность спокойно продолжала свой матч без моего участия.
После финального очка зал взорвался овациями – будто не мяч коснулся пола, а рухнула какая то невидимая стена, и все разом выдохнули. Рита вскинула руки, запрокинула голову и рассмеялась – громко, победно, так, словно весь мир только что официально признал: ее час настал. И, как ни горько было это признавать, в тот момент он действительно был ее.
После игры я не выдержала – спустилась к девчонкам из клуба. Они встретили меня с таким воодушевлением, что на секунду показалось, будто я и не уходила. Радостно обняли, защебетали, засыпали приглашениями: кто то звал собраться в ресторане на выходных, кто то – просто встретиться на площадке, будто все еще можно вернуть, будто достаточно просто снова выйти под сетку, и прежние ощущения нахлынут волной. А кто-то стоял в стороне, сверкая хищной, предвкушающей улыбкой. Конечно, Стоцкая.
Когда все разбежались по раздевалкам, она подошла ко мне – тяжело дыша, с каплями пота на висках, с этим своим фирменным блеском в глазах, будто только что не матч отыграла, а выиграла маленькую войну. Остановилась прямо передо мной, точно бросая вызов самой атмосфере, которая еще хранила мое имя.
– Ну что, Ярцева, – протянула она, чуть склонив голову, словно разглядывала редкий экспонат в музее, который вот вот унесут. – Смотришь и скучаешь? Понимаю… Тяжело, наверное, осознавать, что это уже не твоя сцена.
Я сжала зубы, стараясь удержать голос ровным, не дать ей услышать, как внутри дрожат все натянутые до предела струны. Хотелось сорваться, ответить колкостью, но я выбрала другое – спокойствие, которое иногда ранит сильнее крика.
– Рада за тебя, Рит. Ты молодец. Играешь круто.
Она фыркнула, будто эта похвала была не комплиментом, а тонкой насмешкой, замаскированной под вежливость.
– Круто? Да я здесь лучшая.
– Да, ты лучшая, – согласилась я. В горле комом стояло желание добавить, что, пусть она и лучшая, но так и не смогла попасть в сборную, – эта мысль жгла язык, просилась наружу.
Я промолчала. И позже, конечно, очень пожалела об этом.
– И знаешь, что самое приятное? – продолжила она, будто смаковала каждое слово.
– Нет, Рит, просвети.
– Что не ты!
– Очень вредно для здоровья питаться ядом, – улыбнулась я ей. И, схватив Соловья за руку, я потянула ее к выходу, будто только так могла вырваться из этого густого, пропитанного соперничеством воздуха.
– Ярцева! – крикнула она мне в спину. Голос ее звенел, не желая сдаваться. – Ярцева!
Ритка никак не хотела униматься. Ее слова, острые, как осколки, летели вслед, заполняя пространство огромного холла. Голова начала трещать от этого обилия желчи, будто я стояла посреди бури, где вместо дождя сыпались едкие фразы. Но я шла вперед, не оборачиваясь, потому что знала: если оглянусь хоть на секунду – эта буря затянет меня обратно.
– Александрина! – проорала она так, что, кажется, даже табло с результатами дрогнуло.
Стоцкая реально тащилась за мной через весь холл? Вот неугомонная!
– Все время забываю, что ты не Ярцева! – ее голос уже звучал откуда-то из-за спины, настигая меня, как назойливое эхо.
– О чем это она? – спросила я у Соловья, когда мы почти добрались до спасительной двери. Пальцы уже почти коснулись холодной металлической ручки – казалось, еще шаг, и этот вихрь останется позади.
– Понятия не имею, – пожала плечами Ленка, но в ее взгляде читалось: «Держись, сейчас будет жарко».
– Что, тяжело смотреть в глаза победителю по жизни? – прошипела Стоцкая, когда я уже почти схватилась за ручку. – Не все ж такие неудачники!
Я резко развернулась. Хватит. Пусть эта сцена будет короткой, но моей!
– Чего ты ко мне привязалась? – бросила я Ритке, глядя ей прямо в глаза, без дрожи, без оправданий. – Я тебе добровольно отдала площадку. Играй, побеждай, собирай овации. Чего тебе еще не хватает?
– Добровольно? – она театрально закатила глаза и запрокинула голову, издав смех, от которого у меня похолодело внутри. Она наслаждалась не своей победой на паркете, а моим падением. Будто именно это был тот триумф, которого она ждала всю жизнь. – Алекса, ты просто сломалась. В прямом и переносном смысле. И ты реально считаешь это благородным жестом?
Она сделала шаг ко мне, хищно улыбаясь.
– Большой спорт не любит неудачников, Ярцева. О тебе и твоих «легендарных» победах в волейболе уже напрочь забыли. Тебя просто стерли. Как будто тебя никогда и не существовало.
Каждое слово било точно в старые раны, которые вроде бы затянулись коростой, но все еще невыносимо ныли под дождем.
– Я не сломалась, – тихо, но твердо ответила я, не отводя взгляда. Голос звучал спокойнее, чем я себя чувствовала. – Просто жизнь поменяла правила игры. И о каком «большом» спорте ты сейчас говоришь? Это ты про свои игрульки в универе? Я так понимаю, это твой потолок? Это не большой спорт, Ритуль, это плинтус. Да, я сейчас вне игры. Но я, по крайней мере, ушла красиво, на гребне волны. Моя фамилия все еще на доске почета клуба. А твоя где? В студенческом билете и на чеке из столовой?
Рита шагнула ближе, почти вплотную, и понизила голос – так, чтобы слышала только я:
– У меня хотя бы фамилия есть.
Я прищурилась, пытаясь поймать смысл в этой странной фразе, и мысленно поставила Ритке диагноз: «Передозировка адреналином и жаждой победы».
– Чего? – тихо уточнила я, стараясь не выдать, насколько эти слова меня зацепили.
– Пошли, Лекс, – Соловей решительно потянула меня за руку, вытягивая к выходу.
– Да! Пошла ты, «Лекс», – ядовито процедила Рита, не желая сдаваться даже на улице, где ее голос уже терялся в городском шуме. Она преследовала меня, будто сама идея, что я просто уйду, была для нее невыносима.
Вдали маячил мой внедорожник, а рядом, привычно прислонившись к капоту, курил Максим. Еще несколько десятков метров – и я, наконец, избавлюсь от этой назойливой мухи, от этого бесконечного яда, который Рита щедро разливала вокруг себя. Я почти чувствовала это спасительное расстояние, почти вдыхала свободу… но не тут то было.
– Хорошо хоть у такой убогой есть убогая подруга! А то ведь сложно жить без фамилии, без подруг. Жизнь на тебе отыгралась по всем фронтам, Алекса! – ее голос настиг меня, как последний, самый тяжелый мяч в проигранном сете.
Я замерла. Ненавидела себя за то, что вообще оборачиваюсь, что позволяю ей вытянуть из меня хоть слово. Но язык будто жил отдельно от разума.
– Убогая здесь ты. В сборную не можешь попасть даже после моего ухода, – выдавила я, и сама поморщилась от того, как жалко это прозвучало. Будто я все еще меряюсь с ней победами, будто эти цифры в протоколах все еще имеют значение.
– Зато у меня родители есть! А ты удочеренная! Нагулянная! Липовая Ярцева! Фальшивка! Никто! – выпалила она, чеканя каждое слово, как удар молотка по стеклу.
Эти слова ударили под дых. Не метафорически, а по-настоящему: я почувствовала, как внутри что то оборвалось, будто кто-то дернул за тугую, давно натянутую нить – и вся моя броня, собранная по кусочкам за последние месяцы, рассыпалась в мелкую пыль.
«Удочеренная». «Никто». Слова звенели в голове набатом, перекрывая даже гул парковки, шум машин, далекие голоса.
– Что ты сказала? – прошептала я сквозь зубы, еле сдерживаясь, чтобы не сорваться в крик. Внутри все кипело.
– Твой папаша тебе не папаша! – выкрикнула Ритка, и ее слова раскатились по всей парковке, словно удар грома. Она буквально упивалась этой ядовитой минутой, смакуя каждое слово. – Ты просто дочь меркантильной шлюхи!
– Ты охренела? – мой голос сорвался в яростный рев – чужой, оглушительный, будто вырвавшийся из самой глубины груди. Руки взметнулись сами собой и вцепились в светлые пряди, сжимая их до хруста.
– Ай! – взвизгнула Стоцкая, ее голос вдруг стал тонким, почти детским, нелепым на фоне всей этой ярости.
И в тот же миг я почувствовала, как по ребрам, которые только-только начали заживать, прошелся тяжелый, выверенный удар кулаком. Он вышиб из легких весь воздух, превратив мир в черную, звенящую пустоту. Боль вспыхнула острой, ослепляющей волной и растеклась по всему телу. Я рухнула на колени, вцепившись пальцами в бок, будто так можно было удержать на месте сломанные кости, собрать их обратно, заставить снова держать меня.
Сквозь этот туман боли я слышала, как Соловей налетела на Ритку – резко, яростно, без лишних слов. Толкнула ее, а потом раздался оглушительный, звенящий звук пощечины. Но Стоцкой было все нипочем: даже отлетев на шаг, она все еще тянулась ко мне, пыталась пнуть, будто хотела добить, пока я сижу на коленях и чувствую, как ребра заново учатся держать меня, по кусочку, по миллиметру.
Тело вдруг оторвалось от земли – будто не я сама, а какая-то неведомая сила подхватила меня и понесла над стоянкой, словно в невесомости, прямо к машине. Лишь когда меня бережно опустили на заднее сиденье, до меня дошло: это Максим. Рядом тут же пристроилась подруга – ее пальцы ласково скользнули по моим волосам, словно пытались одним этим движением стереть все случившееся.
– Лекс? Ты как? – в ее голосе звенела тревога, натянутая, как струна.
– Что она имела в виду? – прошептала я едва слышно, и этот вопрос прозвучал громче любой боли.
А боль была – она скручивала внутренности тугой, безжалостной пружиной, но сейчас она казалась чем-то второстепенным, почти нереальным. Главное – понять, что значили те слова Стоцкой.
– Да это очередной бред! Сильно больно? Ну, эта тварь… Давно я не трогала ее фотки, а сегодня точно все отдизлайкаю. Овца! – Ленка ворчала, и в этой ее злости было что-то до смешного бытовое – как будто ругань и дизлайки могли хоть немного восстановить справедливость.
Машина неспешно катилась по шоссе, и с каждым километром острая боль понемногу стиралась, уступая место глухому гулу в голове. Но вопросы звенели, не давая покоя – они висели в воздухе, тяжелые и острые, как осколки. Мы ехали молча. Соловей уткнулась в телефон – судя по сосредоточенному виду, она и правда выполняла свое обещание и методично ставила дизлайки под каждым новым фото Стоцкой. А я снова и снова прокручивала в голове ее ядовитые слова: «Ты просто дочь меркантильной шлюхи». Они врезались в сознание, как заноза.
Вскоре мы высадили Ленку у ее дома и поехали в сторону нашего особняка. Но внутри все кипело – злость и непонимание прожигали насквозь. Правда, все это мгновенно отошло на второй план, когда буквально через несколько минут после того, как подруга вышла из машины, раздался ее звонок.
– Срочно зайди на свою страничку! – выпалила она и тут же отключилась.
Я зашла – и первое, что бросилось в глаза, было уведомление о том, что StoRitaPower (тут я мысленно закатила глаза от этого нелепого, напыщенного ника) упомянула меня в своей истории. Пальцы дрожали, когда я нажимала на ссылку, и я прекрасно понимала: ничего хорошего там не будет.
На экране появился скрин статьи – старой, неправдоподобной. Дата публикации пришлась на год, когда я только появилась на свет, – и от этого абсурд становился еще страшнее. А сама суть статьи… Она поражала своей чудовищной, почти издевательской циничностью – будто кто-то специально собрал все самое болезненное и выставил напоказ.
«ТЕНЬ НАД ТРОНОМ: СКАНДАЛЬНАЯ ТАЙНА НАСЛЕДНИКА ИМПЕРИИ ЯРЦЕВЫХ»
«В кулуарах российского бизнеса назревает скандал, способный сотрясти основы одной из самых влиятельных бизнес-империй страны. Блеск тайно прошедшей свадьбы Анны Градовой и Владислава Ярцева, которой с замиранием сердца ждала вся страна, рискует померкнуть перед лицом шокирующих разоблачений. Источники, близкие к окружению семьи, утверждают, что за фасадом красивой истории любви скрывается грязная тайна, способная не только разрушить брак, но и поставить под угрозу будущее целой бизнес-империи.
Согласно имеющейся информации, Анна Градова, официально сменившая фамилию и ставшая женой миллиардера, находится в положении. Общественность с нетерпением ожидает появления на свет наследника. Однако, по заверениям наших инсайдеров, отцом ребенка является вовсе не Владислав Ярцев.
Хронология событий напоминает изощренный шпионский роман. В момент зачатия ребенка Анна Градова состояла в официальном браке с Павлом Градовым – двоюродным братом Владислава Ярцева. Этот факт, который, казалось бы, должен был остаться в далеком и тщательно скрываемом прошлом, сегодня становится главным оружием в невидимой войне.
Если эта информация подтвердится, это будет означать, что Владислав Ярцев, один из самых завидных женихов России, добровольно принял в свою семью и воспитывает ребенка своего брата. Подобный сценарий больше напоминает сюжет драматического сериала, чем реальную жизнь, однако источники настаивают на достоверности сведений.
Для Анны Градовой это ставит крест на любых претензиях на искренность ее чувств. Складывается чудовищная картина: женщина, не дождавшись официального развода с одним братом, уже планировала брак с другим, используя беременность как главный козырь для обеспечения своего будущего и будущего своего ребенка.»

Снова и снова я пробегала глазами по строчкам этой статьи, и с каждым разом внутри все сильнее разрастался ледяной ком ужаса. Это не могло быть правдой! Просто не имело права быть правдой! Это не про моих родителей… не про меня!
Пальцы дрожали, когда я лихорадочно вбивала в поисковик похожие фразы. А потом – этот оглушающий, будто удар под дых, шок: такая же мерзкая ложь нашлась на каких-то пыльных, забытых сайтах, в старых блогах и полумертвых сообществах. Будто кто-то нарочно стер мою жизнь ластиком, а потом нарисовал поверх что-то уродливое.
И тут плотина рухнула. Слезы хлынули неудержимым потоком – тяжелые, горькие, будто выжатые из самой души. Но плакала я не из-за слов Ритки. Плакала от осознания, что вся моя прежняя жизнь была одной большой иллюзией. Ложью, в которую я так искренне верила.
Папа, которого я любила больше всего на свете… выходит, он мне вовсе не отец? Дядя? А мама… неужели она была замужем до встречи с ним?
Шурик… и он тоже… чужой? Мы оба – псевдоЯрцевы? Фальшивые, ненастоящие, словно герои плохо склеенной пьесы.
Голова раскалывалась от этих вопросов, а мысли сплетались в тугой, колючий клубок.
Максим выключил радио – резко, будто отрезал лишний шум, и этим вернул меня в реальность. Я и забыла, что он здесь. В зеркале заднего вида мелькнул его короткий, понимающий взгляд. Он не стал сыпать пустыми «все будет хорошо», не пытался утешить дежурными фразами. Просто вел машину, время от времени бросая на меня эти глубокие, полные тревоги взгляды – будто боялся, что я рассыплюсь прямо на сиденье.
– Максим, – прошептала я, чувствуя, как голос срывается.
– Да?
– Я не поеду домой, – проговорила глухо, почти шепотом.
– А куда… В смысле? – он явно не понимал, что со мной происходит.
– Я не поеду домой, – повторила уже тверже, будто вбивала гвоздь.
– Куда тебя отвезти?
– Можешь просто высадить меня где-нибудь здесь. Я поброжу, потом как-нибудь доберусь сама.
– Ты что, совсем с ума сошла? – резко выдал он. – Домой отвезу, а там уже сама решай, куда тебе надо!
– Максим, я не поеду домой! Слышишь?! – крик вырвался сам, резкий, надрывный. – Я не могу туда поехать! Не могу! Там… там больше не мой дом!
Истерика накрыла волной – я кричала, рыдала, выкрикивала бессвязные слова, сама не понимая, что несу, не осознавая, что Максим тут ни при чем.
– Не поеду! Просто останови машину! Высади меня здесь!
Он не отвечал. Не спорил, не уговаривал. Только молча вел машину сквозь этот вихрь моих слез и криков. И все-таки остановился.
Я сидела, тяжело дыша, пытаясь распутать этот жуткий клубок мыслей, который сжимал голову тисками. Мир будто сдвинулся с оси, и я никак не могла найти точку опоры.
Спустя какое-то время я потянулась к ручке двери, готовая вырваться наружу, сбежать от этого кошмара хоть на пять минут. Но Максим вдруг резко заблокировал дверь. Я снова подняла глаза к зеркалу. Представляю, какой я сейчас была: глаза красные и опухшие, нос предательски бордовый, губы искусаны в кровь, а пальцы нервно теребят все подряд.
– Что произошло? – его голос ворвался в звенящую тишину салона, словно острый клинок, рассекающий клубящийся в моей голове хаос.
– Не хочу говорить. Ни слова. Вообще ничего.
Максим повернул ключ – и мотор взвыл, будто пробудившийся зверь. Этот рык прозвучал как приговор, холодный и окончательный. Он демонстрировал явную, пугающую готовность просто двинуться дальше.
– Ладно. Отвезу домой. Пусть родители разгребают эту кашу, – бросил он, и в этих словах сквозила такая отстраненность, что меня пробрало до мурашек.
– У меня нет родителей, – прошептала я, и слезы, уже не подвластные никакому контролю, хлынули потоком, обжигая щеки, будто кислотой.
Максим тяжело вздохнул – этот звук был до того пропитан усталостью, что мне вдруг стало стыдно за свою слабость, за то, что я тяну его в этот водоворот. Но, вопреки всему, он заглушил мотор. Щелчок – и двигатель стих, оставив после себя оглушительную, почти ядовитую тишину.
Так мы и сидели – в оглушительном, до боли приторном молчании. Время застыло. Внутри меня все медленно, с оглушительным треском ломалось, крошилось в пыль, но я была бессильна это остановить.
– Мы не можем так сидеть весь день, – наконец нарушил тишину Максим. Его голос был пугающе спокоен. Он развернулся ко мне, впиваясь взглядом, от которого хотелось съежиться. – Что случилось?
– Я не поеду домой, – упрямо, как капризный ребенок, повторила я.
Максим снова вздохнул – на этот раз в этом вздохе было столько раздражения, что воздух между нами будто наэлектризовался. Но он не отвел глаз. Смотрел прямо, пронзительно, будто пытался рентгеном выцедить из меня правду.
Господи, как же мне хотелось все ему рассказать. Выкричать, выплеснуть этот яд, чтобы он просто обнял, поддержал, помог мне справиться с этим чудовищным открытием. Но мы были друг другу никто. И дай я слабину сейчас, это лишь усугубит наше положение. Потому что Максим не станет меня утешать. Он просто посмотрит на меня этим своим холодным, аналитическим взглядом. И мне станет в тысячу раз больнее от этого равнодушия.
– Мне не нравится, что ты бросаешься на людей, – вдруг произнес он. Так тихо, так искренне, что внутри все сжалось в тугой, болезненный узел.
– Она это заслужила.
– И что? Тебе легче стало?
– Тебе ее жаль, что ли? – вырвалось у меня вместе с истеричным смешком и слезами. – Не понимаю.
– Причем здесь она?! – его голос дрогнул от сдерживаемой ярости. – Мне на тебя тяжело смотреть! А если бы она тебе ребра сломала? По больнице соскучилась?!
Его взгляд пригвоздил меня к сиденью, тяжелый, давящий, не дающий даже вздохнуть.
– Прекрати, Максим! – взмолилась я, чувствуя, как последние остатки гордости рассыпаются в прах.
– Что «прекратить»? – он даже подался вперед, ожидая ответа.
– Прекрати делать вид, что тебе не все равно, – прошептала я, опуская голову, пряча лицо, чтобы он не увидел, как рушится мой мир – кирпичик за кирпичиком, прямо у него на глазах.
Я сбросила кеды на коврик и подтянула колени к груди, свернувшись в тугой, дрожащий комок. Словно так можно было спрятаться от этой давящей, едкой горечи, разъедающей душу изнутри.
– Александрина… – голос Максима оборвался, он резко отвернулся, и от этого глухого молчания внутри все сжалось, захотелось выть от бессилия. Надо было остаться у Соловья, укрыться в ее тихом доме, но разве можно вываливать на нее свою беду? Кому вообще нужны мои терзания?
Спустя мгновение машина плавно тронулась. Я уже готова была вспыхнуть, решив, что Максим просто торопится избавиться от меня, сбросить балласт, но вдруг краем глаза заметила: он развернулся. Мы ехали прочь от моего района.
Я не стала спрашивать, куда он меня везет. Не хотела. Пустота разрасталась внутри, заполняя каждую клеточку, а боль тяжелой волной накрывала разум, глуша любые мысли. Только одно снова и снова всплывало в голове, впиваясь острыми краями в сознание: знал ли папа, что я… что я ему не родная дочь? Что Шурик – тоже не его сын? И кто такой Павел Градов? Если он и правда папин брат, почему о нем ни слова за всю мою жизнь не слышала?
Я не отрывала взгляда от затылка Соколовского, будто в этой неподвижной точке таились все ответы. Мозг лихорадочно перебирал обрывки старых статей, пытался сложить мозаику, но ничего не сходилось. В какой то момент я снова полезла искать хоть что-нибудь про маму и папу, но лента выдавала лишь жуткие заголовки: судебные тяжбы отца с изданиями, скандальные интервью, а то и вовсе посты про эскортниц. О Павле Градове – гробовая тишина, будто его и не существовало.
Машина замерла. Я вздрогнула, выныривая из водоворота мыслей, и огляделась. В груди шевельнулось что-то похожее на облегчение: это был не мой дом. Значит, разговора с мамой пока удастся избежать.
– Пошли, чай попьем. С ромашкой, – тихо предложил Максим, по-прежнему не поворачивая головы.
А я все сидела, застыв, не в силах заставить себя пошевелиться. Куда-то идти, что-то делать, даже просто дышать – все казалось невыносимо тяжелым.
– Не переживай. Приставать не буду, – бросил он, выскальзывая из машины. Обогнул капот, рывком распахнул мою дверь и протянул руку – ту самую, в которую, по всем законам мелодрам, полагалось доверчиво вложить ладонь.
– Ты же не швейцар, – прошептала я, торопливо смахивая слезы. В груди кольнуло от воспоминания: точно так же я когда-то, в первый день знакомства, попросила его открыть мне дверь. Вернее, потребовала. Тогда все казалось простым, почти веселым. Сейчас – горьким, как пепел.
– Но я джентльмен. Сегодня, – уже тверже произнес он. И в этом «сегодня» прозвучало что-то окончательное, не терпящее возражений.
Я сдалась. Пальцы скользнули в его ладонь, и я шагнула из машины, будто переступила невидимую черту.
Затуманенным взглядом я обвела двор, где жил Максим, и побрела за ним, едва замечая, как он крепко сжимает мою руку всю дорогу до лифта. А ведь я терпеть не могла чужих прикосновений! Раньше любой контакт вызывал раздражение, желание отстраниться. Но сейчас не было ни протеста, ни злости – только странная, пугающая пустота, в которой даже это крепкое, настойчивое касание не имело веса. Слова застряли где-то в горле, не в силах оформиться в возражение.
Едва мы переступили порог квартиры, Максим метнулся вперед, торопливо пряча смятые простыни под пледом. Я стояла посреди комнаты, будто в густом тумане, наблюдая за его суетливыми движениями, словно смотрела плохо срежиссированную сцену. Потом, не говоря ни слова, скользнула в ванную, чтобы умыться, смыть с кожи соль слез, которые жгли, как крошечные иглы. Вода стекала по лицу, а глаза все равно оставались затянутыми мутной дымкой, будто реальность потеряла фокус.
Еще вчера мысль о том, чтобы оказаться здесь, в его квартире, заставила бы сердце биться чаще. Сегодня же все вокруг казалось пресным, выцветшим, лишенным вкуса – как и сама моя жизнь, внезапно ставшая какой-то картонной, ненастоящей. Я всматривалась в свое отражение, цепляясь за каждую черту, и с пугающей, почти маниакальной настойчивостью твердила себе: я так похожа на папу, слишком похожа, чтобы все эти мерзкие статьи могли быть правдой. Но их было слишком много, они повторялись, накладывались друг на друга, превращаясь в неумолимый хор, которому трудно было не верить.
В воздухе уже витал запах ромашкового чая – теплый, травяной, нарочито домашний. Максим суетился у барной стойки, которая в этой квартире заменяла стол, двигал чашки, щелкал ложкой. Ноги вдруг стали ватными, позвоночник будто утратил жесткость, отчаянно нуждаясь в опоре. Я хотела опуститься на стул, но поняла: тело меня предает.
– Можно я на кровать сяду? – тихо, почти шепотом спросила я. Максим резко обернулся, будто забыл о моем присутствии.
Он молча кивнул.
– Можешь лечь, – спокойно добавил он, и в этом спокойствии было что-то надежное, как стена, о которую можно опереться. – Тебе с сахаром чай?
– Да, две ложки, пожалуйста, – пробормотала я, забираясь на кровать. Прислонилась спиной к изголовью, прикрыла глаза, чувствуя, как усталость наваливается тяжелым плащом. – И килограмм цианистого калия туда же. Можно не размешивать.
Максим чуть усмехнулся – не весело, а так, будто пытался прогнать напряжение.
– Цианистого калия нет, – спокойно ответил он. – Зато есть «Милка».
– Не люблю шоколад, – я едва заметно качнула головой, отметая саму мысль о сладости. Да и чай сейчас казался таким же ненужным, как лишняя деталь в сломанном механизме. – Максим, извини, за вопрос, но как вы с мамой уживаетесь в такой крохотной студии?
Голос прозвучал тише, чем хотелось, будто сам вопрос был слишком личным, чтобы задавать его громко.
– Мама живет в Реутово. У нас там квартира – в ней я и вырос, – коротко ответил он, не давая разговору уйти в бытовые мелочи.
Максим поднес ко мне кружку с горячим чаем и присел на край кровати – так близко, что я почувствовала тепло, исходящее от него, и это неожиданно сбивало с толку.
– Осторожно, не обожгись, – резко предупредил он, когда я потянулась обхватить кружку обеими руками, словно хотела согреться изнутри. Я вздрогнула и тут же схватилась за ручку – холодную, надежную, безопасную.
– Значит, ты здесь один живешь? А Олеся? Она с тобой? – слова сорвались сами, будто мне отчаянно нужно было заполнить звенящую паузу чем-то привычным, будничным. Хотя ответ и так витал в воздухе, тяжелый и очевидный.
Максим промолчал. Просто поднялся, вернулся к кухонному уголку и облокотился поясницей о столешницу. Но взгляд не отпустил – он продолжал держать меня этим пристальным, почти неподвижным взглядом, от которого невозможно было спрятаться.
– К маме часто ездишь?
– Каждый вечер после работы сначала к ней заезжаю, а потом уже возвращаюсь в город, – ответил он, чуть нахмурившись. И когда он на мгновение опустил голову, я вдруг почувствовала, как по щекам снова покатились слезы – беспомощные, упрямые, те, которые невозможно удержать. Максим не мог на них смотреть, и эта его неспособность выдержать мой плач делала все еще больнее.
– Зачем ты вообще себя мучаешь этим волейболом? Каждый раз возвращаешься оттуда с красными глазами, – тихо, но твердо спросил он, будто пытался найти хоть какую то понятную причину моей боли, за которую можно было бы ухватиться и исправить.
– Сегодня причина другая, – прошептала я, не пытаясь ничего объяснять.
– Да, я понял… Опять что-то не поделили с той девчонкой, – в его голосе проскользнуло усталое, почти автоматическое предположение, как будто он уже столько раз слышал похожие истории, что они слились в один привычный мотив.
Я покачала головой, чувствуя, как внутри все сжимается от желания выговориться – и от страха, что слова, вырвавшись наружу, сделают боль только громче.
– Ты умеешь хранить тайны? – спросила я почти шепотом, будто сама тишина комнаты могла разнести эти слова по углам и выдать меня раньше, чем он успеет ответить. В груди все дрожало от отчаянной надежды, что хоть кто-то сможет просто выслушать и не судить.
– Смотря какие, – отозвался он после долгой паузы, и в этих словах не было ни обещания, ни отказа – только честность, тяжелая и необходимая. – Если за них придется умирать – лучше не делись.
– Ты точно не умрешь, – я сделала глоток, прикрыла глаза и на мгновение попыталась спрятаться за этой короткой, глупой фразой. – Это Ритка Стоцкая. Мы с ней с самой школы друг друга на дух не переносим. Я ее – за то, что она вечно цепляет меня, будто ищет, куда вонзить иголку. А она меня – просто за то, что я вообще существую на этой земле.
– Зачем тратить время на человека, который тебе неприятен. Можно просто избегать его общества, – Максим равнодушно повел плечом, словно решение было до смешного простым.
– Мы были в одной команде, – возразила я, и в голосе прозвучала горькая усталость. – В таких условиях избегать друг друга почти невозможно. Тем более она – наш кэп.
– Да, помню, ты сама отказалась от этой роли, – задумчиво протянул он, почесав подбородок, будто пытался соединить разрозненные кусочки какой-то старой истории.
И тогда слова, которые я все это время прокручивала в голове, наконец сорвались с языка – глухо, безнадежно, как камень, брошенный в темную воду:
– Сегодня она сказала, что я не Ярцева. Что Владислав Маркович меня просто удочерил.
Максим замер. На секунду показалось, что даже воздух в комнате стал гуще, плотнее, будто сам мир затаил дыхание. Он окаменел, а потом вдруг усмехнулся – странно, почти с каким-то облегчением, словно пытался сбросить напряжение, которое повисло между нами. Было ясно: он не верил ни единому слову.
– Ты же понимаешь, что это полный бред? – наконец, произнес он, глядя на меня так, будто хотел силой своего недоверия разрушить эту чудовищную версию.
– Она выложила в своей истории скриншот какой то древней статьи, будто это доказательство. Пока мы ехали, я искала… и везде одно и то же. Разные источники, разные формулировки – а смысл один: какие-то «расследования», какие-то дяденьки пришли к выводу, что Анна Константиновна вышла замуж за Владислава Ярцева, уже будучи беременной от его брата.
Максим смотрел на меня так, словно я только что открыла перед ним неведомую, пугающую землю – незнакомую, чужую, где все привычные ориентиры сбились.
– Получается, мы с Шуриком – не его дети. Когда мама забеременела, она была замужем за Павлом Градовым. А он… он мне дядька, – прошептала я, и от этих слов стало холодно, будто из комнаты выкачали все тепло.
– Александрина, – Максим чуть наклонил голову, и в его голосе зазвучала та самая упрямая уверенность, которую хочется схватить, как спасательный круг. – Моя мама каждый день смотрит эти сюжеты на канале «Романтика». Ты же понимаешь: это чушь. Обычная желтуха. Для них такие «разоблачения» – это хлеб. Без этой грязи им просто нечего будет показывать.
– Тогда почему об этом говорят до сих пор? Спустя шестнадцать лет? – я почти цеплялась за его слова, отчаянно хотела поверить в эту его твердую, спокойную правоту. Но факты, повторявшиеся в десятках статей, были тяжелее любого здравого смысла. Они лежали на груди свинцовым грузом, мешая дышать.
– Посмотри, как к тебе относится Владислав Маркович, – не сдавался Максим, и в каждом его слове чувствовалась настойчивость человека, который не готов позволить чужой злобе разрушить чью-то жизнь. – Поверь, мужчина не станет так переживать, так вкладываться, так… париться из-за чужого ребенка.
– А если он сам этого не знает? – прошептала я, и в этом вопросе звенело все: страх, надежда, отчаянное желание найти хоть какую-то лазейку, чтобы не рушить привычный мир до основания.
– Ты сейчас превращаешь свою маму в… – голос Максима сорвался. Он даже не смог закончить фразу – только устало провел ладонями по лицу, стирая с себя напряжение, как тяжелую пыль. – Послушай, интернет – это выгребная яма, а не истина в последней инстанции. Ты выросла в семье, которую всегда будут держать под прицелом камер, разбирать под микроскопом, вытаскивать на свет каждую тень. Поэтому я не вижу смысла обращать внимание на этот цифровой мусор. Просто посмотри в зеркало – этого более чем достаточно, чтобы понять: Владислав Маркович – твой отец.
– Может… может, надо просто с мамой поговорить? – я торопливо смахнула слезу, которая предательски скользнула по щеке, выдавая внутреннюю борьбу – между желанием верить Максиму и жаждой докопаться до правды, какой бы горькой она ни была.
– Может, стоит просто закрыть интернет? – в его голосе прорезались жесткие нотки. – Не думала об этом? Там про вашу семью еще столько всего напишут, будешь на каждый вброс так реагировать?
– Ты так легко это все отметаешь, – прошептала я, чувствуя себя бесконечно одинокой в своей панике.
– Потому что я привык опираться на факты, а не на сплетни, пересуды и чьи-то сомнительные «разоблачения», – твердо ответил он, глядя мне прямо в глаза. – Вот передо мной сидит живой, настоящий факт: ты – копия Владислава Марковича. А Саша и вовсе будто с него срисован. Какие еще нужны доказательства?
– Но если Павел Градов – его брат, то сходство легко объяснить, – выдохнула я.
Максим тяжело вздохнул и прикусил губу, словно сдерживая поток слов, которые рвались наружу. Я видела, как он прокручивает в голове одну мысль за другой, безжалостно разбирая их на части, будто в его сознании работал невидимый шредер, перемалывающий факты, аргументы, чужие домыслы.
– Давай на секунду представим, что все это правда, – наконец заговорил он, и в его словах не было ни насмешки, ни осуждения – только горькая, трезвая логика. – Все те годы, что Владислав Маркович посвятил тебе. Уделял внимание. Любил. Баловал. Защищал. Неужели ты так легко перечеркнешь все это одним фактом из старой статьи? То есть ты так просто плюнешь на его отношение и помчишься искать своего другого отца? Который за все эти годы ни разу. Даже. Не. Объявился?
– Я… нет… я не хочу никого искать… – слова застряли в горле. Я сама не знала, чего именно хочу от этой всей гнили, влившейся в мою жизнь и отравляющей ее. – Я просто хочу вернуться назад. В то прошлое, где я точно знала: моя жизнь – не выдумка, не чей-то злой сценарий, придуманный ради дешевого эффекта.
– Тогда просто. Выключи. Этот. Мусор, – отрезал Максим, чеканя каждое слово, будто вбивал гвозди, чтобы закрепить эту простую, но невыносимо трудную мысль.
– Тебе легко говорить… – я горько усмехнулась, чувствуя, как подступают слезы. – А у меня вот здесь ноет… – я приложила ладонь к груди, туда, где сердце отбивало панический ритм. – Как будто там кто-то грызет мою плоть изнутри.
– Ты сама себя грызешь, Александрина, – спокойно, почти бесстрастно произнес он. В его голосе не было ни жалости, ни попытки сгладить углы – только голая, отрезвляющая правда. – Не «кто-то». Твоя собственная тревога.
– Тебе надо было на психолога учиться, – прошептала я, и уголки губ впервые дрогнули в слабой улыбке. От этой его холодной, четкой логики действительно становилось чуть легче. Будто он вливал жидкий свет в мои темные, вязкие, тяжелые мысли, разгоняя мрак.
– Нет, спасибо, – он даже не улыбнулся в ответ, оставаясь пугающе серьезным, будто сам не хотел ни на секунду терять эту собранность. – Мне проще копаться в железе, чем в человеческой душе.
– В чем? – непонимающе переспросила я, не сразу уловив смысл.
– В компьютерах, – коротко пояснил он.
Он замолчал и окинул меня взглядом – спокойным, внимательным, почти по-врачебному отстраненным, будто пытался прочесть все мои внутренние трещины. Я невольно поежилась и подтянула колени к груди, словно хотела свернуться в маленький, защищенный комок. Протянула ему пустую кружку и снова попыталась улыбнуться – на этот раз чуть увереннее.
– Тебе полегчало?
– Не знаю, – честно призналась я.
Мы еще долго сидели в тишине комнаты, чередуя молчание короткими, почти обыденными разговорами. Болтали о пустяках: о моей школе, о моих маниакальных успехах на олимпиадах. Наши откровения незаметно становились все глубже, и в какой-то момент я, сама не ожидая от себя такого, рассказала ему о том, как падала на Красной Поляне, – о каждом мгновении, о холоде, о страхе, о том, как мир будто замер на долю секунды. А он просто слушал. Молча, не перебивая, не вставляя дежурных фраз, позволяя мне выплеснуть этот скопившийся ком, выговориться до дна, наплакаться вдоволь.
И в итоге, полностью опустошенная, я просто провалилась в сон. Глубокий, без сновидений, мертво спокойный. В мужской кровати, в которой, на минуточку, ночами спала другая женщина.
Когда я проснулась, на душе было так легко и уютно, что в первую секунду я даже испугалась этого чувства – оно казалось почти подозрительным, будто я не имела права на такой покой. И только открыв глаза и увидев, что мою голову мягко подпирает плечо Соколовского, я поняла причину этой безмятежности. Мой организм, наконец, смог полностью расслабиться, снять тяжелую броню, которую носил столько дней. Рядом был он. Мой Сокол.
Сам Максим тоже спал – тихо и безмятежно, уронив голову назад. Его лицо было непривычно расслабленным, будто стерлись все заботы и тревоги. Словно мое присутствие стало для него тем самым наркотиком, который позволил измученному телу отключиться от суровой реальности.

...

Tsarbird:


Ура)))
Вот и продолжение Ar

Эти грязные статейки, конечно... Я вернусь к обвинению Павлика. Считаю, что это его рук дело, но доказать не могу. Но в этой истории должен быть виноват он. Кстати, о нём будет что-то?

Максим продолжает оставаться как за шторой: присутствие его очевидно, а форма не ясна. Чувства-то к Алексе есть?
Алекса... а что тут добавить, всё словно предсказуемо в её поведении и желаниях.
Пока что суету в повествование вносят обстоятельства непреодолимой силы (то падения, то скандалы)
Повторюсь. Непривычная история, пазлы не складываются, цели на горизонте не вижу.

Ксанке вдохновения Flowers

...

инсайт:


Всем привет! Вот же ж гадство. Бывают же такие гадюки как эта Ритка. Но не бывает худа без добра! Вон как Соколы смогли сблизиться

...

Ксанка:


 » Глава 9

Я задумчиво водила вилкой по тарелке, будто пыталась вычертить на ее гладкой поверхности ответы, которых нигде не было. В голове снова и снова прокручивались слова Максима – он сегодня весь день будто вбивал их в мое сознание, как гвозди: твердо, настойчиво, не давая ни шанса ускользнуть от смысла.
Вернувшись домой, я укрылась в своей комнате, словно пряталась от надвигающейся лавины – от беды, которая уже нависла, только ждала подходящего момента, чтобы обрушиться. Непонимание того, что делать дальше, медленно, но верно давило на грудь, будто кто-то положил туда тяжелый, холодный камень и прибавлял по килограмму с каждой минутой.
Я никак не могла решить, как поступить правильнее: выложить все маме, одним махом закрыть этот мучительный вопрос – или продолжать держать все в себе, пока…
Пока что? Пока все еще держится? Пока только едва заметно трещит по швам, как старая обивка кресла? Пока терпение и выдержка позволяют копить внутри этот тугой, напряженный ком, который с каждым днем будет становиться все тяжелее? А потом – оглушительный эмоциональный взрыв, и я просто сломаюсь под его весом.
За этими мыслями я даже не заметила, как все поужинали, тихо разошлись по комнатам и теперь готовились к завтрашним урокам. Папа еще не вернулся. А мама все сидела напротив, молча наблюдая за мной – так внимательно, будто пыталась прочитать не титры на моем лице, а саму мою душу.
– Что произошло на матче, что ты вернулась такая… будто из тебя весь воздух выпустили? – наконец спросила она, не выдержав этой звенящей тишины.
Да, перемены во мне было трудно не заметить – особенно если учесть, что обычно за семейным ужином мой рот вообще не закрывался, и все уже привыкли, что я одновременно ем, смеюсь и рассказываю три истории сразу.
– Опять добиваешь себя этой своей безысходностью? – в ее голосе звучала не укоризна, а усталость от того, что она никак не может до меня достучаться. – Алекса, ну зачем ты так себя му…
– Кто такой Павел Градов? – выпалила я, перебивая ее на полуслове.
Я ждала, что мама хотя бы на секунду зависнет – как это бывает у людей, когда в голове щелкает тревожный переключатель и мозг срочно ищет подходящий, безопасный ответ. Ждала, что она потянет время, сделает вид, что не расслышала, попросит повторить…
– Двоюродный брат твоего папы, – спокойно ответила мама. Ни тени сомнения, ни паузы на раздумья.
– И все? – зачем-то уточнила я, словно от этого короткого «и все» зависело, рухнет мир или хотя бы слегка покачнется.
– Нет. Паша был моим первым мужем, – призналась она так же ровно, без надрыва, без попытки смягчить удар. И земля ушла из под ног – не с грохотом, а тихо, предательски, как пол, который вдруг становится эскалатором и уносит тебя туда, куда ты совсем не собиралась.
В голове тут же закрутилась безумная карусель:
«Неужели сейчас она так же спокойно скажет, что мы с Шуриком – его дети?»
Сердце заколотилось где-то в горле, мешая дышать.
– Что еще мне нужно знать об этом Павле Градове? Почему никто из нас не знал, что ты была уже замужем? – слова сыпались из меня, как камешки из разжатой ладони – торопливо, бессвязно, будто если выговорю все сразу, то успею поймать ускользающую реальность.
– Потому что это прошлое, – мама произнесла это без оправданий, просто как факт. – А мы жили настоящим и будущим, не оглядываясь назад. Что не так, милая?
Мама странно, чуть неловко отложила вилку, будто этот жест мог хоть немного сгладить неловкость момента.
– Тебя смущает, что люди могут выйти замуж, а потом развестись? К сожалению, такое случается. И в моей жизни тоже.
– А папа знал об этом? – голос звучал тоньше, чем хотелось, почти детский, будто я стояла у школьной доски и боялась сказать что-то «неправильное».
– Конечно, – мама чуть усмехнулась, и в этой усмешке было что-то теплое, почти ностальгическое. – Как, по твоему, мы с твоим папой вообще познакомились? Нас Павел и познакомил. Понимаешь, в жизни бывают такие события, которые переворачивают все с ног на голову. Для меня таким событием стала встреча с Владом – уже после свадьбы с Пашей.
– А мы с Шуриком? – вопрос сорвался с языка раньше, чем я успела его остановить, как камень, брошенный в темную воду: всплеск есть, а дна не видно. Пока мама смотрела на меня, нахмурив брови, я даже не могла понять: жалею ли я о том, что спросила, или, наоборот, наконец-то решилась на самое главное. – Кто наш отец на самом деле?
Фраза повисла в воздухе, тяжелая и неуклюжая, как забытая сумка в проходе вагона. Мамины брови сошлись к переносице, взгляд стал острым, собранным, будто она мгновенно перешла из режима «спокойная мама» в режим «генерал на плацу». Она крепко сцепила челюсть – так, что на скулах проступили упрямые линии. Злость? Обида? Усталость от чужих домыслов? Я не могла разобрать.
– Кто такую чушь вбил тебе в голову? – жестко, без лишних интонаций спросила мама. В этой прямой, почти колючей прямоте было неожиданно… облегчение. Как будто вместо того, чтобы ходить вокруг да около, она взяла и сорвала пластырь одним резким движением – и пусть щипало, зато сразу стало легче дышать.
– Я видела статью. Довольно старую. В ней говорилось, что ты ушла от этого Павла беременной, – тихо прошептала я, чувствуя, как в уголках глаз снова собираются тяжелые, горячие капли.
Сразу вспомнила про Максима. Мне срочно нужно было сильное обезболивающее под названием «Моральная помощь Соколовского».
– Милая, – тихо сказала она, и голос ее звучал не как приговор, а как исповедь – спокойная, выстраданная. – Ты уже взрослая, ты должна понять. Да, я начала жить с твоим папой еще до того, как получила развод. Просто Паша не сразу дал мне его.
Она говорила так тихо и ровно, будто изливала душу не дочери, а психологу или проповеднику. Но в ее взгляде, в каждой интонации было больше правды и доказательств, чем в тысяче статей, которые я читала, глотая каждое слово как истину в последней инстанции.
– Вы поэтому полностью отстранились от соцсетей и интернета? Из-за таких статей? – спросила я, и вдруг все встало на свои места: их почти полное отсутствие в цифровой среде, нежелание выкладывать фото, делиться моментами. Теперь это выглядело не как странность, а как осознанная защита.
– Не только поэтому, – спокойно ответила мама. – Нам просто комфортнее, когда наша семья принадлежит только нам, а не становится достоянием общественности. Как и в любой семье, у нас с папой были свои притирки, свои споры. Я безумно благодарна ему за то, что, несмотря на статус его семьи, он полностью ограждал меня от СМИ в такие моменты. И предложения от модельных и рекламных агентств по тебе я сразу отсекала, потому что знала, чем это чревато.
И тут же в памяти вспыхнули слова Максима про «цифровой мусор». Я вдруг отчетливо поняла, что, скорее всего, совершила ошибку, когда завела свою страницу в интернете. Но тогда это чувство было сильнее меня – хотелось быть видимой, услышанной, нужной. А теперь казалось, что я сама распахнула дверь туда, где полно сквозняков и чужих взглядов.
– Я так испугалась, что папа нам неродной, – прошептала я, стирая слезы салфеткой, будто пыталась стереть и саму мысль, которая столько времени грызла изнутри. – Даже думала сделать тест ДНК.
– Представляешь, как Влада оскорбит такое предложение? – тихо спросила мама, прикрыв глаза, словно ей физически было больно об этом думать. И я тут же все поняла. Да, поняла.
– Я просто… я поверила, – выдохнула я, чувствуя, как стыд тяжелым комом встает в горле. – Там все так убедительно было написано.
– Если ты не веришь мне, а каким-то левым «следователям», можем обратиться к анализу ДНК, – спокойно, но твердо сказала мама.
– Нет, нет! – тут же перебила я ее, не в силах даже представить, как это прозвучит для папы. – Я верю. Мне просто стыдно, что я так легко купилась на эти статьи.
Мы проговорили с мамой до глубокой ночи. Слова лились, как вода, смывая слой за слоем эту нелепую, ядовитую уверенность, которую я сама себе внушила.
Когда я наконец поднялась к себе, пальцы сами потянулись к телефону. Я написала Максиму, что все-таки не удержалась и поговорила с мамой. Но он упорно молчал. То ли не одобрял моего решения, то ли просто не знал, что ответить. А может, все было куда прозаичнее и от этого – еще больнее: он был не один. С Олесей. И ему сейчас было не до моих драм и слез.
От этой мысли я ворочалась еще долго, прогоняя ее, как назойливую муху, но она возвращалась снова и снова, жужжа прямо над ухом. В итоге сон пришел только под утро, тихий и какой-то вымученный.
К счастью, уроки на следующий день начинались ближе к обеду. Но, видимо, мой организм, сполна отдохнувший за эти часы и опустошенный после разговора с мамой, сработал как идеальный, безжалостный будильник – ровно в семь утра я открыла глаза, будто кто-то щелкнул выключателем. И день начался, не спрашивая, готова ли я к нему.
Солнце только-только приподнялось над крышами, будто не решалось всерьез начинать день – так бывает, когда мир кажется чуть тише, чуть добрее. И именно в такую пору я выскользнула из дома, сама себе не веря: я отправилась на пробежку. Да, на пробежку – дело, которое раньше я приравнивала к особо изощренному наказанию. Но сегодня ноги сами несли меня вперед, а в груди разливалось странное, почти дерзкое чувство свободы.
На мне были темные тайтсы и короткий рашгард с длинным рукавом – удобно, лаконично. В ушах – любимая подборка: ритмичная, напористая, такая, под которую хочется не просто бежать, а покорять. И я покоряла – каждый метр, каждый вдох. И мне покорялись не только километры, но и университеты.
А я ведь была близка к этому: Оксфорд уже не казался недосягаемой мечтой, а превращался в реальную цель, в следующий логичный шаг. И где-то в глубине души я лелеяла одну упрямую мысль: когда я поступлю туда, когда докажу себе и всему миру, что могу больше, может быть, холодное сердце Максима дрогнет. Может быть, он наконец увидит во мне не просто избалованную девчонку, а ту, кто умеет идти вперед, несмотря ни на что.
Я чувствовала легкость – не только в теле, но и в голове. Будто вместе с каждым шагом уносились прочь обиды, ядовитые слова Стоцкой, тяжелые сомнения. Оставались только ритм, дыхание и эта пьянящая свобода, от которой хотелось смеяться вслух.
Когда я уже сворачивала к дому, краем глаза заметила мотоцикл – он медленно катился по дороге, будто не спешил никуда, просто наслаждался моментом. И тут сердце пропустило удар: за рулем был Максим. Я поняла это даже не по его внешнему виду, или черному байку, а просто по взгляду – спокойному, внимательному, от которого по коже пробежали мурашки.
Когда он откинул забрало шлема, я сначала немного замедлилась, но когда мотоцикл поехал дальше, я остановилась, тяжело дыша, и вдруг поняла: это что-то новое. Мурашки, дрожь, волнение – все от одного только взгляда. Впервые я осознала, что с моими чувствами творится что-то не то. Что Максим – это уже не просто трофей, чье фото висит на моей маркерной доске. Он – тот, из за кого мир становится ярче, даже когда все вокруг кажется серым. Из-за кого мое сердце пропускает удары, из-за кого мое дыхание становится чаще. Тяжелее.
Подбежав к воротам, я увидела его: Макс сидел на заглушенном мотоцикле, будто ждал. При виде меня он снял шлем, и его лицо озарилось той самой легкой усмешкой, от которой у меня внутри все подпрыгивало. Я стянула наушники, чувствуя, как музыка обрывается, уступая место реальности – той, где есть только он и я.
– Ну что, марафонская дистанция? – спросил он, чуть приподняв бровь. – Или это был спринт от проблем?
– Скорее, попытка сбежать от самой себя, – призналась я, улыбаясь. – Но, кажется, она не удалась.
– Ты как? Лучше? – его голос стал тише, серьезнее. – После разговора с мамой… Тебе хоть немного полегчало?
Я кивнула. «Полегчало» – слишком простое слово для того, что происходило внутри. Но да, стало легче. Не потому, что все вопросы исчезли, а потому, что рядом был тот, кто не давал им превратиться в лавину.
– Спасибо, – тихо сказала я, глядя ему прямо в глаза. – За то, что ты был рядом. За то, что не дал мне утонуть в этом всем.
– Да ладно, – он пожал плечами, но в его взгляде мелькнуло что-то теплое, почти уязвимое. – Кто-то же должен был не дать тебе окончательно поверить в худшее.
И в этот миг все будто замерло – а потом пошло по-новому. Максим окинул меня совсем другим взглядом. Не тем привычным, будничным, каким смотрел раньше, будто я просто часть пейзажа, который он видит каждый день. Теперь в его взгляде было что-то иное – глубокое, внимательное, почти изучающее. Он скользнул им по моим ногам, затянутым в тайтсы, задержался на открытом участке живота, потом чуть выше – на груди, где свободно болтался рашгард.
Мое дыхание сбилось, стало частым, рваным, будто воздух вдруг стал слишком густым, чтобы его вдыхать. Странная волна жара прокатилась по телу, оставляя после себя легкую дрожь. Мир сузился до этого взгляда, до этой секунды, когда все вокруг перестало иметь значение.
– Тебе с охраной бегать надо, – спокойно, без тени улыбки произнес Соколовский, отворачиваясь, будто пытался вернуть себе привычную невозмутимость. – Чтобы назойливых поклонников отпугивать.
– Максим, мои лишние килограммы, которые я набрала после больницы, лучше любого охранника отпугнут и поклонников, и маньяков в придачу, – выпалила я, пытаясь разрядить этот внезапно ставший слишком глубоким момент. Шутка прозвучала нарочито легко, но в ней пряталась и правда – и отчаянная надежда, что он ее опровергнет.
Максим хмыкнул, снова окинул меня взглядом – но в нем не было ни капли осуждения, только его привычная серьезность, такая надежная и в то же время невыносимо далекая.
– Напрашиваешься на комплименты? – спокойно, но твердо сказал он. – Лишние килограммы – исключительно в твоей голове. Ты же отлично знаешь, что ты в шикарной форме, Алекса. Иначе не надела бы такой наряд.
– Алекса? – я чуть подалась вперед, будто хотела поймать это слово и удержать его. – Ты назвал меня «Алексой»? И снова цепляешься к моему внешнему виду?
В моем голосе зазвучала ирония, но за ней пряталось столько волнения, что оно, казалось, звенело в воздухе, как натянутая струна. Я вглядывалась в его глаза, пытаясь прочесть там хоть что-то, кроме этой спокойной уверенности.
– Значит ли это, что и я могу называть тебя Максом?
– Я подумаю, – коротко ответил он и подмигнул – так быстро, что я едва успела заметить. Потом завел мотоцикл. Ни улыбки, ни усмешки, никаких ярко выраженных эмоций. Только эта его сдержанная сила, от которой у меня внутри все переворачивалось.
Я рассмеялась – громко, искренне, будто смех мог удержать это мгновение и не дать ему ускользнуть. В нем было столько облегчения, что хотелось подбежать и обнять Максима прямо там, не думая ни о чем. Но я сдержалась.
Он плавно въехал во двор, а я пошла пешком по дорожке к крыльцу нашего особняка. И с каждым шагом чувствовала, как внутри все еще дрожит – от этой встречи, от его слов, от этого нового, непривычного взгляда.
Пока я шла, до меня окончательно доходило: мои чувства к Максиму давно перестали быть просто симпатией. Они не просто росли – они взрослели вместе со мной, становились глубже, серьезнее, обретали вес и форму, как лед, который постепенно сковывает реку. Это уже была не детская влюбленность, а настоящая, упрямая сила – та, что заставляла меня вставать по утрам, бежать вперед, не оглядываясь на усталость. Ради Оксфорда? Да. Но не ради диплома и не ради оценок. Ради того, чтобы однажды Максим посмотрел на меня и понял: я – его женщина. И я буду бороться за это. За себя. И, возможно, за нас.

***
Вечер готовил мне новый сюрприз – и, судя по всему, не из тех, что радуют. Максим после школы подвез нас к крыльцу, где стоял чей-то автомобиль, и уже на подходе я заметила свет в окнах и чужие силуэты за стеклом. Гости. В понедельник. В самом начале рабочей недели. Это было так же уместно, как зонтик в ясную погоду – странно и слегка тревожно.
Я осторожно переступила порог, прислушиваясь к приглушенным голосам из гостиной. Взгляд невольно зацепился за Лерку: она сидела на верхней ступеньке, прижавшись к перилам, и явно подслушивала. Обычно я отчитывала ее за такие шалости, но сегодня лишь кивнула и глазами спросила: «Кто там?»
– Не знаю, – прошептала она, едва шевеля губами, и пальцем указала на меня. – Но говорят о тебе.
Я прикусила губу, пытаясь удержать волну паники. Неужели мама так быстро дала ответ по моему «модельному будущему»? Я уже почти развернулась, чтобы сбежать в свою комнату и спрятаться там до лучших времен, но в фойе появилась мама.
– Милая, мы тебя ждем, – она протянула руку, будто хотела не просто позвать, а поддержать, не дать мне упасть.
Я скинула рюкзак на ступеньку, пальцы дрогнули от неловкости, и пошла за ней. Но стоило мне услышать серьезный, почти стальной тон папы – и я невольно выпустила мамину руку.
– Не бойся, – тихо прошептала мама, и в этом шепоте было столько тепла, что на секунду даже страх отступил.
Мы вошли в гостиную – и я замерла на пороге, как вкопанная. У камина стоял папа – прямой, собранный, руки спрятаны в карманах брюк, а взгляд прикован к той самой точке, где мы с мамой появились. На диване сидели незнакомые мужчина и женщина: их спины были натянуты, как струны скрипки перед первым аккордом. А рядом, будто статуя из льда, стояла Стоцкая – злая, напряженная, с лицом, в котором читалась не раскаянность, а обида на весь мир.
– Что происходит? – вырвалось у меня, и мой голос прозвучал слишком громко, слишком отчаянно, как крик в пустой комнате. Что за театр абсурда сейчас творится в моем доме?
Мужчина и женщина тут же поднялись с дивана, словно по команде. Стоцкая отвернулась, будто не хотела видеть ни меня, ни этот момент, ни саму необходимость быть здесь.
– Здравствуйте, – слова сорвались с языка с запозданием, и я вдруг почувствовала себя ужасно неловкой. При виде Ритки все хорошие манеры куда-то испарились.
– Здравствуй, Александрина, – в унисон ответили гости, и в их голосах было столько напряжения, что воздух в комнате, казалось, загустел. – Мы приехали, чтобы извиниться перед тобой за поступок нашей дочери.
Дочери? У такой овцы есть родители? Я думала, такие только из пробирок вылупляются!
Я перевела взгляд на Стоцкую. И тут же в голове щелкнуло: каким вообще образом они узнали про тот позор, который я пережила по ее вине? Ритка лишь гордо вздернула подбородок, и ее злость, удвоенная, направленная прямо на меня, обожгла сильнее любых слов.
– Рита, что ты хотела сказать Александрине? – голос мужчины прозвучал жестко, как щелчок кнута.
Я невольно метнула взгляд на папу. Он теперь знал, что я сомневалась в нем? Что крутила в голове эти нелепые, горькие мысли? Боже, как же стыдно…
А папа ответил мне взглядом – и в нем было столько любви, столько бешеной, безусловной теплоты, что весь этот нелепый спектакль вокруг вдруг съежился, стал мелким, незначительным. Мне не нужны были фальшивые извинения Стоцкой. Мне нужна была эта семья – та, которую я любила больше жизни.
– Рита! – снова рявкнул ее отец, и Ритка вздрогнула, будто ее ударили. Она стояла, как ребенок, которого наказали без всякой причины – будто сама идея, что она в чем-то виновата, была для нее невыносима. Никакой вины она не чувствовала ни за слова, ни за ту статью, ни за весь этот хаос. Зато ненависть ко мне она чувствовала очень даже хорошо – она буквально сочилась из нее, медленно, но верно сжигая изнутри.
– Извини меня, Алекса! – процедила Ритка так неискренне, что даже воздух в комнате будто поморщился от этой фальши.
– Рита! – вмешалась ее мама, голос дрожал от раздражения и стыда.
– Прости, Алекса, за мои слова и за эту дешевую статью, которую я не имела права тебе направлять! – громко, почти выкрикнула Стоцкая, будто повторяла выученный урок перед строгим учителем.
– Александрина, мы уверены, что это больше не повторится, – произнес отец Ритки, глядя на меня с той самой серьезностью, которая обычно призвана внушать доверие. – Могу заверить, что лично прослежу за этим. Рита?
– Больше такого не повторится! – четко, по слогам, будто чеканила приговор, произнесла Ритка.
Я не верила ни единому ее слову. Никакого раскаяния там не было и в помине – только покорность родительскому давлению. И меня даже не волновало, как они узнали об этой истории и почему им так важно мое прощение. Все это вдруг стало таким мелким, таким далеким, будто я смотрела на чужую драму через мутное стекло.
– Ладно, – я пожала плечами, стараясь выглядеть равнодушной, и посмотрела на папу. – Это все?
Он кивнул, не меняя позы – все такой же собранный, спокойный, надежный. И именно этот тихий, уверенный жест дал мне понять: я свободна.
Я круто развернулась на пятках и пошла к лестнице, но за спиной успела услышать слова отца Стоцкой, обращенные уже к моему папе:
– Владислав Маркович, если бы я раньше знал об этом, то уже давно принял бы меры в отношении дочери. Надеюсь, эта ситуация никоим образом не отразится на нашем соглашении, но впредь я буду…
Дальше я не слушала. Подслушивать не хотелось – да и незачем. Одним рывком я взлетела по лестнице, захлопнула дверь своей комнаты и тут же набрала Соловья. Пальцы чуть дрожали, а в груди все еще гудело от этого нелепого, тяжелого вечера – и от того, как быстро все в нем оказалось не про меня, а про какие-то взрослые, холодные договоренности.

***
Волнение накрывало волнами – то отступало, то накатывало с новой силой. Максим вез меня после школы в офис ювелирного салона: именно там мы собирались провести пробную фотосессию. Я решилась. Сделала шаг в неизвестность. Но сердце колотилось вовсе не из за самого контракта. Все дело было в Максиме.
Я до сих пор не сказала ему, что мое лицо скоро будет смотреть с билбордов. А заодно – руки, ноги, талия… и даже лодыжки. (Да, именно лодыжки! В контракте эти части тела были расписаны до смешного подробно – будто речь шла не о рекламе украшений, а о составлении анатомического атласа.)
При воспоминании об этом мне хотелось одновременно смеяться и прятать лицо в ладонях. Особенно когда я думала о той «пробной фотосессии», которую устроила Соловей. Она с видом великого мастера нацепила мне на лодыжку свой браслет с бриллиантами и начала щелкать камерой на айфоне. Из этого странного эксперимента вышел, впрочем, один несомненный плюс: мы выяснили две вещи. Первая – Соловей как фотограф решительно никуда не годится. Вторая – лодыжки у меня, пожалуй, ничего себе, даже симпатичные.
А еще Соловей, не стесняясь в выражениях, высказалась насчет моей груди:
– Ты просто обязана внести правки в контракт и фотографироваться в первозданном виде – без всяких тряпок! У тебя же грудь – зачетная! – убежденно вещала она, размахивая руками.
Да, я была благодарна маминым генам за щедрый подарок природы, но в свои почти шестнадцать лет эта щедрость уже доставляла мне определенный дискомфорт. И я с тревогой думала: а что же будет дальше?
– Ты очень загадочная сегодня, – голос Максима ворвался в мои мысли, как луч света в темную комнату. – Знаешь, меня даже пугает, когда ты молчишь. Слишком много думаешь.
Он добродушно усмехнулся, бросая на меня быстрые взгляды в зеркало заднего вида. А меня снова и снова бросало в дрожь от этого взгляда. И в голове крутилась горькая, колючая мысль: почему он не может просто полюбить меня? Без всяких пари, без условий, без оглядки на эту вечную гонку. Неужели его Олеся и правда лучше меня?
– Алекса? – снова позвал он, чуть нахмурившись, будто боялся, что я где-то далеко и не вернусь.
– Максим, я подписала рекламный контракт с ювелирным брендом «Diamond Paradise», – выпалила я на одном дыхании, словно прыгнула с обрыва и теперь ждала, разобьется ли сердце о камни или все таки полетит. – Сегодня у меня пробная фотосессия. Они хотят видеть меня амбассадором новой коллекции. Я подумала… и решила попробовать. Контракт всего на год.
Реакция не заставила себя ждать. Линия его челюсти вдруг стала жесткой, почти каменной. Под легкой щетиной четко проступили скулы – будто кто то провел по лицу резцом, выточив каждую линию. Глаза устремились вперед, на дорогу, которая в этот момент казалась сплошным серым месивом из дождя и асфальта. Даже плечи напряглись, утратив привычную расслабленность, с которой он всегда сидел за рулем. Вся его непринужденность исчезла, будто ее стерли ластиком.
И от этого напряжения, от этой собранной, почти хищной сосредоточенности мне вдруг стало жарко. Его вид был настолько… сексуален, что я резко откинулась на сиденье, сама себе не веря. Откуда в моей голове взялись эти мысли? С каких пор я смотрю на Соколовского как на объект желания?
«Чертовы гормоны!» – мысленно выругалась я, пытаясь вернуть себе хотя бы каплю самообладания. Но сердце упрямо продолжало биться где-то в горле, не слушая никаких доводов разума.
– Ничего не хочешь сказать? – спросила я, отчаянно надеясь, что он сейчас выдаст что нибудь в своей привычной язвительной манере – и это мигом развеет мое нелепое наваждение, в котором он вдруг стал невыносимо притягательным.
Но Максим лишь качнул головой, не отрывая взгляда от дороги. Машина скользила сквозь плотную стену ливня, будто пробиралась сквозь серую завесу, скрывающую его чувства.
– И даже съязвить нечем? – тихо выдохнула я, чувствуя, как внутри все сжимается от этой непривычной тишины между нами.
– С чего вдруг? – бросил он, будто отбивая мяч, который я ему подала.
– Я же вижу, что тебе не понравилась эта новость.
– С чего вдруг? – снова повторил он и тут же поморщился, словно сам себя поймал на том, что выдал свое неравнодушие. Пауза повисла в воздухе, тяжелая и звенящая. – Послушай, Алекса… Для меня всегда было очевидно, что девушка из такой семьи не пойдет в бухгалтеры или воспитатели детского сада. Твое место – на глянцевой обложке. Против этого мне и правда нечего возразить. Это было лишь делом времени. Просто… просто хочется, чтобы ты не стала заложницей этого решения. У тебя были куда более амбициозные планы на эту жизнь.
– И это не помешает нашему пари? – тихо уточнила я, сама удивляясь, как эти слова вообще сорвались с языка.
– Господи! Ты все еще думаешь про этот глупый спор? – усмехнулся он, нервно проведя пальцами по подбородку, будто пытался стряхнуть с себя это напряжение.
– Думаю? Я им живу, – призналась я, и в этих словах прозвучала вся моя упрямая, почти отчаянная решимость.
Он впервые посмотрел на меня в зеркало заднего вида – прямой, внимательный взгляд, от которого у меня внутри все подпрыгнуло.
– Как твое решение стать моделью может помешать спору? – спросил он, будто действительно пытался разобраться, а не просто отмахнуться.
– Вдруг ты из тех парней, которые не хотят, чтобы на его девушку пялились другие? – предположила я, стараясь говорить легко, но голос предательски дрогнул. – А теперь я буду висеть на билбордах, и на меня будут смотреть миллионы глаз.
– Ты так говоришь, будто тебя саму это совсем не радует.
– Я просто хотела попробовать, – прошептала я, и эта фраза прозвучала до обидного маленькой, почти беззащитной.
– С таких мыслей обычно и начинаются женские беды, – хмыкнул Максим, но в этой усмешке не было насмешки – скорее привычная его попытка спрятать настоящие чувства за иронией. Потом он снова замолчал, будто подбирал слова, которые не должны были звучать слишком серьезно. – Значит, будешь висеть на билбордах?
– Да, – кивнула я. – И в журналах напечатают, и в торговых центрах определят на огромный баннер.
– Огромный баннер, – повторил он странным тоном, будто пробовал эти слова на вкус, и тяжело вздохнул. – Значит, буду видеть тебя даже в нерабочие дни.
– Ага… – протянула я, пытаясь сохранить хоть каплю иронии. – Идешь с Олесей по магазинам, а перед глазами – мое лицо. Романтика.
– Страшная романтика, – отозвался он холодно, но в этом холоде я вдруг расслышала что-то другое – не равнодушие, а скорее попытку держать дистанцию.
– Мы на осенних каникулах летим на Валлетту, – зачем-то выпалила я, сама не понимая, зачем говорю это именно сейчас. Наверное, в глубине души надеялась, что он попросит никуда не улетать, остаться здесь, с ним.
«Боже, какие же глупые, наивные мысли!» – мысленно ругала я себя, чувствуя, как щеки заливает жар.
– Обещай вернуться целой и невредимой, – попросил он, и в его голосе не было ни капли сарказма. Ни привычной иронии, ни легкого подтрунивания. Только серьезность – такая, от которой у меня вдруг защемило в груди. Будто он и правда переживал, что я могу где-то оступиться, где-то ошибиться, где-то пострадать.
– Обещаю не утонуть, – улыбнулась я, пытаясь вернуть в разговор хоть немного воздуха. – Ты хоть… переживал за меня? Когда я тогда разбилась в горах?
– Да, – коротко и сухо ответил он.
И я снова застыла, не в силах понять: это правда, искреннее «да», или просто его привычное «отстань уже от меня, не усложняй». Но в тот момент мне хотелось верить в первое. Очень хотелось.
– Хорошо, – тихо выдохнула я, сама удивляясь собственной смелости. – Мне нравится, когда ты что-то чувствуешь ко мне. Даже если это просто переживание.
– Не забудь купальник купить закрытый, – вдруг бросил Максим, и в этой фразе прозвучал не просто совет, а тонкий намек на мое тату – то самое, что мгновенно бросится в глаза родителям, стоит мне появиться в раздельном купальнике.
– Не переживай, Максим, я уже купила купальник, – ответила я, стараясь говорить спокойно. – Отправить фотоотчет, чтобы ты убедился в его эффективности?
Он усмехнулся и покачал головой – так, будто не верил, что мы вообще говорим о таких вещах. Словно это была сцена из какой-то другой вселенной, не из той, где он всегда держал дистанцию, пряча настоящие эмоции за ироничными фразами или строгим тоном, который мог остудить даже самый жаркий спор.
– Я с моря фото пришлю, – не унималась я, но тут же прикусила губу, почувствовав, как сердце забилось бешено, отчаянно, как птица, бьющаяся о прутья клетки. От этого ритма моя дерзость казалась слишком оголенной, слишком уязвимой – будто я сама не знала, где заканчивается шутка и начинается правда. – Хочешь, специально для тебя сделаю фото в купальнике на яхте? Могу и без купальника… – добавила я шепотом, сама не веря, что произношу это вслух.
– Нет, – коротко и твердо ответил он, даже не раздумывая.
– Да ладно, я умею делать очень эффектные фото, – попыталась я пошутить, чтобы сгладить неловкость, которая вдруг повисла между нами, тяжелая и звенящая.
– Я же сказал: «нет», – упрямо, почти механически повторил Максим.
– Почему? – не сдавалась я, будто мне жизненно важно было услышать хоть какое-то объяснение.
– Никогда и никому не отправляй свои фотографии. Тем более такие, – произнес он, и голос его звучал слишком серьезно – так, что даже мои шутки вдруг показались неуместными, почти детскими.
– Даже тебе? – прошептала я, не в силах скрыть легкую обиду, которая все же проскользнула сквозь браваду.
– Мне тем более, – твердо заявил Максим, глядя прямо перед собой, на дорогу, будто боялся, что если посмотрит на меня, то нарушит какой-то важный внутренний запрет.
– Боишься не устоять перед соблазном? – тихо спросила я, чуть наклоняясь вперед, ближе к водительскому креслу, и сама удивлялась своей смелости. Или, может быть, это была вовсе не смелость, а просто отчаянная попытка почувствовать хоть какую-то искру между нами.
– Очень боюсь, – хмыкнул он, но в этой усмешке не было веселья. – Руки так и тянутся продать такие фото журналюгам. Вот будет сенсация. Особенно твой отец заценит.
– Ты не посмеешь, Максим, – прошептала я тихо, почти не дыша. В голове не укладывалось, что он способен на такую жестокую шутку. Ведь он же мой рыцарь – тот, кто всегда прикрывает спину, кто не позволит никому обидеть. Он не поступит так с дамой.
– Еще как посмею, – спокойно парировал он, и от этой невозмутимости у меня внутри все сжалось. – Поэтому попридержи свои глупые порывы.
Я нахмурилась, и мысли закружились в голове, сталкиваясь друг с другом, как льдины в бурном потоке. Я не могла поверить, что Максим способен на такое. Ведь я просто шутила. И уж точно я не выжила из ума настолько, чтобы всерьез отправлять кому-то свои откровенные фото…
Фотосессия тем временем пронеслась, как стремительный, изматывающий шторм: быстро, шумно и до обидного утомительно. Оказалось, невероятно сложно беспрекословно выполнять приказы и распоряжения людей, которые тебе даже не родственники. Особенно когда эти люди с важным видом указывают, как повернуть голову, как поставить ногу, как «быть естественной» – будто естественность можно включить по щелчку.
А папа ни на секунду не отходил от нашей группы. От начала и до самого конца он стоял неподалеку с таким грозным видом, что даже самый смелый фотограф дважды подумал бы, прежде чем сказать что-то лишнее. Он был похож на сурового охранника, который одним взглядом способен остановить любую дерзость. И, признаться, от этого становилось спокойнее.
Домой мы поехали на его машине. Я немного расстроилась, что не смогу прямо сейчас поделиться первыми впечатлениями с Максимом – рассказать, как меня заставляли «быть загадочной», хотя я просто хотела сесть и выдохнуть. Но это расстройство быстро растворилось, стоило мне вечером, после душа, увидеть на экране телефона сообщение от него. После наших обычных сухих сообщений с геолокацией эти несколько слов казались чем-то почти фантастическим – и оттого безумно волнительным.
От восторга я ходила по комнате минут тридцать, не меньше, а потом наконец рухнула на кровать с мокрыми волосами, широко улыбаясь, и снова открыла чат.
«Как все прошло?» – ни смайлика, ни скобочки, ни намека на эмоции. Только эти три слова, от которых внутри все подпрыгивало.
«Как в самом страшном сне: мною руководители абсолютно незнакомые мне люди» – ответила я быстро, будто боялась, что если задержусь хоть на секунду, то вообще ничего не напишу.
«В моем сне это называется взрослая реальность», – пришло в ответ.
«Слишком жестокий сон!» – написала я и тут же добавила смеющийся эмодзи, чтобы он не подумал, будто я жалуюсь или ною.
«Такими темпами не стать тебе моделью»
«Почему?»
«Ни одному фотографу не понравится, если его модель будет игнорировать его поручения»

«А ты вообще пользуешься возможностями мессенджера? Эмодзи там, стикеры…» не удержалась я, чувствуя, как в груди снова разгорается это игривое, почти детское желание поддразнить его.
Экран молчал ровно минуту – и это ожидание казалось вечностью. А потом прилетел эмодзи: ухмыляющееся лицо. Тот самый, который как нельзя лучше описывал Максима. Я тут же представила, как он сидит, возможно, за рулем, в своем неизменном черном костюме (смею предположить, у него других просто нет), и с этой своей полуулыбкой отправляет его.
И тут же в голове всплыла та самая утренняя картина, которая уже не раз заставляла меня зажмуриваться и отгонять неприличные мысли: его длинные пальцы спокойно лежат на руле, неспешно скользят по ободу… и почему-то в моем воображении эти же пальцы вдруг начинали двигаться совсем не по рулю, а по моей ноге. Я встряхнула головой, прогоняя эти фантазии, но каждое утро они возвращались, будто знали, где меня легче всего застать врасплох.
Пальцы сами потянулись к экрану, и в поле ввода вдруг появилась глупая, обжигающая фраза: «Максим, я люблю тебя». А в конце – сердечко.
Я замерла, глядя на эти слова, и сердце заколотилось где-то в горле. Здравый смысл наконец пробился сквозь пелену эмоций: я ведь давала себе клятву больше никогда не грузить его своими чувствами. Пусть придет время, и он первый скажет это. А в том, что такое время наступит, я почти не сомневалась.
С тихим вздохом я стерла признание – будто вычеркнула его из реальности – и напечатала другое, не менее глупое, но хотя бы безопасное:
«Ты один, что ли? Твоя девушка не обидится, что ты переписываешься со мной?»
«Ты хочешь поговорить о моей девушке?»
«НЕТ!»
– ответила я так быстро, что пальцы едва не пробили экран. И тут же пожалела, что написала это заглавными буквами – слишком громко, слишком отчаянно. Но, может быть, именно это и было правдой: я не хотела говорить о его девушке. Совсем. Ни слова.

***
Мы с Соловьем и Синицыным устроились за привычным столиком в столовой . Синицын, как всегда, навалил на поднос столько еды, что даже куски хлеба норовили сбежать, едва удерживаясь в общей куче. Мы с Соловьем, мысленно уже на морском побережье, обошлись скромным салатом и стаканом сока – словно берегли место в желудке для будущих каникул, где главным блюдом будет соленый ветер и горячий песок.
– Алекса, пошли со мной на дискотеку, – вдруг выпалил Синицын, не отрываясь от своего монументального бутерброда.
– Меня папа не отпускает на подобные мероприятия, – пошутила я, но в этой шутке, как водится, было слишком много правды, чтобы она звучала совсем уж легкомысленно.
– Серьезно, что ли? – удивился он, на секунду даже забыв про еду.
– Да, – кивнула я с преувеличенно серьезным видом. – Хочешь проверить? Спроси у моего папы, отпустит ли он меня с тобой на дискотеку, где малолетки ширяются и напиваются.
– Это кто тебе такое рассказал? – спросил он.
– Папа, – невозмутимо ответила я. – А я привыкла каждому его слову верить. Но ты можешь его в этом переубедить, – добавила я с легкой улыбкой, отлично понимая, что Синицын ни за какие коврижки не поедет к моему отцу, чтобы уговаривать его отпустить меня на какую-нибудь, пусть даже самую эпичную, школьную дискотеку.
Я не стала говорить, что у нас с Соловьем на эту пятницу были планы куда круче любой дискотеки. Мы решили объединить приятное с полезным: добить проект, который задали на выходные, и заодно устроить небольшой девичник в ее доме. Родители Соловья улетели в Питер на чью-то свадьбу, а Славка давно переехал в собственную квартиру – так что весь огромный особняк сегодня был в нашем полном распоряжении.
Я заранее отпросилась у мамы, но, конечно, не без условий. Главное требование – чтобы часы всегда были активны: она могла в любой момент проверить мое местонахождение. Правда, мы договорились, что режимом «радионяни» она будет пользоваться только в том случае, если я вдруг перестану отвечать на звонки. Это был хрупкий, но важный компромисс – защита моих личных границ и одновременно хоть какой-то намек на доверие с ее стороны.
– И что? – не сдавался Синицын, явно не готовый так быстро смириться с поражением. – Ты теперь и встречаться ни с кем не будешь из-за папы?
– Только с тем, с кем папа скажет встречаться, – спокойно ответила я, решив окончательно добить бедолагу, но без злорадства – скорее из чувства самосохранения и привычки держать дистанцию. Отказывать ему напрямую мне не хотелось: он был забавным, безобидным и совершенно не заслуживал жесткого «нет».
– То есть, твое мнение – в топку?
Соловей в это время молча сидела напротив, едва сдерживая улыбку. Уж она-то знала, как на самом деле обстоят дела с моим папой, и прекрасно понимала, что вся эта история – смесь правды и художественного преувеличения, призванная мягко, но уверенно поставить границы.
– Исключительно в топку, – театрально вздохнула я, будто смирялась с тяжелой судьбой. – Он одного такого поклонника, который слишком активно добивался встреч со мной, отправил в СИЗО на пятнадцать суток.
Синицын замер с бутербродом на полпути ко рту и уставился на меня с выпученными глазами – будто я только что рассказала не про семейные порядки, а про встречу с инопланетянами.
Честно говоря, я и сама не была уверена, что именно в СИЗО отсиживают ровно пятнадцать суток – слово просто звучало внушительно, пугающе и очень эффективно. И сейчас оно сработало на все сто: Синицын явно пересмотрел свои планы на мою личную жизнь, по крайней мере на ближайшую неделю.
После столовой мы с Соловьем, наконец-то освободившись – и от уроков, и от дополнительных занятий, – стремительно, смеясь и перебрасываясь шутками, вывалились на улицу. Стоило нам оказаться у стоянки, как мой взгляд тут же выцепил знакомый темный внедорожник. Сердце привычно екнуло.
– Ярцева, – голос Синицына настиг нас прежде, чем мы успели сделать и пару шагов. Он догнал нас и, не моргнув глазом, слишком нагло, почти по-хозяйски закинул руку мне на плечо. Будто за все эти годы учебы так и не понял, что я на дух не переношу подобную бесцеремонность. Соловей в ответ лишь выразительно присвистнула – коротко, звонко, как будто этим звуком можно было поставить человека на место.
– Убери руку, – произнесла я уже без малейшей тени юмора.
Краем глаза я заметила, как Максим вышел из внедорожника. Он не спешил, двигался спокойно, но в этом спокойствии чувствовалась сталь. Его взгляд скользнул по моей напряженной позе, по наглой руке Синицына.
– Если не хочешь остаться без конечности, лучше убери руку и беги отсюда, – выпалила я, возможно, слишком резко, слишком зло. Но в тот момент мне было не до дипломатии.
Синицын тут же стушевался. Рука исчезла с моего плеча, а сам он будто уменьшился в росте, притормозив на полушаге.
– Алекса, я же шутя. Ты чего? – крикнул он нам в спину, и в его голосе слышалась уже не дерзость, а растерянность.
– Пока, одноклассник, – спокойно сказала я, и вся моя злость вдруг растворилась.
Максим вез нас в полной тишине. Не той неловкой, что повисает, когда все боятся сказать лишнее слово, а в тишине, которая будто сама по себе была чем-то надежным. Соловей не стала при нем комментировать выходку Синицына, но сидела, едва сдерживая улыбку – такую, в которой было и веселье, и облегчение, и предвкушение. Нам не терпелось скорее остаться вдвоем и наконец-то добить этот проклятый проект. Вернее, завершить его.
Когда мы заехали во двор особняка Соловья, перед глазами развернулась неожиданная картина: у дома стояли сразу две машины, а рядом с ними – несколько парней. Среди них я сразу узнала Славку. Честно говоря, с тех пор как он переехал в свою квартиру, мы почти не пересекались. Ленка как-то обмолвилась, что у него даже появилась девушка
Но тот взгляд, который он метнул в сторону нашего автомобиля, говорил о другом. В нем мелькнуло что-то знакомое, почти мальчишеское – будто он все еще надеялся, что для него в нашей компании найдется место. Или хотя бы в чьих-то мыслях.
– А Славка что, остается присматривать за нами? – спросила я у подруги, чувствуя, как внутри поднимается легкое раздражение. Я совсем не рассчитывала, что кто-то нарушит наш уютный, тщательно спланированный вечер.
– Нет, – спокойно ответила Соловей, не теряя своей невозмутимости. – Сейчас узнаю, что он здесь забыл.
Я подалась вперед, обхватила спинку кресла Максима и, не удержавшись, выпалила с наигранной бодростью:
– Обняшки, Сокол! Орел полетел! – сама не понимала, что на меня нашло. Наверное, это была та самая дурацкая смелость, которая накатывает, когда впереди целая ночь – и можно будет без умолку с лучше подругой обсуждать Максима, наши «продвижки» в отношениях… которые, возможно, замечаю только я.
– Во сколько тебя забрать? – спросил он ровным, почти бесстрастным голосом.
– Я остаюсь у Соловья с ночевкой. Тебя не предупреждали? – ответила я, глядя через лобовое стекло, как Ленка что-то горячо выговаривает брату, размахивая руками.
– С ночевкой? – повторил он, и в этом слове прозвучало что-то такое, отчего воздух в салоне вдруг стал густой и тяжелый. Он замолчал, но это молчание было громче любого упрека – словно оно само по себе предъявляло мне какие-то невысказанные претензии.
– А что тебя так удивляет?
– Ничего. Просто ты никогда раньше не оставалась на ночь ни у кого.
– Тебе это не нравится? – спросила я, уже потянувшись к ручке двери, но замерла: хмурый взгляд Максима не оставлял мне шанса просто выскользнуть из машины и сделать вид, что ничего не произошло.
– Все норм, – коротко бросил он, будто отрезал.
– Мы с Соловьем будем делать проект, – зачем-то принялась оправдываться я, хотя вообще не должна была ни перед кем отчитываться. – Я завтра напишу, когда меня надо забрать.
Он молча кивнул, не отрывая взгляда от группки парней, которые стояли неподалеку и громко, заливисто смеялись.
Я выбралась из машины, но на душе остался неприятный, колючий осадок. Впервые я чувствовала себя как-то иначе – будто переступила невидимую черту, о существовании которой даже не подозревала. Может, стоило еще утром сказать Соколовскому, что я остаюсь ночевать у подруги?
«Бред! – тут же осадила я себя. – Почему вообще я должна о чем-то докладывать ему?»
Я уже направилась к крыльцу, но вдруг услышала, как Максим зовет меня. Обернувшись, я вернулась к машине. Он опустил стекло и по-прежнему смотрел прямо перед собой, на парней, будто боялся отвести взгляд хоть на секунду.
– Будь осторожна, – тихо, словно через силу, проговорил он и плотно сжал челюсти – так, что под кожей заиграли жесткие желваки. Сначала я не поняла, о чем речь, но потом он едва заметно кивнул в сторону Славки и его друзей.
– Я сама осторожность, Максим, – ответила я с привычной бравадой, но по его лицу было видно, что мои слова ничуть его не успокоили.
В этот момент я заметила, что Ленка уже стоит у входа в дом, нетерпеливо переминаясь с ноги на ногу и дожидаясь меня.
– Я побежала! – крикнула я, снова двинувшись к крыльцу. Но вдруг резко остановилась, будто что-то щелкнуло в голове, и, резко развернувшись, снова вернулась к Максиму.
– А почему ты вылез из машины, когда Синицын меня обнял за плечо? – выпалила я, чувствуя, как шею и лицо заливает горячий румянец. Так хотелось услышать, что он приревновал… пусть даже это будет звучать банально, глупо, по-детски – но искренне.
– Тебе не нравится, когда к тебе кто-то прикасается, – сухо ответил Максим, по-прежнему не глядя на меня. – Хотел этому парню объяснить это.
– Ясно, – отозвалась я тем же ровным тоном, старательно стирая с лица преждевременную улыбку, которая успела появиться и тут же рассыпаться в прах.
Сердце медленно, болезненно рассыпалось на кусочки: никак мои фантазии не хотели становиться реальностью. И от этого было так обидно, так горько, что хотелось просто развернуться и уйти, забыв про все эти планы, про проект, про идеальный вечер.
Но мы с Ленкой столько всего распланировали, столько всего придумали, что портить этот вечер из-за чужих интонаций и невысказанных чувств было просто несправедливо. Я поднялась по ступенькам к Соловью, стараясь не думать ни о чем лишнем.
– Все тип-топ? – тут же уточнила подруга, вглядываясь в мое лицо, будто пыталась прочитать в нем все спрятанные эмоции.
– Все отлично. Они же уедут? – кивнула я в сторону ее брата и компании.
– Да. Он заезжал за остатками вещей.
– Алекса! – снова прозвучало мое имя. Я обернулась.
Максим чуть наклонился, чтобы видеть мое лицо, и махнул рукой, снова прося подойти. Я послушно вернулась.
Он какое-то время сидел молча, будто подбирал слова, которые никак не хотели складываться во что-то правильное.
– Позвони мне, если что-то будет не так, – наконец произнес он, и от этого простого, будничного на первый взгляд пожелания у меня вдруг подкосились колени. В его тоне было столько волнения, столько настоящей, неподдельной тревоги за меня, что я на секунду забыла, как дышать.
Его левая рука лежала на раме окна, рядом с приоткрытым стеклом. Я положила свои ладони поверх его руки и крепко сжала.
– Максим, – тихо проговорила я, собираясь спросить, что вообще может пойти не так в этом тихом, уютном доме, где мы с Ленкой будем сидеть над проектом и есть печенье прямо из упаковки.
– Просто позвони мне, если что. Договорились? В любое время, – твердо повторил он и наконец посмотрел на меня.
Я еле сдерживала улыбку, потому что в этот момент мне вдруг показалось, что вот он – тот самый приступ ревности, которого я так ждала. Пусть даже он прятал его за заботой, за этой своей привычной сдержанностью.
И какой-то черт дернул меня промолчать. Не стала говорить, что эти парни сейчас уедут, что мы с Соловьем останемся совсем одни, что беспокоиться вообще не о чем. Возможно, я совершала страшную ошибку. Но у меня было одно нелепое, до смешного простое оправдание: я – влюбленная малолетка, которая отчаянно мечтает заполучить внимание взрослого мужчины и хоть немного, хоть самую чуточку заставить его поревновать.

...

Tsarbird:


Не знаю почему, но я всё ждала резкого перехода от 14ти летней Алексы к её годам 17.
Ох уж эти ожидания.
Поэтому читать ещё интересней, но с ощущением "ну вот следующая глава точно будет... прошло 2 года"
Так, видимо, и прожду Embarassed


Благодарю Ксанку за скорую публикацию продолжения Flowers неожиданности приятны.

...

Машенька Шкабардина:


Спасибо за главу, насыщенную событиями! Very Happy

...

Ксанка:


Всем привет с поцелуйкой

Tsarbird писал(а):

Эти грязные статейки, конечно... Я вернусь к обвинению Павлика. Считаю, что это его рук дело, но доказать не могу. Но в этой истории должен быть виноват он. Кстати, о нём будет что-то?

Оставьте уже бедного Павлушу в покое Пятнадцать лет прошло. Какие злопамятные

Tsarbird писал(а):
Максим продолжает оставаться как за шторой: присутствие его очевидно, а форма не ясна. Чувства-то к Алексе есть?

Очень скоро его персона вырвется вперед в нашем тихом повествовании ))) Ждем)))

Tsarbird писал(а):
Повторюсь. Непривычная история, пазлы не складываются, цели на горизонте не вижу.

История вполне даже заурядная. скоро это поймете))) Просто мы на ранней стадии развития событий
Да, я медленно разгоняюсь

инсайт писал(а):
Бывают же такие гадюки как эта Ритка. Но не бывает худа без добра! Вон как Соколы смогли сблизиться

Даже гадюки привносят свою пользу нашим соколятам)))

Tsarbird писал(а):
Не знаю почему, но я всё ждала резкого перехода от 14ти летней Алексы к её годам 17.
Ох уж эти ожидания.

Какая нетерпеливая Скоро

Tsarbird писал(а):
Так, видимо, и прожду

Бог терпел и нам велел ))

Tsarbird писал(а):
Благодарю Ксанку за скорую публикацию продолжения неожиданности приятны.



Машенька Шкабардина писал(а):
Спасибо за главу, насыщенную событиями!

И вам спасибо, что читаете

Всех люблю-целую!
Следующая глава, надеюсь, оправдает ваши ожидания

...

Svetocheki:


Ну наконец-то лёд тронулся Ar Макс перестает сдерживать свои чувства и эмоции,😁😁😁 ох что же будет дальше! 😏 Спасибо за насыщенную и интересную главу! 🤗❤️💗

...

инсайт:


Беспокойство = забота, так скоро и до других привязанностей дойдем))

...

Ксанка:


 » Глава 10

– Все! – Соловей с драматичным щелчком закрыла презентацию, будто поставила жирную точку в споре, который никто даже не начинал. А я тем временем на кровати раскладывала цветную карту и прототипы наклеек к нашему проекту – аккуратно, как будто от того, насколько ровно ляжет каждая деталь, зависела судьба всего кампуса. – Оставляем название без изменений?
– А тебя что-то смущает? – я подняла взгляд на название «Карта эмоций кампуса: где ученикам комфортно, а где тревожно» и не смогла сдержать улыбку. – Вроде звучно. И ярко.
– Очень ярко, – согласилась Ленка и с театральным вздохом рухнула на кровать, попутно сминая нашу раздатку.
– Эй, помнешь же! – возмущенно воскликнула я, наигранно хлопнув ее по бедру. – Это вообще-то результат трех бессонных ночей!
– Теперь я готова! Я вся твоя! Рассказывай! – заявила подруга, не отрывая от меня взгляда, будто ждала не просто сплетню, а откровение мирового масштаба.
На часах было почти десять, а сна – ни в одном глазу. Только азарт и упрямое желание выполнить наш план на эту пятницу на оценку «Выше всяких похвал».
– Что именно? – уточнила я, хотя прекрасно догадывалась, о чем речь.
– Ну что ты строишь из себя святую невинность? – Ленка приподнялась на локте, глаза горели любопытством. – Что там Сокол твою персону никак отпустить не мог? Душа не на месте, что ты в не дома ночуешь?
– Не знаю я, – пожала я плечами, стараясь выглядеть равнодушной, хотя внутри все поджималось от этих вопросов. – Странный он. Иногда кажется, что ревнует, а иногда – что у меня просто паранойя разыгралась.
Я собрала все материалы в одну папку, аккуратно защелкнула застежки и отложила на стол. Потом присела рядом с подругой и улыбнулась.
– Караоке готово? – спросила я, прищурившись.
У Ленки на цокольном этаже особняка был целый дворец удовольствий: огромный семейный кинотеатр с диванами, на которых можно было потеряться, и шикарный караоке-бар – мечта любого подростка. Бар нам сегодня, конечно, не светил, но функции караоке мы собирались выжать на максимум.
– Еще как готово! Пошли! – Ленка вскочила с кровати так резко, будто под ней сработала катапульта, и потянула меня за руку.
И мы пели. Орали песен, наверное, миллион, пока голоса не стали хриплыми, а смех – чуть надрывным от усталости. В какой-то момент мы просто рухнули на мягкие диванчики, не в силах больше держаться на ногах, и лежали, глядя в потолок, задыхаясь от смеха и счастья.
Мы смеялись и просто наслаждались этим моментом – таким беззаботным, таким настоящим. Тем самым детством, которое через пару лет закончится, растворится в экзаменах, вузах и взрослых проблемах.
– Пообещай, что даже спустя десять лет ты будешь рядом и будешь орать со мной эти ужасные песни, – вдруг тихо сказала Ленка, не скрывая глупой, счастливой улыбки. – Только к тому времени мы должны уже в настоящий караоке-бар попасть. Не какой-нибудь домашний, а с неоновыми вывесками, коктейлями и толпой незнакомых людей, которые будут на нас коситься.
– Обещаю, – рассмеялась я, глядя на нее и чувствуя, как в груди становится тепло. – Но ты же понимаешь, что через десять лет нам будет не до баров. У нас будут мужья, дети… Максимум, что мы сможем себе позволить, – это весело скатиться на санках детей зимой с горы. И то если успеем между уроками, кружками и родительскими собраниями.
Соловей фыркнула, будто я сказала самую нелепую вещь на свете.
– Ну уж нет! – она ткнула меня пальцем в бок, заставляя снова рассмеяться. – Мы будем теми самыми взрослыми, которые приходят в караоке и поют громче всех. Даже если никто нас не просит.
– Ладно, ладно, – я подняла руки в знак капитуляции. – Значит, у нас есть план. Через десять лет – неоновый бар, самые громкие песни и ноль стыда. Правда, забирать нас оттуда будет мой любимый муж.
– Ты думаешь, Сокол будет ждать тебя из Оксфорда? – вдруг выпалила Соловей, хитро прищурившись, а я тут же нахмурилась, будто от этой фразы повеяло чем-то неприятно-взрослым. – Или ты планируешь за кого-то другого выйти?
– Не-ет, – протянула я. – Я выйду только за Макса. После школы мы с ним сразу поженимся.
– После школы? – Соловей закатила глаза так выразительно, что я почти услышала скрип шестеренок в ее голове. – Лекс, ты меня прости, но к тому времени он уже будет счастливо женат на своей Олеське бесявой.
– Не женится, – отрезала я уверенно, словно это был не прогноз, а установленный факт, который даже обсуждать стыдно. – Если за все эти годы не женился, значит, уже и не женится. Точка.
– Ну да, логика железная, – фыркнула подруга, явно не собираясь сдаваться. – На Олеське за столько лет не женился, а на тебе возьмет и женится за пару месяцев?
– Да, именно так! – я даже головой тряхнула, будто этим жестом могла отмести все сомнения.
– А как же Оксфорд? – не унималась она, словно специально вытаскивала из меня все тревожные мысли, чтобы потом аккуратно разложить их на столе и рассмотреть под лупой.
– Я полечу в Оксфорд, а Максим прилетит следом, как только найдет там работу. Все просто, – заявила я, стараясь звучать так, будто расписала идеальную схему, а не выстроила замок из воздушных пузырей. – Соловей, хватит уже грузить меня этими взрослыми проблемами. Давай просто доживем до этого момента! Как говорит моя мама: будем решать проблемы по мере их поступления.
Я выдохнула и откинулась на спинку, будто одним этим движением сбрасывала с плеч все грядущие сложности. Думать об этом сейчас вообще не хотелось. Впереди еще почти два года – целая вечность, в которой точно найдется место и мечтам, и панике. А впасть в депрессию из-за всего этого я всегда успею.
– Все, молчу, – Соловей театрально изобразила, будто закрывает рот на невидимый замок, щелкнула пальцами и улыбнулась. – Клянусь, ни слова про женитьбы, университеты и прочие ужасы взрослой жизни. Так как там дела у соколят?
– Не знаю… – я тихо выдохнула и прикрыла глаза, будто так могла удержать перед внутренним взором образ Соколовского. – Иногда он посмотрит на меня через зеркало заднего вида – и у меня дух захватывает, будто я на краю обрыва стою. А иногда вообще полный игнор, будто меня и нет.
В памяти тут же всплыло его лицо – мужественное, собранное, с этими идеальными, будто высеченными линиями: острые скулы, легкая щетина, которую он в последние месяцы перестал старательно сбривать, и эта загадочная татуировка, что иногда проступала сквозь ткань рубашки, стоило ему снять пиджак. Я ненавидела себя за то, что не могу перестать о нем думать. Даже когда он сидел прямо передо мной, такой реальный, такой до обидного недосягаемый, я все равно продолжала мечтать о нем, как о чем-то невозможном.
– Да не игнорит он тебя, – вдруг спокойно бросила Соловей, и от этой уверенности в ее голосе у меня внутри что-то дрогнуло.
– С чего ты взяла? – я нахмурилась, пытаясь спрятать за скепсисом ту самую робкую надежду, которая тут же всколыхнулась в груди.
– Пока ты тащишь свою сексуальную задницу к машине, он глаз с тебя не сводит, – невозмутимо произнесла Ленка. – И клянусь, это не отцовский взгляд, не братский и даже не дружеский. Это взгляд мужчины, который смотрит на интересный для него объект.
От ее слов в груди вдруг запорхали ласточки – легкие, беспокойные, будто пытались вырваться наружу.
– Он тебя касался? – тут же продолжила подруга, не давая мне ни секунды на осмысление.
– Как «касался»… – я запнулась, вспоминая тот день, будто он был целую вечность тому назад. – Когда мы приехали к нему домой после матча и той дурацкой ссоры со Стоцкой, он взял мою руку в свою. Все. Ну, еще я потом проснулась на его плече.
– И как ощущения были? – Ленка подалась вперед, глаза горели любопытством, смешанным с искренним интересом.
– Странные, – призналась я, и голос чуть дрогнул. – Я-то думала, будет как в янг-адультах: меня пронзит электрический разряд, молния ударит прямо в сердце, и я пойму – вот оно, то самое. А вместо этого было просто… тепло. Уютно. Так спокойно, что не хотелось отнимать руку. Хотелось, чтобы она просто срослась с его, чтобы наши пальцы никогда не размыкались.
Я грустно усмехнулась, будто сама над собой подсмеивалась.
– Ты это говоришь, чтобы меня успокоить?
– Ни в коем случае! – заверила Ленка, энергично тряхнув головой. – Пока он пялится на тебя, он даже не замечает, что я пялюсь на него. Ты же знаешь меня: если бы все было совсем плохо, я бы сразу сказала. Ну а ты новые фотки видела у этой… плесени?
– У чего? – переспросила я, решив, что мне послышалось.
– У его мартышки. Олесень-плесень. Терпеть ее не могу, – фыркнула подруга с такой выразительной мимикой, что я невольно улыбнулась, несмотря на тяжелый ком, который уже начал собираться в горле.
– Зато ему она чем-то нравится, – тихо проговорила я и прикусила губу, отчаянно не желая даже прикасаться к телефону, будто одно движение могло обрушить на меня лавину боли.
Соловей, не дожидаясь разрешения, дотянулась до своего айфона, быстро щелкнула по экрану, открывая сначала свою страничку, потом Максима, а затем и этой… «плесени». Я мысленно улыбнулась фантазии подруги – в ее прозвищах всегда было столько яда, что ими можно было травить сорняки.
Фото были загружены вчера, но сделаны явно раньше – в тот самый выходной Максима, что был чуть больше недели назад. На снимке – какая-то дача, компания друзей, на заднем плане кто-то жарил шашлыки, девушки танцевали, а на переднем плане на траве сидела Олеся, а позади нее – мой Сокол. Он обнимал ее за талию, прижимал к себе – так легко, так естественно, будто это было самым привычным делом в мире.
На его лице – едва заметная улыбка. На голове красовалась бейсболка, надетая козырьком назад. И тут же в голову ударила острая, безжалостная мысль: он специально так надел, чтобы удобнее было целовать свою… «плесень».
Я зажмурилась, стиснув зубы, чтобы сдержать тот самый звук – не то выдох, не то рвущийся изнутри тихий рев, который грозил превратиться в настоящую бурю. С каждым месяцем смотреть на такие фотографии становилось все больнее – будто кто-то медленно, методично царапал стекло, за которым пряталась моя хрупкая надежда.
– Еще немного осталось, – прошептала я, торопливо смахивая слезу, которая вдруг обожгла щеку, будто крошечная искра, упавшая с прогоревшей надежды. – А на его странице? Есть новые фото?
– Нет, – коротко ответила подруга, и от этого простого слова внутри будто чуть-чуть расступился тяжелый туман. Словно оно что-то значило. Словно это могло стать подтверждением того, что Максим не любит ее, даже не думает о ней. Глупо, конечно, цепляться за такую мелочь, но сейчас она казалась мне спасательным кругом.
– Это хорошо. Ладно, – я резко вскочила, будто одним движением могла стряхнуть с себя эту гнетущую тяжесть. – Давай о тебе. Как там у тебя с Дроновым?
Мне отчаянно хотелось переключиться на ее отношения – хоть как-то отвлечься от мыслей о том, как мой любимый мужчина улыбается другой.
– Нормально, – Ленка пожала плечами и улыбнулась. Но улыбка вышла какая-то кривая: одновременно загадочная и до боли неуверенная.
– «Нормально»? Да вы уже почти пять месяцев вместе! Хоть целовались?
– Угу, – промычала она, глядя куда-то в сторону, будто там на стене была написана инструкция, как пережить этот разговор.
– И как? Не противно? – я старалась звучать легко, будто это просто очередная сплетня, а не что-то, от чего у подруги дрожат пальцы.
– Нет, – усмехнулась она и снова замолчала. Потом вдруг выдохнула, словно перед прыжком в ледяную воду: – Можно тебе кое в чем признаться? Блин, Лекс, я такая дура… Я с ним того…
Я замерла. Смотрела на ее алые щеки, на шею, где бешено билась тонкая жилка, и не могла выдавить ни слова.
– Что «того»? Ты что, переспала с ним? – наконец, выпалила я.
Она молча кивнула.
– Как? Когда? – у меня в голове все смешалось, будто кто-то встряхнул коробку с пазлами и рассыпал их по полу.
– На прошлой неделе.
– Мы же всю неделю были вместе! Когда успели?
– Помнишь, в среду он забирал меня со школы? – я кивнула. – Вот…
– Что «вот»?
– Мы переспали. Вот, – тихо бросила она, будто швырнула эту фразу, как камень в темную воду, и теперь ждала, сколько кругов пойдет по поверхности.
– Ты тем же вечером мне позвонила.
– До этого… В машине, – призналась она, опустив глаза.
– В машине?! – я чуть не подскочила. – Лен, ну ты даешь… Это же вообще кринж! Лишиться девственности в машине – это как праздновать выпускной в раздевалке. Ты же мечтала о первом разе, как о королевском выходе: дорожка из лепестков роз, шампанское, которое туманит голову, атмосфера, чтобы мурашки по коже… Ты сама говорила, что раньше одиннадцатого класса – ни-ни!
Она съежилась, как от пощечины, и я тут же осеклась.
– Прости, – выдохнула я, потянувшись к ее руке. – Прости, что так накинулась.
– Ты меня осуждаешь? – тихо спросила она, и в этом вопросе было столько уязвимости, что мне стало стыдно за свою резкость.
– Как я могу тебя осуждать? – я покачала головой, чувствуя, как внутри все сжимается. – Я осуждаю не тебя, а Дронова. За то, что превратил твой первый раз в дешевую сценку из второсортного сериала. Вот мудак! Неужели они вообще не понимают, как для нас это важно? Как хочется, чтобы было красиво, чтобы запомнилось…
– А если бы тебя Сокол склонил к первому разу в машине, ты бы отвергла его? – вдруг спросила Ленка, и ее взгляд стал острым, будто она пыталась пробиться сквозь все мои красивые слова прямо к правде.
– Конечно! – выпалила я. – Либо огромная кровать, усыпанная лепестками роз, либо… – фраза повисла в воздухе, потому что грубость вдруг не захотела срываться с языка. Вместо этого я замолчала и задумалась. А ведь правда: разве с любимым человеком не все равно, где? С милым рай и в шалаше… А меня в последнее время так тянет к Соколу, что я уже ни в чем не уверена.
– Чего это ты вдруг замолчала? – прищурилась Ленка. – Неужели есть что-то к Соколу? Чувствуешь какое-то волнение?
– Не какое-то… а бешеное, – я вздохнула, чувствуя, как щеки начинают предательски гореть. – Иногда ноги подкашиваются, когда он просто рядом проходит. И я все чаще ловлю себя на том, что пялюсь на его руки. Ну, знаешь, когда он злится или что-то резко говорит – у него мышцы на руке напрягаются. Бицепсы, трицепсы… – я зачем-то подняла руку и изобразила, о чем говорю, будто Ленка могла не знать, где у человека бицепс.
– Ага, поняла, – хихикнула она, глядя на мои жесты. – Ты сейчас похожа на экскурсовода в музее анатомии.
– Ну не смейся! – я шлепнула ее по плечу. – Просто он еще и злится так сексуально. Челюсть сжимает, скулы становятся такими четкими, будто их высекли из камня. И так хочется пальцем провести вот так… – я наклонилась к ней и легонько провела пальцем по линии ее челюсти.
Ленка расхохоталась, откинув голову назад, и этот смех вдруг смыл все напряжение, как теплая волна стирает следы на песке.
– Ты такая глупая, Лекс! – почти выкрикнула Ленка, и ее смех, звонкий и заразительный, тут же подхватил меня, превращая все вокруг в какую-то безумную комедию.
– Знаю! – выдохнула я, смеясь сквозь слезы. – Влюбленная девушка не должна быть слишком умной. Это противоречит всем законам химии и физики между людьми. Мужчина должен быть собранным, будто весь мир держится на его плечах. А девушка – чуть с сумасшедшинкой. Иначе идеального союза не выйдет.
– С тобой так легко, Лекс, – сказала она, вытирая выступившие от смеха слезы. – Ты всегда все разложишь по полочкам, а потом еще и посмеешься.
Я улыбнулась, чувствуя, как наконец-то отпускает этот тяжелый ком в груди.
– Ну да, – хмыкнула я. – Я такой спец по разбору драм. Только вот свою никак не разберу.
Утро для нас наступило ближе к одиннадцати – ленивое, неторопливое, будто само время решило сделать паузу. Мы не спеша привели себя в порядок, позавтракали тем, что больше напоминало обед, еще раз прошлись по проекту, проверяя каждую мелочь, будто от этого зависела судьба вселенной. А потом я, по привычке, уже потянулась к телефону – скинуть Максиму локацию. Зачем? Он и так знал, где меня оставил. Но это был наш негласный ритуал, маленький, почти незаметный обряд, который держал между нами невидимую нить.
– Подожди, не пиши! – Ленка молниеносно выхватила телефон и выставила вперед палец, словно останавливала несущийся поезд. – Не перебивай!
– Ты что делаешь? Хочешь, чтобы я пешком пошла? – я смотрела на нее, как на человека, который только что предложил прыгнуть с крыши ради забавы.
– Нет. У меня есть план мести. За те фотки на природе, – прошептала она заговорщицки, и в ее глазах вспыхнул тот самый опасный огонек, который всегда предвещал неприятности.
– Поясни, – осторожно попросила я, чувствуя, как внутри начинает шевелиться смесь страха и азарта.
– Я сейчас позвоню Славке. Он тебя отвезет. Представь реакцию Сокола: ты заезжаешь во двор на чужой машине. С мужчиной за рулем. И ты сидишь спереди, рядом с водителем, – она произнесла это так, будто раскрывала величайшую тайну мироздания. – Понимаешь? Его точно заденет, что ты не позвонила ему, а приехала с другим.
– А если это только усугубит наши отношения? – возразила я, цепляясь за остатки здравого смысла.
– Значит, они вообще есть! – торжествующе воскликнула Ленка. – Значит, есть что подпитывать, тормошить, будоражить. Пусть тоже поревнует. Ему же не понравилось, что вчера Славка с друзьями торчал во дворе? Боялся, что вы там всю ночь просидите? Вот пусть теперь понервничает.
– Папа всегда говорит, что мужчинам нельзя нервничать. Это чревато для женщины, – пробормотала я, пытаясь ухватиться за эту простую, почти детскую мудрость.
– Видимо, сегодня папиному правилу придется пройти проверку на прочность, – невозмутимо парировала подруга. – Не нуди, Лекс. Давай лучше подергаем за нервные волокна твоего Сокола. А то он как-то слишком расслабился, ходит, будто уже все наперед решил и в этом мире ему больше нечего доказывать.
В ее глазах плясали озорные черти, и я вдруг поняла: сопротивляться бесполезно.
Я выдохнула, как перед решающим прыжком, и кивнула. Внутри все сжалось в тугой, ледяной комок, но любопытство и азарт перевесили страх.
– Ладно, давай попробуем. Но если после этого он со мной даже не заговорит…
– Клянусь, я сама все исправлю! – горячо заверила Ленка, размахивая руками так энергично, будто этим жестом могла стереть любые последствия.
И я сдалась.
Через пару часов Славка, на удивление оперативно примчавшийся к особняку, уже проезжал через наши ворота. Я была безумно благодарна ему за молчание во время пути. Ни лишних вопросов, ни попыток разговорить – только ровный гул мотора и мелькание деревьев. Идеальный саундтрек для поездки на собственную казнь.
Чем ближе становились очертания двора, проступавшие сквозь высокие сосны, тем сильнее меня начинала бить мелкая дрожь. Я пыталась унять ее, повторяя про себя как мантру: «Ты не сделала ничего предосудительного. Ничего незаконного». Просто села в машину к другому парню. Просто прокатилась.
Но для меня эта поездка была равносильна нарушению какого-то древнего, неписаного закона. Или обета, который я дала себе в тот вечер, когда впервые поняла, что Максим – не просто чья-то легенда, а моя личная буря, которую я хочу укротить.
Спорткар Славки плавно остановился прямо напротив темного внедорожника. Рядом, как статуи, застыли Матвей, Кирилл… и Максим. Когда он обернулся, у меня все внутри ухнуло вниз, будто из-под ног ушла земля. На секунду мне показалось, что я проглотила язык – ни слова, ни вздоха, только бешеный, панический стук сердца, отдающийся в висках.
– Спасибо, Слав, – голос у меня дрожал, будто я пыталась удержать на кончике языка что-то хрупкое, готовое вот-вот сорваться. Краем глаза я заметила, как Максим прикусил нижнюю губу – резко, почти до белизны. А потом так же резко отвернулся, будто сам себе запретил смотреть.
Солнце упало на его лицо под каким-то безжалостным углом – и вдруг обнажило все, что он так старательно прятал. Линия скул стала острой, будто высеченной из камня, а желваки ходили ходуном, как шестеренки в механизме, который вот-вот разлетится на части. Он опустил голову и ногой пнул какой-то камешек – а может, и вовсе пустоту. Этот нервный, почти мальчишеский жест был так не похож на его привычную холодную сдержанность, что в голове тут же вспыхнула «гениальная» идея: не выходить из машины. Вообще никогда. Просто сидеть здесь, пока сиденья не прорастут мхом, а кузов не покроется ржавчиной.
– Слав, тебе нравится жить отдельно от родителей? – выпалила я первое, что пришло в голову, лишь бы удержать время на месте.
– Да, знаешь… – начал Славка, но я уже не слушала. Все мое внимание было приковано к одному-единственному силуэту, к этой напряженной фигуре, которая казалась одновременно чужой и невыносимо родной.
Максим спрятал руки глубоко в карманы брюк и упорно смотрел в землю, будто там была написана разгадка всей этой нелепой ситуации.
Матвей и Кирилл перекидывались короткими фразами и время от времени над чем-то посмеивались. Но Максим то и дело порывался обернуться – и сам себя останавливал, будто каждый поворот головы стоил ему усилий. Его плечи выдавали все: глухое напряжение, злость. А руки, напряженные даже сквозь ткань пиджака, прорисовывали жесткие, хищные контуры мускулов – словно он готовился к прыжку, к чему-то неизбежному.
Сокол достал сигарету, поднес к губам, щелкнул зажигалкой. Огонь не вспыхнул. Щелкнул второй раз. Третий. Наконец пламя появилось, и его губы разомкнулись в какой-то странной, натянутой усмешке – будто он пытался убедить себя, что все под контролем, что эта сцена его вообще не трогает.
В этот момент меня накрыла внезапная, почти пугающая мысль – она ворвалась в сознание, как порыв ветра, сметая все остальные: я мечтаю коснуться этих губ своими пальцами. Хочу почувствовать их мягкость, убедиться, что они такие же теплые и живые, как его ладонь, которая однажды крепко сжала мою руку. Хочу понять, есть ли в этой сдержанности хоть капля того же безумия, что сжигает меня изнутри.
И от этой мысли мне вдруг стало одновременно страшно и невероятно легко – будто я стояла на краю обрыва и уже чувствовала, как ветер подхватывает меня, обещая полет.
– Алекса, а ты? – голос Славки ворвался в мой внутренний ромком, как резкий звонок будильника посреди самого красивого, самого волнующего сна. Я вздрогнула, будто меня окатили ледяной водой.
– Я… да, – выпалила я, вообще не понимая, о чем речь, и чувствуя себя так, будто меня поймали на том, что я подглядываю в чужую жизнь через замочную скважину.
– Класс! – бодро кивнул он, словно мы только что подписали договор о совместном покорении Эвереста. – Тогда потом спишемся, договоримся о времени.
– О каком времени? – я с усилием, буквально физически оторвала взгляд от Максима и заставила себя посмотреть на Славку. Мир вокруг вдруг показался слишком шумным, слишком неправильным.
– Я решу, когда буду делать новоселье. Приедешь вместе с Леной.
«Господи! Он спрашивал, приеду ли я на новоселье? Зачем вообще на таком мероприятии мужчине в квартире малолетки?» – пронеслось у меня в голове. Вся эта ситуация казалась абсурдной, нелепой, чужой. И я надеялась, что ни одна из этих мыслей не сорвалась с моих губ.
– А в каком районе у тебя квартира? – пробормотала я, отчаянно пытаясь заполнить звенящую паузу хоть чем-то.
– Возле Третьяковки.
– Здорово, – сухо бросила я, сама не понимая, зачем это сказала. Мне было абсолютно все равно, живет он возле Третьяковки, в Мытищах или на Марсе.
– Мне тоже нравится ее расположение… – снова начал Славка, и мне вдруг захотелось нажать на паузу, убавить громкость его голоса. Он был сейчас таким лишним, таким неуместным на фоне всей этой внутренней бури.
Я снова отвернулась к лобовому стеклу. Максим стоял, курил, повернувшись ко мне спиной. Потом бросил окурок в урну и бросил на нас короткий, почти механический взгляд – будто проверял, все ли на месте, не развалился ли мир за эти пять минут.
И вдруг меня накрыло. Ледяной волной, безжалостной и внезапной. Я почувствовала себя предательницей. Будто предала все, к чему так долго шла. Предала наши негласные правила, наши молчаливые договоренности, которые существовали только в моей голове. Предала его – Максима, хотя клялась себе, что буду добиваться его, ждать того самого момента, который перевернет мою жизнь.
Я рванула ручку двери и вывалилась из машины, спеша покинуть этот душный, ставший тесным салон. Здесь слишком сильно пахло мужским парфюмом – терпким, резким, «не моим», чужим. Я обожала Ленку, но ее брат вызывал у меня странное, почти физическое отторжение.
– Алекса, ты чего? – окликнул меня голос Славки, заставив замереть на полпути.
– В смысле? Я домой, – бросила я, даже не оборачиваясь.
– Я же тебе рассказываю про диван! – крикнул он мне вслед.
– Какой диван? – переспросила я, совершенно выпав из реальности и не понимая, причем здесь вообще мебель.
– Который мы с отцом заказали мне в гостиную, – он уже почти смеялся над моей растерянностью.
– А а… Диван! – протянула я, стараясь звучать хоть немного заинтересованно, хотя единственное, чего я хотела, – это чтобы земля разверзлась и поглотила меня прямо сейчас. – Ленка потом расскажет, ладно? Пока, Слав!
Я махнула рукой, словно отгоняя назойливую муху, умоляя не задерживать меня ни секундой дольше. Тошнота подкатила к горлу от одной мысли, что Максим все это видит. И не дай Бог услышал про… «диван».
Я рванула в дом, даже не поздоровавшись с водителями, будто они были не живыми людьми, а декорациями в этом нелепом, болезненном спектакле. Взлетела по лестнице, хлопнула дверью, бросила рюкзак на кровать и подошла к окну.
Сквозь полупрозрачный тюль я видела, как Максим проводил взглядом синюю машину Славки. А потом… он вдруг резко, почти рывком, вскинул голову. Прямо к моему окну.
Я тут же отпрянула вглубь комнаты, вжалась в стену, хотя и понимала, что сквозь плотную ткань он точно не мог меня увидеть. Разве что… почувствовал мой взгляд? Но разве такое возможно? Такое бывает только в дешевых мелодрамах, где героини хлопают ресницами, а герои читают их мысли. В жизни так не бывает. Не бывает.
Но почему-то именно в эту секунду мне отчаянно хотелось верить, что бывает.

***
Воскресенье накатило, как неизбежное похмелье после бурной, но так и не случившейся вечеринки – тяжелое, вязкое, с привкусом неловкости и невысказанных слов. Всю субботу я трусливо пряталась в доме, будто между мной и двором выросла невидимая стена – толстая, глухая, с табличкой «Вход воспрещен». Я избегала даже случайных взглядов в сторону Максима, словно одно его слово могло обрушить всю ту хрупкую конструкцию из надежд и оправданий, которую я так старательно выстраивала в своей голове.
Но за ночь в меня будто вселилась чужая, дерзкая уверенность – яркая, почти ослепляющая. К обеду воскресенья мне необходимо было встретиться с подругой в центре, и мне надо было сообщить о грядущей поездке Максиму.
Я долго вертела телефон в руках, гоняя по кругу одни и те же фразы, как заезженную пластинку: «Привет, мы едем в центр», «У нас дела в городе», «Не спрашивай, просто отвези». Но ни одна из них не звучала правильно. Слишком буднично. Слишком слабо. Будто я оправдывалась, а не заявляла о себе.
Нет! Надо смело заявить о поездке, глядя в прекрасные карие глаза.
Спустившись в гараж, я сразу почувствовала эту странную смесь запахов: бензина, машинного масла и чего-то неуловимо мужского. А еще – громкий, раскатистый смех. Один из голосов был до боли знакомым, родным, и сердце тут же подпрыгнуло. Шурик?
Свернув за угол, я замерла. Небольшая компания стояла неподалеку от машин: Кирилл, Матвей… и действительно мой братец. Они курили. И как только они заметили меня, их веселые улыбки мгновенно растаяли, будто кто-то щелкнул выключателем. Время будто замедлилось: я видела, как Матвей нервно хлопает по плечу Шурика, как Кирилл делает вид, что просто поправил рукав, а Шурик… Шурик даже не пытался притворяться. Сигарета торчала у него в зубах, как вызов всему миру – и мне в первую очередь.
– Обалдеть! – вырвалось у меня, и я не могла оторвать взгляд от брата. Сразу представилась реакция папы. От его взгляда даже взрослые мужчины опускали глаза, а тут – мой пятнадцатилетний брат, который решил, что уже все понял про жизнь.
Кирилл и Матвей тут же испарились – растворились в полумраке гаража, будто их и не было. Я резко подошла к Шурику и выхватила у него тлеющую сигарету – быстро, резко, как выхватывают конфету у ребенка, пока он не успел откусить.
– А папа знает, что ты куришь? – спросила я, глядя на сигарету в своих пальцах и невольно морщась. Дым казался почти ядовитым. – Он тебе пальцы повыламывает за эту гадость!
– Побежишь жаловаться? – хмыкнул брат.
– Мне еще пригодится твоя душа, которую ты только что продал за сигарету, – я пожала плечами и, сама не понимая зачем, поднесла сигарету к носу. Запах был резким, неприятным, почти отталкивающим. – И где Максим? Фу, как можно эту гадость в рот пихать?
И вдруг меня накрыло странное, почти отчаянное желание – хоть раз почувствовать то, что чувствует Максим, когда делает эту самую затяжку. Словно там, за этим горьким дымом, прячется какой-то тайный код ко взрослому миру – к миру, куда мне пока только приоткрыта дверь. Я поднесла сигарету к губам, будто собиралась пересечь невидимую черту, шагнуть туда, где все серьезнее, жестче и… чуточку опаснее.
Но сигарета исчезла из моих пальцев в одно мгновение – будто растворилась в воздухе. От неожиданности я отпрянула, словно обожглась не огнем, а внезапной, колючей близостью.
Рядом стоял Максим. Смотрел на меня так пристально, будто пытался прочесть не только мои мысли, но и все те глупые оправдания, которые уже крутились у меня на языке. Не говоря ни слова, он поднес сигарету к своим губам, прищурился и затянулся. Этот жест был до абсурда простым – и до невозможности притягательным.
Непроизвольно я провела языком по губам, будто пыталась уловить хоть отголосок того вкуса, который сейчас чувствовал он. Не могла оторвать глаз от его лица: от того, как он чуть повернул голову, выпуская дым в сторону выхода, словно стряхивая с себя лишние слова.
– Вот и не пихай ее в рот, если не знаешь, – твердо, почти жестко отрезал Максим, и в этом тоне не было ни намека на мягкость. – Что потеряла здесь?
Я округлила глаза от возмущения, а потом метнула взгляд на брата: Шурик стоял в паре шагов и едва сдерживал улыбку, будто наблюдал за самым увлекательным спектаклем в своей жизни.
– Ты… Ты… Да как ты вообще со мной разговариваешь? – слова вырвались сами, горячие и резкие.
Это вообще законно – быть настолько невыносимым?
Максим снова затянулся. И этот его жест – такой небрежный, такой уверенный – буквально выбивал почву из-под ног. Он будто специально подчеркивал эту дистанцию: вот он, по ту сторону взрослой жизни, а я – по эту, тянущаяся к запретному, как ребенок к огню.
– Еще раз увижу сигарету в твоих руках – пеняй на себя. Усекла? – произнес он, и в его взгляде не было ни озорства, ни шутки. Только сталь. Только предупреждение, тяжелое и нерушимое, как бетонная стена.
– Усекла, – я пожала плечами, пытаясь изобразить легкость, которой и в помине не было. Улыбнулась, будто эта сцена меня вообще никак не задела. Расторгать наш бесконечный спор из-за какой-то сигареты, к которой меня и не тянуло, совсем не хотелось.
– Что забыла здесь? – повторил Максим, и его настойчивость давила, требовала ответа.
– Это мой дом, – выпалила я, чувствуя, как внутри поднимается упрямая волна. – Где хочу, там и забываюсь. И, кстати, забываться я предпочитаю без твоих нотаций.
– Ты на моей территории, – спокойно, но твердо ответил он, кивнув в сторону гаража – этого полутемного, пахнущего бензином и металлом пространства, которое он каким-то образом умудрился сделать своей крепостью. – Если не хочешь все это выслушивать, можешь сюда не приходить.
– Мне надо в центр. Скорее всего, мы надолго там задержимся, – сказала я, стараясь звучать уверенно, будто это не просьба, а констатация факта.
– Надо – поезжай. У тебя же есть водитель, – он потушил сигарету и навис надо мной, словно перекрывая доступ к воздуху. Его близость была невыносимой – и в то же время такой необходимой, что от нее перехватывало дыхание.
– У меня только один водитель. С которым я сейчас беседую, – я подняла бровь, бросая ему этот тихий, но острый вызов. – Или мне сказать папе, что ты отказываешься меня везти?
Он пожал плечами и усмехнулся – так коротко, так неуловимо, что я почти усомнилась, видела ли эту усмешку вообще.
– Иди.
– Окей! – я резко развернулась, делая вид, что принимаю его отказ, и направилась к выходу. Но уже через пару шагов притормозила, развернулась и вернулась к нему, чувствуя, как внутри закипает буря.
– Ты охренел? – голос прозвучал громче, чем я планировала, но я не стала его сдерживать. – Быстро выгнал машину, засунул свою ревность глубоко под почки и отвез меня в центр! – я ткнула пальцем ему в грудь, пытаясь утихомирить бурю внутри, но вместо этого только разожгла ее сильнее.
Чертов Соколовский. Он знал, что я не пойду жаловаться папе. Знал, что я поеду только с ним. Знал, что один неверный шаг с моей стороны – и наш спор перестанет существовать. Создавалось впечатление, что он именно этого и добивался. Или, наоборот, нарочно напоминал мне об этом пари, заставляя каждую секунду помнить: ставки здесь выше, чем просто мое желание поиграть с ним.
– Ревность? – Максим чуть приподнял бровь, будто услышал что-то настолько абсурдное, что даже тратить слова на опровержение было ниже его достоинства. – Ты явно переоцениваешь свое влияние на мою нервную систему. Если думаешь, что я ревную тебя к этому хлюпику, то…
– Не думаю, а знаю! – выпалила я, и тут же краем глаза заметила Шурика – он стоял неподалеку и с нескрываемым интересом наблюдал за этой сценой. Я резко повернулась к нему: – Быстро в дом!
Он лишь улыбнулся, чуть качнул головой и послушно, без единого возражения, пошел прочь. Эта его покладистость почему-то разозлила меня еще сильнее.
Максим тем временем навис еще ближе – на несколько очень значимых для меня сантиметров, окончательно выбивающих остатки воздуха из легких.
– Хватит, Александрина. Воздержись от иллюзий, – Максим отрубил фразу так четко, будто ставил печать на документе: «Дело закрыто, бред не принимается».
– О! Я снова «Александрина»? – в моем голосе звенел вызов, приправленный едкой иронией. – Может, и к полному протокольному обращению вернемся? «Гражданка Ярцева, вы задержаны за дерзость»?
– Можем вообще спор этот прекратить, – спокойно, почти равнодушно бросил он, но это спокойствие было натянутым, как струна, которую вот-вот сорвет. – Разом его шибануть, чтобы не мучить никого.
– А ты мучился, что ли? – я тут же зацепилась за это слово, ехидно прищурилась и подалась чуть вперед, словно хотела разглядеть в его лице хоть намек на правду, хоть трещину в броне.
На скулах Максима отчетливо проступили желваки – они ходили ходуном, как шестеренки в сломанном механизме, который все еще пытается работать на пределе.
– Хреново у тебя с самоконтролем, – выпалила я, не раздумывая.
– А у тебя с фантазией, – холодно отрезал он, смерив меня взглядом, от которого по спине пробежал холодок.
А потом он вдруг резко сменил тему, будто одним движением смахнул с доски все фигуры и начал новую партию:
– Тебе в центр?
– Да! – ответила я чуть громче, чем нужно, потому что внутри все дрожало от этой внезапной перемены.
– Через три минуты жду тебя во дворе, – произнес он спокойно, но холодно, так, что это спокойствие казалось почти угрозой.
Ровно через три минуты я уже садилась на заднее сиденье, не отрывая взгляда от затылка Соколовского. Ночь явно прибавила мне смелости – или это была не смелость, а отчаяние, которое толкало вперед, не давая остановиться. Но я убедилась в одном: это была ревность. Он не равнодушен. Его задел сам факт, что я вообще могу быть с кем-то еще, рассекать по улицам с какими-то придурками. И от этой мысли внутри все пело, хотя я и пыталась выглядеть невозмутимой.
Вот и отлично!
– Он мне даже не нравится! – выпалила я, едва мы выехали на трассу, и голос мой прозвучал слишком звонко, слишком отчаянно.
– Кто? – спросил он, хотя, я была уверена, прекрасно понимал, о ком речь. В его тоне сквозила нарочитая небрежность, но она не обманула меня ни на секунду.
– Этот «хлюпик», – повторила я за ним, чуть понизив голос.
– Тогда зачем поехала с ним? – тихо спросил Максим.
Хотелось ответить. Хотелось ляпнуть что-нибудь такое, от чего его настоящие чувства вырвутся наружу лавиной, сметут эту холодную сдержанность и наконец покажут, что он живой, что ему не все равно. Но в голове была звенящая пустота – та самая, что выжигает мозг и отравляет разум. А молчание в салоне добивало последние остатки самоконтроля, превращая каждую секунду в пытку.
– Как вчера вечер прошел? – вдруг поинтересовался Максим.
– Хорошо прошел, Максим, – ответила я мягко, почти нежно, словно пыталась не просто ответить, а успокоить его. – Славка с друзьями уехал сразу же после тебя.
Снова повисла тишина. Я ее терпеть не могла: она всегда наводила Максима на какие-то уж больно правильные, до обидного верные мысли. И сегодня не было исключением.
– Эти показательные выступления долго планировала? – бросил он, и от этого спокойного, почти скучающего тона по спине пробежал холодок.
Я прикрыла глаза. Максим понял, что я намеренно устроила этот перформанс. Но только как? Неужели все мои мысли и чувства были выставлены напоказ, как товары на витрине?
– Нет, – тихо призналась я.
– Нет?
– Я импровизировала, – честно призналась я.
– Хреновый из тебя импровизатор, – усмехнулся он, но в этой усмешке не было настоящей насмешки – скорее, легкая горечь. – Не боишься, что когда-нибудь твои импровизации закончатся плачевно?
– В каком смысле? – уточнила я, хотя уже догадывалась, куда он клонит.
– Не всем парням нравится, когда ими играют. Твои провокации могут дорого тебе обойтись, а рядом не окажется ни меня, ни кого бы то ни было.
– Славка хоть и дурак, но безобидный, – возразила я и, сама не понимая зачем, придвинулась ближе, положила руку ему на плечо, будто этим жестом могла убедить его в своих словах.
– Когда мужчина думает, что ему что-то светит, поверь, его безобидность тут же улетучивается, – мрачно заявил он.
– Он знает, что ему ничего не светит со мной.
– В тебе наивности на всю столицу сразу, – Максим чуть поморщился, будто от этой наивности становилось физически неприятно. – Трахнет тебя в этой же машине, а потом доказывай самой себе, что он безобиден! – вдруг зло выпалил он, и эти слова ударили, как пощечина.
– Зачем ты так говоришь? А что тебя, собственно, злит? Что меня какой-то мужчина подвез до дома? Или что я не захотела тебе звонить?
– Так ты не захотела? – его голос стал странным, холодным, будто в салоне резко упала температура.
– Боишься, что ко мне кто-то прикоснется, или что я к кому-то прикоснусь?
И он включил радио – громко, резко, будто хотел заглушить не мои слова, а собственные мысли. Или просто поставить между нами звуковую стену.
– Ты меня не заткнешь этим! – тут же возразила я, чувствуя, как внутри поднимается волна упрямства.
– И не пытался, – ровно ответил он, не поворачивая головы.
– Значит, пытаешься свои мысли заткнуть? – не унималась я.
Фантазия моя уже пошла вразнос: в голове вспыхивали яркие, почти кинематографичные сцены – Максим в порыве ревности резко тянет меня к себе, прижимает, целует… и в этом поцелуе столько злости и страсти, что мир вокруг рассыпается на искры.
– Неприятно, когда в груди как-то дискомфортно, да? – продолжала я, поддевая его, но в то же время отчаянно надеясь, что он наконец признает очевидное.
– Ты о чем вообще сейчас? – в его голосе прозвучало легкое раздражение, смешанное с усталостью.
– О суке-ревности, которая скрутилась в твоей груди и грызет тебя изнутри, – выпалила я, не сдерживаясь. Слова вылетали сами, будто кто-то внутри меня сорвал пломбу.
– Боже! Какие «высокие» выражения, – усмехнулся Максим.
– Уверен, что дотянешь до конца спора? – снова поддела я, хотя внутри уже дрожало что-то совсем другое – не дерзость, а страх.
– Александрина, – вдруг произнес Максим странным, глухим голосом, плотно поджав губы.
– Что? – отозвалась я, не понимая, что происходит.
– Убери, пожалуйста, руку, – тихо, но твердо попросил он.
Только тогда я посмотрела на свою руку. Пальцы мертвой хваткой вцепились в его бицепс, будто я пыталась не отпустить его, даже если он сам этого не хотел. На секунду мне даже показалось, что я вцепилась не в ткань, а в обнаженную кожу, и это ощущение было настолько острым, что я резко дернулась назад, прижалась спиной к сиденью и закрыла глаза, пытаясь унять бешеное сердцебиение. В салоне вдруг стало катастрофически мало воздуха – он будто сгустился, стал тяжелым и горячим.
– Предлагаю заключить пакт о перемирии. И вычеркнем последние два дня из нашей памяти. Если ты, конечно, не хочешь в целом расторгнуть наше соглашение, – голос Максима звучал теперь ровно, будто он только что не балансировал на краю пропасти.
– Никогда! – прошептала я. – Я согласна.
– Отлично! Куда именно ехать? – спокойно уточнил он, будто этим вопросом окончательно расставил все по местам: спор остается, перемирие подписано, а впереди – просто дорога.

***
Солнце Валлетты обжигало кожу так, будто хотело выжечь из меня все сомнения разом. Я приоткрыла один глаз, скользнула взглядом сквозь темные линзы очков по безупречно голубому небу – и не смогла сдержать улыбку.
Нас пугали, что в это время года на остров обрушиваются ливни – яростные, внезапные. Но прогнозы ошиблись, к счастью. Вместо грозы – тишина, штиль и мы, лениво раскинувшиеся на палубе яхты, будто сами стали частью этой открыточной идиллии. Мы даже позволили себе нырнуть в Средиземное море – вода была теплой, словно обволакивала и шептала: «Расслабься, ты заслужила».
Сегодня у меня была важная фотосессия – ее устроила Лера, и я мучила ее несколько часов подряд, заставляя щелкать кадр за кадром, будто от каждого зависела судьба вселенной. «Еще вот так… А теперь чуть левее… А теперь будто я не позирую, а просто живу…» Бедная Лера только закатывала глаза, но терпела. Наконец, я позволила ей выдохнуть, завершив ее «функции фотографа» с королевским великодушием.
Потом я перебрала миллион снимков – каждый казался то слишком наигранным, то чересчур серьезным, то просто «не тем». Часть из них я отправила Соловью.
Ответ прилетел почти мгновенно – быстрый, как выстрел, и такой же оглушающий.
«Вот эту надо срочно отправить Соколу» – написала подруга со ссылкой на одну из фотографий.
На фото я стояла спиной к камере, будто уходила вдаль по берегу. Волосы развевались от легкого средиземноморского ветерка, словно пытались удержать меня, не дать уйти. Лица не было видно – только линия плеч, изгиб талии, бедер… и ноги, казавшиеся бесконечными. Стройными.
«У тебя здесь просто нереально смачная задница» – не стала церемониться Лена.
«Такое нельзя хранить в кулуарах» – тут же прилетело следующее сообщение.
«Надо делиться шедеврами с истинными ценителями прекрасного»
«Отправь»
Я покачала головой. И тут же в голове вспыхнули слова Максима с просьбой никогда и никому не отправлять свои фотографии. Но я еще раз взглянула на кадр. Все вполне прилично. За исключением одного момента – четко прорисованный контур ягодиц не оставлял простора для фантазий. Но был и один жирный плюс – даже если Максим реально сольет куда-то это фото, на нем не видно лица.
«Зато видна задница» – с горькой иронией проговорила я сама себе.
Весь день я ходила сама не своя – меня разрывало между «отправить» и «забить», как будто эти два слова были на разных чашах весов, а я никак не могла решить, какая сторона тяжелее. Ближе к ночи чаша с «отправить» все-таки перевесила.
Я прикрыла глаза, задержала дыхание, будто собиралась нырнуть в ледяную воду, и нажала «отправить». Без комментариев, без пояснений, без единого слова. Пусть сам догадывается – я на фото или нет.
Хотя по цвету волос и по форме ног было и так понятно, что это я. Слишком узнаваемо. Слишком мое.
А потом началось самое страшное – молчание. Не зловещее, не драматичное, а просто… пустое. Как комната, из которой вынесли всю мебель, и теперь там гуляет сквозняк.
Я не ждала, что Максим тут же начнет строчить восторженные сообщения. Но когда и через день, и через два от него не было ни слова, внутри все начало сжиматься в тугой, болезненный комок. Наконец я не выдержала и написала:
«Как тебе фото?»
Полчаса спустя прилетел ответ:
«Какое?»
«Я тебе отправила пару дней назад. Максим, не тупи. Оно единственное висит в нашей переписке!»
«Удалил. Не рассматривал»
– пришел ответ от него – короткий, ледяной.
Я упала на кровать, прикрыла глаза и так сильно захотела исчезнуть, раствориться в этом мягком покрывале, чтобы никто никогда не вспомнил, что я вообще пыталась быть смелой.
По щеке скользнула одинокая слезинка – и я даже не стала ее вытирать. Пусть катится. Пусть забирает с собой хоть каплю этой неловкости.
И вдруг я отчетливо поняла: силы мои на исходе. Но впереди еще такой длинный путь, что становилось страшно представить, сколько раз мне придется снова вставать, отряхиваться и идти вперед, будто ничего не случилось.
Я вспоминала Максима – всегда серьезного, собранного, будто мир вокруг него был слишком шумным, а он искал в нем тишину. И эти редкие, почти украденные улыбки на его губах… Они грели меня лучше, чем это средиземноморское солнце – щедрое, жаркое, но такое чужое по сравнению с тем теплом, которого я так отчаянно хотела от него.
И вдруг – я услышала голос. Четкий, низкий, знакомый до мурашек. Всего одно слово: «Скучаю».
Я резко распахнула глаза, огляделась. Каюта была пуста. Только легкий сквозняк шевелил занавеску, да где-то далеко кричала чайка.
Схватив телефон, я пробежалась взглядом по экрану – ни новых сообщений, ни пропущенных, ни намека на чудо. Только тишина. Глухая, безжалостная, выедающая остатки надежды.
– Я схожу с ума, – прошептала я, осознавая, что мои мысли, уставшие ждать, решили сыграть со мной эту маленькую, горькую шутку. Я снова прикрыла глаза, позволяя усталости накрыть меня, как теплое одеяло, и уснула.

***
Я резко распахнула веки, словно меня вытолкнули из глубокого омута, и мгновенно, с почти параноидальной подозрительностью, прошлась взглядом по комнате – будто проверяя, все ли на месте в этот особенный день. И тут же губы сами собой разъехались в блаженной, совершенно идиотской улыбке. Просто так, без причины. А потом поняла: причина есть. Сегодня мне исполнилось семнадцать.
Семнадцать!
Я сладко, до хруста в позвоночнике, потянулась, выгибая спину дугой. По телу, смывая остатки сна, медленно растекалось густое, ленивое, бархатное тепло. Мышцы блаженно ныли, словно я всю ночь не дрыхла без задних ног, а втайне от себя самой тренировалась в олимпийской сборной по сибаритству. Кажется, сегодня даже гравитация работает в мою честь. Главное теперь – спуститься на кухню с таким видом, будто я не собираюсь оккупировать холодильник, а просто иду принимать поздравления. И торт. Много торта.
Все позади. Эта бесконечная, выматывающая до основания пытка: вступительные тесты в Оксфорд, которые тянулись, как очередь в самый медленный на свете продуктовый; интервью, где я изо всех сил старалась выглядеть собранной, хотя внутри все дрожало, как желе. Бессонные ночи, когда учебник сливался с потолком, а формулы начинали подмигивать и водить хороводы.
И этот нескончаемый, изматывающий спор с Максимом… Он длился так долго, что незаметно врос в мое расписание, став базовой физиологической потребностью – где-то между чисткой зубов и дыханием: «Утро – чай, завтрак, подумать о споре; обед – подумать о споре; вечер – переосмыслить спор и возненавидеть себя».
Со дня на день Оксфорд швырнет в UCAS свой вердикт. Одну-единственную жирную, уверенную, кроваво-красную точку. Этот ответ должен стать моим абсолютным триумфом. Не семейным, не для галочки, не «потому что так надо». А именно – моим. Личным, эгоистичным, выстраданным. И в этом я была непоколебима, как в законах небесной механики: солнце встает на востоке, трава – зеленая, а Максим Соколовский ходит по грешной земле с видом человека, который взломал серверы мироздания, знает все тайны Вселенной – и ни одной из них не собирается делиться с простыми смертными.
Я села на кровати, свесила ноги. И рассмеялась – тихо, утробно, себе под нос. В этом смехе скопилось столько запоздалого, звенящего облегчения, что его хватило бы на анестезию для десятка самых паршивых дней. А этот день был преступно, неприлично не обычным. Семнадцать лет – это же магический, юридически не закрепленный люфт. Ты уже не ребенок, которому вытирают нос, но еще не обязана быть скучной и ответственной взрослой каждую секунду своего существования.
Мечта о том, что Максим Соколовский однажды станет неотъемлемой частью моей жизни, стала как никогда близкой. Осязаемой. Почти материальной. Он уже вшит в мою ДНК, стал частью моего нейронного кода, моей души.
И если этого не случится по-хорошему…
Мысль вспыхнула в голове дерзко, почти хулигански, заставив меня снова рассмеяться – уже в голос, громко, откидываясь на подушки и комкая одеяло.
…тогда я нагло, без спроса, украду его душу. Вырежу из груди, спрячу в карман и буду вечно ею владеть.
Пусть звучит как сопливое юношеское преувеличение. Пусть! В семнадцать лет не просто позволительно – жизненно необходимо хотеть невозможного, планировать кражу душ и верить, что твое либидо способно изменить геополитическую карту мира.
И необъяснимое, лихорадочное предвкушение глобальных перемен ударило в кровь, наполнив меня до нервной дрожи в коленях. Я глубоко, до головокружения, вдохнула прохладный утренний воздух, чувствуя, как он распирает грудь. И улыбнулась новому дню – широко, хищно, торжествующе.
Он уже начался. И он был моим. Целиком. Полностью. Безраздельно.

...

Svetocheki:


Свершилось! Ar Максика прорвало на эмоции 😁😁😁😁 Жду с нетерпением следующую главу, думаю начнется жаришка!🔥🔥🔥 🙏🙏🙏❤️❤️❤️

...

Ксанка:


 » Глава 11

– С днем рождения! С днем рождения! С днем рождения! – залп поздравлений обрушился на меня, как фейерверк, едва я переступила порог класса.
Вместо привычного гула сонной аудитории меня встретила артиллерийская канонада. Стены украшали кривоватые, но невероятно жизнерадостные флажки, а мои дорогие одноклассники, выстроившись в шеренгу, смотрели на меня с таким хищным, театральным восторгом, будто я была не именинницей, а как минимум сбежавшим из-под стражи рецидивистом.
Во главе этой невыносимой, пышной бравады стоял Синицын. В руках он сжимал не букет, а целую цветочную роту – гигантский, душистый веник, способный украсить похороны арабского шейха.
Соловей, подкравшись сзади, с силой пихнула меня в спину, явно намекая, что пора дать реакцию, а заодно – расслабиться. И надо признать, я действительно опешила – даже вздрогнула, когда шагнула в аудиторию. Все это было так неожиданно, что на секунду мне показалось, будто я ошиблась дверью и попала на чью-то чужую вечеринку.
– С днем рождения, Алекса! – торжественно провозгласил Синицын, будто цитировал не просто надпись с плаката, а какую-то важную клятву. Его друзья дружно держали растяжку за его спиной, а девчонки по краям, не выдержав напряжения момента, с радостным визгом хлопнули хлопушки. Блестки взметнулись в воздух и плавно осели на парты, придавая ситуации оттенок театрального безумия.
Екатерина Александровна, наш куратор, от неожиданности чуть не подпрыгнула и тут же захлопала в ладоши, будто пыталась этими аплодисментами вернуть себе самообладание.
– Спасибо большое! Так неожиданно! – просияла я, принимая из рук одноклассника этот цветочный Эверест. Весил он килограммов пять, не меньше.
Но Синицын решил не останавливаться на достигнутом. Он шагнул вплотную, запечатлел на моей щеке влажный, пахнущий утренней пастой поцелуй, отчего я невольно брезгливо поморщилась, и интимно, как шпион на явке, прошептал:
– Цветы. Лично. От меня.
– Спасибо, – механически ответила я, почему-то даже не удивилась. Букет был невероятно громадным.
Я испытывала просто неприличное облегчение от того, что Максим не станет свидетелем этой цветочной вакханалии, которую я устрою в машине после уроков. Мой любимый водитель сейчас отбывал свой ученический двухнедельный отпуск – и в этот момент это казалось не досадной помехой, а настоящим спасением, словно судьба заботливо поставила между мной и неловкостью невидимый щит.
Конечно, поначалу его отсутствие в мой день рождения огорчало – как когда ждешь важного зрителя на премьере, а он не приходит. Но потом я вспомнила ночное сообщение от Сокола: лаконичное, без лишних слов, но такое теплое. Поздравление и твердое обещание вечером все исправить и лично меня поздравить. От этих строк внутри будто вспыхнул маленький, но упрямый огонек – он разгонял тени сомнений и делал ожидание почти сладким.
Теперь все мои мысли кружились вокруг одного: скорее бы вечер. Скорее бы увидеть Максима. Без него воздух будто становился тяжелее, каждый вдох давался с каким-то странным усилием, словно я шла против сильного ветра. А с ним – все сразу становилось на свои места: мир чуть ярче, звуки чуть чище, а сама я – чуть смелее. Даже если он просто будет стоять рядом, молчаливый и собранный, этого уже хватит, чтобы земля под ногами снова стала твердой.
Родители забронировали на вечер целый ресторан – будто не день рождения отмечали, а устраивали коронацию двух будущих правителей вселенной. К торжеству готовились больше месяца: меню согласовывали, декор подбирали, список гостей сверяли так тщательно, словно от этого зависела судьба мира. Казалось, еще чуть чуть – и начнут репетировать первый танец именинников.
Я, конечно, понимала родителей. В их глазах это был не просто семнадцатый день рождения, а своего рода генеральная репетиция перед тем, как мы с Шуриком окончательно улетим из гнезда. Они переживали, что на восемнадцатилетие толком нас не поздравят: разорваться между Питером, куда собирался поступать Шурик, и Оксфордом, где предстояло учиться мне, они просто не смогут. Вот и старались впихнуть в этот праздник всю ту любовь и тепло, которых, по их мнению, потом будет не хватать.
И вот сегодня в ресторане соберутся все: мои друзья, Шурика, а в отдельном, уютном уголке устроятся родственники. Они, видимо, специально так все продумали: мол, пусть молодежь веселится, но под присмотром, чтобы никто не свернул с праведного пути и не «накатил лишнего».
Наивные… Они еще не знали, что настоящий размах ждет нас в субботу – у Соловья дома, когда не будет ни строгих взглядов, ни родительских напоминаний «не шуми», ни неловких тостов от дяди Пети. Там-то мы и устроим свой маленький, но очень искренний праздник – без пафоса, зато с историями, которые потом будем вспоминать годами. А сегодняшний вечер пусть будет их, родительский: торжественный, красивый, немного чересчур идеальный – как открытка, которую хочется сохранить, чтобы иногда доставать и улыбаться, вспоминая, как сильно они нас любили.
– Давай пригласим в субботу Сокола, – выдвинула Ленка стратегическую инициативу, когда мы оккупировали школьные ступеньки в ожидании звонка. В руках у нас болтались учебники, а в затылок уже дышала ледяным дыханием неминуемая, судьбоносная контрольная. Но какой там синус-косинус, когда в голове бесперебойно крутилось только одно имя – Максим. Неприступный, как Форт-Нокс, и при этом дьявольски, до дрожи в коленях, соблазнительный.
В последнее время реальность вокруг меня стремительно теряла плотность, превращаясь в приторное фруктовое желе. Такое вязкое, густое, что в нем хотелось утонуть. И я тонула. Беззастенчиво и с удовольствием, стоило лишь Максиму бросить на меня взгляд, от которого меня бросало в жар, ладони предательски потели, руки начинали мелко подрагивать, а голова пухла от мыслей – нескромных, дерзких, совершенно неуместных перед контрольной по алгебре, что впору было записываться на прием к психоаналитику.
– Давай пригласим, – протянула я с убийственным скепсисом. – Но он ведь не придет. Думаешь, ему интересно будет провести вечер в компании гормонально нестабильных малолеток?
– Вообще-то, уже стабильных, – саркастично передразнила Ленка. – И сколько нашему пенсионеру?
– Двадцать пять. Летом стукнет двадцать шесть, – с гордостью отрапортовала я, словно это была моя личная заслуга.
– Какая прекрасная разница в возрасте, – мечтательно протянула Ленка, и в ее голосе звучала такая искренняя вера в романтику неравенства, что я невольно улыбнулась. – По-моему, просто идеальная. Он – взрослый и разумный, будто знает, как устроен мир и почему кофе по утрам спасает человечество. А ты – юная и непосредственная, будто сама этот мир каждый день заново изобретаешь. Ну чем не дуэт?
Я покачала головой, пытаясь стряхнуть это наваждение, но уголки губ все равно предательски ползли вверх.
– Ты сейчас словно описала синопсис к плохому ромкому, – проворчала я, но в груди все равно что-то екнуло – то ли от самой идеи, то ли от того, с какой уверенностью Ленка в нее верила.
– Зато кассовому, – невозмутимо парировала подруга, хлопнув меня по колену. – Так что давай, не ной. Пиши ему. Пусть хотя бы ответит «нет» красиво. В двадцать пять мужчина просто обязан уметь отказывать элегантно.

***
Ресторан был шикарен. Вечер был выше всяких похвал. Ведущий встряхивал всех гостей мощнее любого цунами. Я старалась держать лицо, и улыбка не сходила с лица. Казалось, что она уже приклеилась ко мне и я не смогу вывести ее после этого. Мышцы заклинит.
Максим молчал. Я посмотрела на часы, миниатюрная стрелка с мелкими бриллиантами настойчиво убивала время. Неужели он не сдержит своего обещания? Нет, мой Сокол не такой! Он мужчина, который никогда не бросает слова на ветер. Он мой идеал.
И в какой-то момент телефон ожил. Даже гул музыки не смог затушить эту громкую вибрацию, которая прошлась от телефона по струнам моей души.
«Я у ресторана. Сможешь выйти?»
Смогу ли я? Да я понеслась с такой скоростью, что чуть не снесла все столы и цветовые композиции. Соловей широко улыбнулась, понимая меня с полуслова. Настала ее очередь – отвлекающий маневр. Если меня спохватятся ближайшие минуты, дело за ней!
На улице стоял морозный январь. Я накинула шубку и вышла, оглядываясь по сторонам. Вдруг со стороны стоянки в темноте зимнего вечера фарами помигал какой-то автомобиль. Я даже не знала, Максим это или нет. Но смело шагнула в ту сторону, сердцем чувствуя, что это именно он.
С каждым шагом стук сердца становился все громче – будто внутри меня бился набат, заглушая даже шум города. Когда до машины оставалось всего несколько шагов, я, наконец, смогла разглядеть его – моего любимого мужчину, сидевшего за рулем. Он и не подозревал, какие планы я строила насчет него каждый вечер, лежа в темноте и шепча свои мечты в тишину. Не знал, какие фантазии роились в моей голове при одной мысли о нем. И уж точно не догадывался, как предательски дрожали мои руки, стоило лишь подумать о том, чтобы коснуться его.
Он дотянулся до пассажирской двери и распахнул ее – и я, не раздумывая ни секунды, юркнула внутрь, будто спасалась от бури, хотя на самом деле буря бушевала у меня внутри.
– Привет.
– Привет.
Мы выпалили это одновременно. Я нервно потерла ладони друг о друга, пытаясь унять дрожь, которая никак не хотела уходить.
– Замерзла, что ли? – Максим по-прежнему смотрел вперед, в лобовое стекло, будто там разворачивался самый важный фильм его жизни. Но при этом он протянул руку и обхватил мою холодную ладонь своей – огромной, теплой, такой надежной, что я в ней буквально утонула. От этого прикосновения дрожь не исчезла – она лишь сменила природу: теперь она была не от зимнего холода, а от чего-то куда более глубокого, почти пугающего.
– Немного, – тихо призналась я, стараясь не выдать, насколько сильно он на меня действует.
– Я не стал к ресторану подходить – ты бы там вообще окочурилась, – спокойно пояснил он, не отводя взгляда от стоянки, но ладонь мою так и не выпустил.
– Надо было зайти, – возразила я, искренне не понимая, к чему все эти сложности. Встреча в машине, словно мы какие-то тайные агенты или влюбленные преступники, скрывающиеся от погони.
И вдруг он повернулся ко мне – не резко, а так, будто для этого ему пришлось собрать всю свою решимость.
– С днем рождения тебя, Алекса, – произнес он нежно, и от этих слов по коже пробежал теплый, почти электрический ток.
– Спасибо, Максим, – прошептала я, прикусив губу. Я физически не могла оторвать взгляд от его лица. От этих убийственных, геометрично правильных линий, от его губ – таких спокойных, таких невыносимо соблазнительных, будто он только что съел на завтрак мою душу и теперь хранит этот страшный, важный секрет.
– У меня для тебя подарок, – он, наконец, разжал пальцы, освобождая мою ладонь. Ощущение было такое, словно он выдернул из меня работающий кардиостимулятор. Я вдруг почувствовала странное, почти хирургическое опустошение – будто вместе с его рукой из грудной клетки выдрали что-то жизненно важное.
Чтобы не выдать своего полнейшего, позорного смятения и не броситься ему на шею, я мертвой хваткой вцепилась в реальность и принялась лихорадочно рассматривать салон машины, цепляясь взглядом за каждую царапину на пластике.
– Ты купил машину? – ляпнула я, лишь бы заполнить звенящую пустоту.
– Нет. Это друга, – спокойно ответил он и протянул мне небольшую коробочку, обтянутую мягким бархатом.
– О… я даже не… – я запнулась, не зная, что сказать. Правда была в том, что я вообще не ждала никакого подарка. Не потому, что не хотела, а потому, что сама не знала, чего хочу от этой жизни. Как мог догадаться об этом Максим? Он ведь не из тех, кто дарит пустые безделушки или делает подарки для галочки. Единственное, чего я по-настоящему жаждала, был он сам – весь, без остатка, со всеми своими молчаниями, взглядами и тихими обещаниями.
Я взяла коробочку, ощущая под пальцами бархатистую ткань. На крышке, под искусно завязанным бантом, лежал маленький белый конвертик. Рука сама потянулась к нему, но Максим накрыл мою ладонь своей, мягко, но непреклонно останавливая.
– Это поздравление... Я хочу, чтобы ты открыла его только на свое совершеннолетие, – произнес он тем самым прокурорским тоном, который не терпит апелляций.
– Ты, должно быть, шутишь? – выдохнула я, не веря своим ушам.
– Нет.
– А зачем тогда подарил сейчас? Чтобы я целый год умирала от асфиксии и догадок? – я попыталась улыбнуться, скрыть панику за привычным сарказмом. – Я давно поняла, что тебе в кайф наблюдать за моими мучениями, но чтобы настолько изощренно…
– Просто пообещай, – тихо, но так твердо, что воздух в салоне сгустился, попросил он. Его лицо оставалось непроницаемой маской.
– Ты же понимаешь, что сейчас я могу пообещать все, что угодно… – начала было я, пытаясь хотя бы словом вернуть себе равновесие.
– Понимаю, – перебил он, чуть наклонив голову. – Отлично понимаю. Но если ты прочтешь письмо раньше, я сразу это пойму. Поэтому давай заключим договор: ты откроешь конверт ровно через год.
– Еще один договор? – усмехнулась я, качая головой. – Не многовато ли для нас? Но коробку-то можно открыть?
– Да, – наконец улыбнулся он – той самой обворожительной улыбкой, от которой у меня слабели колени, а сердце начинало биться где-то в горле. И в этот момент весь мир будто сузился до одной точки: до его улыбки, до этой машины, до нас двоих, спрятавшихся от всего света.
Одной секунды – ровно одного удара сердца – мне хватило, чтобы добраться до тонкой, почти невесомой полоски металла. В тусклом свете автомобильного салона она вдруг ожила, рассыпавшись мириадами ледяных искр. Почти незаметный, браслет тем не менее притягивал взгляд именно этой деликатной, почти застенчивой красотой.
А посередине этой бриллиантовой нити пульсировала заметная подвеска-капля. Я обхватила ее пальцами, подняла к свету и, наклонив к отблеску уличных фонарей, разглядела гравировку: на одной стороне – буква «А», на другой – знак бесконечности.
– Надеюсь, это твои слезы, а не мои, – улыбнулась я Максиму, пытаясь спрятать за шуткой ту бурю, что рвалась изнутри. Он лишь усмехнулся, чуть качнув головой. – Ладно, шучу, шучу. Знаю, что мужчины не плачут. Даже по девушкам. А почему, позволь спросить, не буква «М»?
– Алекса, прекращай, – произнес он чуть устало, но улыбка все равно не сходила с его лица, словно не хотела сдаваться.
Я машинально, почти хищно прошлась языком по своим губам, чувствуя, как меня физически, до дрожи в пальцах, тянет к его рту, к его рукам, ко всему этому невыносимому, спокойному безумию.
– Чтобы я напрасно не питала себя иллюзиями? – тихо спросила я и снова опустила взгляд на браслет. Теперь я разглядывала его с каким-то особенным, почти благоговейным теплом – будто в этой тонкой линии и капле-подвеске умещалась целая вселенная.
– Вот видишь. Ты отлично все понимаешь, – ответил он и отвернулся к окну, наблюдая за прохожими, которые спешили мимо, не подозревая, что в этой машине сейчас рушатся и строятся целые миры. – Можешь не носить его. Спрячь в шкатулку.
– Шутишь? – я резко выдохнула, стряхивая оцепенение. Протянула руку и вложила браслет прямо в его раскрытую ладонь. – Надень, пожалуйста.
Он на секунду замер, а затем его пальцы – те самые, от прикосновения которых я до сих пор плавилась – коснулись моего запястья. Максим надел его на мое запястье так бережно, будто боялся сломать не украшение, а саму меня. Каждое его движение было предельно аккуратным, словно он держал в руках не металл и камни, а что-то живое, хрупкое, бесконечно ценное.
Теперь я была официально помечена им. И мне это чертовски нравилось.
Я чуть не расплакалась – не от восторга, не от радости, а от того, как этот едва уловимый блеск лег на кожу, как капля застывшего света. В отсветах фонарей казалось, будто на моем запястье и правда застыла чья-то слеза – чистая, прозрачная, наполненная смыслом.
За всю жизнь мне дарили столько браслетов – широких, броских, дизайнерских, эксклюзивных, стоивших целое состояние. Но такого – еле заметного, тихого, будто созданного не для чужих взглядов, а только для меня, – у меня еще не было.
– Он великолепен, Максим, – выдохнула я, и голос предательски сорвался на хрип. Я физически не могла оторвать от браслета глаз, боясь, что, если моргну, он растворится в воздухе. Как и сам Максим. – Я буду спать в нем, мыться в нем, меня в нем похоронят. Я никогда его не сниму. Клянусь.
– Еще раз с днем рождения, Алекса, – тихо сказал он. – Будь счастлива. Впереди тебя ждет блестящее, идеальное будущее. Пусть этот браслет напоминает тебе о том, что когда-то у тебя было абсолютно беззаботное, глупое детство.
– И о тебе, – закончила я за него, поднимая голову, чтобы встретиться с ним взглядом.
И в этот миг реальность с оглушительным треском раскололась на «до» и «после». Время осыпалось стеклянной крошкой. Максим наклонился – очевидно, чтобы по-дружески, сдержанно поцеловать меня в щеку, закрепить поздравление этим привычным жестом. Но я так катастрофически не вовремя повернула голову, что его губы вдруг врезались в мои – точно, безошибочно, будто сама судьба подстроила этот миг.
Он отпрянул. А я ахнула, чувствуя, как все мои внутренности ухнули куда-то в район пяток, как в салон ворвался вихрь чего-то дикого, первобытного, того, что нельзя было ни объяснить законами физики, ни остановить приказом.
– Прости, – выдохнул он, почти не дыша.
Я видела его словно в замедленной съемке: как он нахмурился, будто его пронзило внезапное осознание – или просто в нем что-то щелкнуло, сорвало предохранитель. Он глубоко, с присвистом втянул воздух и посмотрел на мои губы. Они вдруг стали невыносимо, адски сухими. Я приоткрыла их, инстинктивно пытаясь глотнуть кислорода, которого в машине внезапно не осталось вовсе, и чувствуя, что планета только что сошла с оси.
В его карих глазах вдруг вспыхнул огонь – тот самый, что не маскируют ни сдержанность, ни попытки держаться на расстоянии. Линия челюсти напряглась, словно он боролся с собой, но проиграл эту битву в одну секунду. Максим подался вперед и обхватил мою щеку своей горячей ладонью – такой уверенной, такой настоящей, что от одного этого прикосновения по коже побежали мурашки.
Я знала, что сейчас будет. Я видела это в дешевых мелодрамах, читала в пошлых романах, проживала в своих самых извращенных снах…
Мой. Первый. Поцелуй!
Его взгляд кричал об этом так громко, что у меня заложило уши.
И это действительно свершилось. Максим коснулся моих губ так трепетно, так осторожно, словно я была сделана из горного хрусталя – безумно дорогого, хрупкого и абсолютно, категорически запретного. Я зажмурила глаза до цветных пятен, понимая, что если открою их, то просто утону – из них сейчас хлынут слезы от переизбытка чувств.
В животе вдруг не просто запорхали – там устроили рок-концерт, переходящий в оргию, полчища бабочек. Они связали своими хаотичными траекториями все мои внутренности и душу в один тугой, пульсирующий морской узел. Максим не углублял поцелуй. Он просто припал к губам и замер. Ждал. Только вот чего? Что я оттолкну его? Вызову полицию? Упаду в обморок?
Легкий, звонкий, совершенно постыдный стон сорвался с моих губ – он прозвучал в тишине салона как выстрел пистолета.
И тут Максим сдался. Он приоткрыл губы и завладел моими.
Мир исчез. Остался только этот влажный, головокружительный, обжигающий хаос. Он стал страстным, требовательным, таким оглушительным, таким, что, если бы не его ладонь на моей щеке, моя голова точно рухнула бы на спинку кресла. Он целовал меня так, словно пытался выпить до дна, мягко сминал губы, разжигая в моем теле какую-то странную, неконтролируемую, атомную энергию, с которой я потом не смогу справиться никакими уговорами. Его язык – о господи – вдруг проник в мой рот, исследуя территорию, и из меня вырвался очередной вибрирующий стон.
Я подалась вперед, навстречу его языку, позволяя этому горячему вторжению делать со мной что угодно.
Но при этом в голове стучала одна-единственная мысль, нелепая и смешная на фоне всего происходящего: я абсолютно не понимала, что мне, черт возьми, нужно делать собственным языком в ответ. Обвить? Проглотить? Укусить? Инструкции по эксплуатации к первому поцелую не прилагались, и я просто тонула в этом сладком, соленом, совершенно неопытном безумии, молясь только об одном: чтобы он не заметил, что я понятия не имею, как целоваться по-взрослому.
Я тонула. Захлебывалась в густом, раскаленном воздухе салона. Умирала и тут же воскресала от каждого его вдоха. Максим намертво, до звезд перед глазами, прижимал мое лицо к своему, не давая ни сбежать, ни опомниться.
Его губы медленно, с садистской нежностью окунали меня в ад. Да, именно в ад, потому что мне становилось так невыносимо, так лихорадочно жарко, что мозг отключился, оставив только базовый инстинкт: сорвать с себя всю одежду. И с него. До последней нитки. И окончательно утонуть в этом безумии, чтобы хоть как-то унять ту нещадную, глухую, пульсирующую боль, которая скручивалась внизу живота в тугой, горячий узел.
Но все мое тело словно парализовало высоковольтным разрядом. Это был чистый, первобытный шок и тотальное неверие. Именно такая реакция накрывает меня, когда мои самые смелые, самые выстраданные мечты вдруг воплощаются в реальность с грохотом падающего рояля. Боже! И это ведь я еще даже не выиграла наш главный спор! А всего лишь стояла на пороге, робко протягивая руку к запретному плоду…
Его настойчивый язык вдруг начал сплетаться с моим – не грубо, а как будто играя, заводя меня, словно механическую игрушку с крошечным ключиком, который поворачивался ровно настолько, чтобы внутри все звенело от напряжения. Эти ощущения были настолько фантастическими, настолько выходящими за грань моего скромного жизненного опыта, что я всерьез испугалась потерять связь с гравитацией и вообще с этой реальностью.
Голова кружилась, чувства собрались на кончиках пальцев, эмоции взлетели до предела, а страсть била в висках набатом, заглушая даже шум города за окнами машины.
Я хотела Максима! Мне отчаянно, до животного рыка хотелось именно сейчас, в этой тесной, чужой машине, которая даже не принадлежит ему, стать его женщиной. Стать той, кого он будет исступленно, до синяков на бедрах раздевать и целовать не только эти дрожащие губы, но и каждый миллиметр моей кожи.
Это была моя персональная, глянцевая сказка. Которая, как известно, рано или поздно заканчивается. Как и сейчас. Максим медленно, словно через физическую, невыносимую боль, отпустил мои губы и прикоснулся своим лбом к моему. Я чувствовала его горячее, тяжелое дыхание – он дышал так, словно пробежал марафон. Слышала, как тяжело ему дается каждый вдох.
Я приоткрыла веки. На этот раз он крепко, до дрожи в скулах, зажмурился, словно пытался удержать внутри рвущегося наружу демона. Или напротив – искренне сожалел о содеянном, мысленно вызывая себе экзорциста.
– Максим, – пропищала я, не узнавая свой севший, чужой голос.
Но в ответ он лишь положил свой палец на мои губы, запечатывая их. Жест, просящий тишины. И я молчала, не смея разрушать магию.
Да, он сожалел. Эта мысль неоновой, ядовито-зеленой вывеской горела на его лбу, в его взгляде, которым он одарил меня, когда немного отодвинулся, разрывая наш контакт. Но эта мысль была не столь яркой, не столь обжигающей, как его первобытное желание, которое накрыло его с головой. Оно накрывало его с головой, делало глаза темными, почти черными, выдавало каждую напряженную мышцу, каждый сдерживаемый импульс.
Он хотел меня. Хотел, как мужчина хочет женщину. И осознание этого факта меня немного встряхнуло, приводя в чувство. Я подняла дрожащую руку и положила ладонь на его грудь – тяжело, судорожно вздымающуюся. Я видела, каких титанических, почти библейских усилий стоит ему одернуть себя, держать в руках. И мне это нравилось. Господи, мне это дьявольски нравилось! Это была она! Та самая абсолютная, развращающая власть, которая ломает миры и покоряет вершины гор. Я могла заставить его – самого сильного, самого неприступного – задыхаться.
– Ты раньше не целовалась, – хрипло, будто слова царапали горло, произнес Максим. Он не спрашивал. Он понял. Он прочитал это по моим остекленевшим глазам, по тому, как я обмякла в его руках, как не знала, куда деть собственный язык. Он понял, что я никогда раньше ни с кем не целовалась.
Да, я ждала его. Ждала именно Максима. Ждала и отчаянно, иррационально верила, что именно он станет моим первым во всем: в любви, в поцелуе, в этой испепеляющей страсти…
– Ты удивлен? – голос все еще вибрировал.
– Не знаю, – он качнул головой, не открывая глаз. – Я раньше как-то не анализировал этот факт. Не было повода.
– А я постоянно об этом думала, – честно призналась я, убирая руку с его груди, потому что держать ее там было физически больно. – О тебе. О нашем первом поцелуе.
Буквально в режиме двадцать четыре на семь. У меня в голове была целая дорожная карта этого события, но я все равно оказалась не готова. Ни к языку, ни к бабочкам, ни к тому, что я захочу его прямо на парковке.
И я поняла, что мой первый поцелуй оказался даже лучше, чем в моих фантазиях. А ведь в фантазиях у меня все было эпично: с грозой, замедленной съемкой и саундтреком из блокбастера. А тут – просто машина, тусклый свет фонарей и он. И этого хватило, чтобы мир перестал быть прежним.
Максим смотрел на меня в упор, и от этого взгляда плавились нейронные связи. Он буквально сканировал меня, обжигая своим темным, тяжелым взором, и мне казалось, что он читает каждую мою жалкую, похотливую мысль. Что он видит, как под его пальцами плавится мой позвоночник и что творится со мной в его руках.
Он нежно, почти благоговейно, положил ладонь поверх моей руки, все еще лежавшей на его груди, и чуть сжал ее – словно хотел удержать меня здесь, в этом мгновении, и одновременно дать опору. Потом тяжело вздохнул, будто сбрасывал с плеч тяжелое наваждение, которое держало его в своих тисках.
А я в эту секунду позавидовала его самообладанию. Вот бы и мне уметь так – легко брать и закрывать свои мечты на замок, перекрывать им кислород. Но у меня не получалось. Мои желания жили своей жизнью, упрямой и неукротимой.
– Ты сожалеешь? – спросила я.
– Нет, – честно ответил он. – Но тебе пора идти.
– Что? – выдохнула я, не веря ушам. В голове все еще гудело от поцелуя, от его прикосновений, от этого сумасшедшего, прекрасного хаоса.
– Алекса, у тебя день рождения, – спокойно, с интонацией воспитателя в детском саду, объяснил Максим. – Тебя ждут гости.
Гости! Черт возьми! Я и правда забыла. Забыла о родителях, о ресторане, о торте, о свечах, обо всем. Вся моя жизнь сжалась в одну точку – в Соколовского, а остальное рассыпалось в ненужный мусор, потеряло смысл, будто кто-то стер ластиком весь остальной мир.
Я отодвинулась назад, только теперь заметив, что уронила на пол коробочку с конвертом – тем самым посланием в мое будущее. Я подняла ее, отряхнула от невидимой пыли, и бросила на Максима взгляд. Он словно завис, впал в анабиоз от резкого осознания реальности происходящего. Положил руки поверх обода руля и уперся в них своим тяжелым подбородком, смотря куда-то вперед, сквозь лобовое стекло. Молча. И это молчание было пугающе, оглушительно больным.
«Боже, только не думай. Пожалуйста, только не начинай анализировать. Твои раздумья всегда приводили к каким-то фатальным, хирургическим действиям, которые мне на сто процентов придутся не по душе».
– Спасибо еще раз за поздравления и подарки, – прошептала я, открывая дверь. Да, я считала этот поцелуй самым главным, самым дорогим подарком за всю мою жизнь. И я клянусь, я никогда не забуду о нем. Ни на секунду. Даже если меня ударит амнезия.
Он лишь кивнул, не поворачивая головы. А я спокойно, без лишних сценических заламываний рук открыла дверь и выбралась в ледяной вечер.
И как только меня обдал свежий, морозный ветерок, до меня, наконец, доползла вся фатальность произошедшего. Он. Меня. Поцеловал! По-це-ло-вал!
Господи! Холодный воздух остервенело вгрызался под тонкую шубку и платье, вымораживая до костей, но моя кожа изнутри полыхала, словно ее облили напалмом, от одного лишь воспоминания о губах Максима.
Я дошла до ресторана, на автомате распахнула тяжелую дверь и снова, не удержавшись, обернулась в сторону парковки, где в темноте продолжала стоять та самая машина. Точка невозврата. Место, где моя жизнь навсегда, бесповоротно разделилась на две части: на серое «до» и ослепительное, пугающее «после».

***
– И как твой язык не совершил суицид от стыда? И как ты не ляпнула ему в лицо: «Ого, какой у тебя язык, дай мне инструкцию по его эксплуатации»? – подруга ржала так громко и неэстетично, что у меня реально закружилась голова, а люстра, кажется, пошла мелкой дрожью.
– Он и без этого все понял по моему остекленевшему взгляду! Прекрати, Соловей! Мне и так тошно, как с похмелья. Он теперь даже не подойдет ко мне, решит, что я какая-нибудь девственница-недотрога из монастыря строгого режима, – жалобно взвыла я, утыкаясь лицом в ее дизайнерскую подушку.
– Мужчины любят таких, «недозрелых», – выдала экспертное заключение подруга, запивая его колой.
– Тебе-то откуда знать?
– По разговорам брата с его дружками сужу. У них там рейтинг на «чистых» девчонок. Ладно, забей на мою социологию. Лучше скажи, что дальше-то было? Вышла ты из машины, и?..
– А дальше… тишина! Такая невыносимая, отстойная, звенящая тишина, что в ней было слышно, как в Париже грустит Эйфелева башня! – я зарылась лицом в подушку, пытаясь задушить отчаяние. – Будто я не девушка, а просроченный творожок, который он только что попробовал и понял, что отравился.
– Ты ему писала? – прошептала Соловей с интонацией кардиохирурга, держащего в руках чье-то бьющееся сердце. Казалось, она боится не то что спугнуть – она боится дышать, чтобы не развеять магию наших полуночных откровений.
– Нет. Я не знаю, что ему написать. «Привет, спасибо за слюни, было огонь»? Такое ощущение, что этот поцелуй провел жирную, кровавую черту между нами. Причем не в мою пользу, хотя раньше я была уверена, что будет иначе. Он так целовал, словно…
– Словно? – хищно подалась вперед подруга, когда я зависла.
– Словно это был его единственный шанс выжить в эпоху ядерного апокалипсиса, и я – последний кислородный баллон на планете! Ничего не понимаю. Как после такого поцелуя, после которого у меня чуть не расплавились кости, можно просто тупо молчать? Я не верю, что он безразличен ко мне. Не верю, что он любит эту свою… Плесень.
– Я уверена, что не любит. Просто они из одного мира. У них общая экосистема: ипотека, кредиты на машину и привычка считать сдачу в магазине. Такие, как Сокол, считают, что им безопаснее держаться вместе с Олесями, чем связываться с такими девушками, как ты, – с особым, лекторским выражением выдала Ленка, словно зачитывала диссертацию из особого курса «Психология мажорок и золушков».
– Поясни.
– Его мир заключен в попытке выжить от зарплаты до зарплаты и не сойти с ума. Твой – между Патриками и спонтанным полетом на Луну. Как думаешь, кого он выберет? Ту, кому он может подарить одну розу из перехода, и та будет рыдать от счастья до следующего праздника? Или ту, которой он не сможет дать ровным счетом ничего, даже простого «все будет хорошо», потому что у него самого ничего хорошо не будет?
– Мне не нужны розы. И бриллианты. И полет на Луну, – проговорила я твердо, и в каждом слове звучала упрямая, почти отчаянная правда. – Мне нужен только он. И знаешь, посмотри на этот браслет. Он явно стоит куда больше ста рублей. Значит, у него все-таки есть возможность хоть на какие-то траты.
Соловей вздохнула, склонила голову набок и посмотрела на мое запястье с видом эксперта, который оценивает не украшение, а целую жизненную трагедию.
– Бедный Сокол, – протянула она с легкой иронией, но в голосе сквозила и настоящая жалость. – Наверное, пришлось продать почку, которую он хранил на учебу.
Я тоже уставилась на браслет, пытаясь сложить в голове пазл, который никак не хотел сходиться. Слова подруги царапали, оседали где-то внутри колючим холодом. Если у Максима и правда все так туго с деньгами, зачем тогда делать такие подарки? Зачем тратить на меня то, что могло бы стать его шансом на будущее?
В этом противоречии было что-то невыносимо трогательное и в то же время пугающее – будто он пытался сказать мне что-то важное, не находя слов, и вместо этого отдавал нечто ценное, что у него было.
Мы сидели с Ленкой в ее комнате после того, как вся эта золотая свора разъехалась из ее особняка, допив остатки шампанского с моего дня рождения. Это были последние, тягучие дни перед выходом Максима из его ученического отпуска. И… наша первая встреча после того поцелуя, после которого моя жизнь потеряла краски, четкие контуры и, кажется, гравитацию.
– И заметь… про бриллианты не я сказала, – прищурилась Соловей. – Ты же сама, Лекс, понимаешь, что ты задохнешься в его социальных рамках, в которых он всю жизнь провел. Тебя просто раздавят те бетонные стены, которые ему кажутся уютной пещерой. И давай будем честны, он тебе интересен только до тех пор, пока между вами стоит этот негласный, сладкий запрет. Пока он – недосягаемый объект, – тихо проговорила подруга, пытаясь вбить в меня гвоздь своей правды. Но я отчаянно, всеми фибрами души отталкивала ее аргументы.
Все не так! Все совсем не так!
Я любила Максима. Безумно, до темноты в глазах, до потери пульса любила. И я знала, я чувствовала костным мозгом, что он меня любит. Только сам пока отталкивает это понимание, потому что в его голове сейчас надрывается голос разума. А он, этот голос, сильнее любых чувств. Мне не нужны его подарки и бриллианты, мне нужен только он! Его молчание, его запах, его руки!
Моя ладонь легла поверх тонкого браслета, стягивающего мое запястье как невидимая, но очень прочная сила притяжения к Соколовскому. Я прикрыла глаза и втянула в себя воздух. Каким-то особым, звериным чутьем я понимала, что он принадлежит только мне. А я – только ему. Но никак не могла доказать это. Даже самой себе. Потому что голос разума, в отличие от Ленки, мне почему-то не звонил.

***
Он вернулся.
Я стояла у окна и гипнотизировала двор. По заснеженной брусчатке только что прошел Максим. Судя по тому, как воротник его куртки нахально топорщился вверх, а сам он выглядел подозрительно незамерзшим, его кто-то подбросил до нашего порога. Ну да, на мотоцикле в минус десять и сугробах сильно не накатаешься – рискуешь приехать в морг в виде красивой ледяной статуи.
Сегодня именно он повезет меня в школу. Мой личный, невыносимо красивый водитель. А я даже не знаю, как себя вести. В голове раз за разом, как заевшая пластинка с извращенным вкусом, всплывал тот поцелуй.
Как всплывал… Да он не всплывал, он бил оттуда гейзером. Он просто сносил мне крышу каждую минуту и методично, с особым цинизмом убивал последние остатки моей души, которые я, не задумываясь, продала бы на черном рынке ради еще одного такого сеанса.
Не знаю, откуда во мне взялось столько монашеского терпения, но я в ежедневном формате, как сектантка, прожигала экран телефона, пялясь на наш чат с Максимом, разрываясь между «написать» и «закрыть чат». Но впервые в жизни меня сдерживала какая-то невидимая, высшая сила. И это – внимание! – даже после того, как в один из вечеров, продолжая так же пялиться на наш чат, я вдруг увидела ту самую заветную надпись: «Сокол печатает…».
Три секунды чистого, незамутненного экстаза. А потом надпись исчезла. И в наш чат ничего не упало. Ни словечка, ни стикера.
Значит, удалил текст, не успев его отправить. Стер, как неудачный черновик.
Неужели Соловей права? Неужели Максим просто откажется от меня ради этого бытового, удобного коврика по имени Олеся? А что, если все гораздо прозаичнее, и он действительно любит эту Плесень? А я так… безмозглая, гормонально нестабильная девчонка, которая по уши влюбилась в его скулы. И ему просто льстит такое внимание. Лесть, самолюбие и ничего больше!
Несмотря на то, что на улице можно было заморозить мамонта, я сегодня намеренно надела юбку, длина которой балансировала на грани школьного устава и статьи за растление несовершеннолетних. Я хотела, чтобы Максим рухнул в обморок от вида моих длинных, замерзших, но от этого не менее прекрасных ног. Главное, чтобы меня саму за такую длину ткани не выгнали из школы с позором. Вот будет финальный штрих к моей биографии!
Когда я вышла во двор, машина уже стояла там. Я медленно, как сапер по минному полю, двинулась к своей пассажирской двери, не отрывая взгляда от Максима. Таким же внимательным, тяжелым взглядом отвечал и он.
Колени затряслись так, словно я стояла на виброплатформе. Я поняла, что это лихорадочное, прединсультное состояние отлично считывается невооруженным Соколовским глазом.
Черт! Черт-черт-черт! Надо было все-таки надеть эти уродские, спасительные брюки!
– Привет, Максим, – тихо, почти беззвучно поздоровалась я и рухнула на заднее сиденье, сотрясая весь этот тяжелый внедорожник своей предательской, паркинсоновой дрожью. Казалось, сейчас сработают подушки безопасности.
– Привет, Александрина, – в своей убийственно-официальной манере ответил Максим. Выдал тяжелый вздох и отдался полностью дороге.
– Когда ты называешь меня полным именем, я чувствую себя в чем-то провинившейся, – честно призналась я, пытаясь за светской беседой скрыть тремор. Достала из рюкзака блеск для губ и зеркальце. Губы ужасно сохли, тем более рядом с Соколовским, который всем своим каменным затылком и напряженными плечами напоминал мне о нашем жарком, криминальном поцелуе.
Черт! Необходимо забыть про него во время учебы! Иначе я схлопочу одни двойки от невнимательности и зацикленности на неучебных делах. Меня отчислят из школы за то, что я на лекции по квантовой физике рисовала в тетради профиль Максима.
Приподняв зеркальце, я начала выводить по губам блестящей, липкой жидкостью и при этом, я бросала косые взгляды в зеркало заднего вида, пытаясь поймать его взор. Но он с упорством буддийского монаха смотрел перед собой, сканируя дорогу.
– Так что? Я в чем-то провинилась? – спросила я, уже полностью отдав все свое внимание этому чертову зеркалу заднего вида.
Ну же, давай Соколовский! Посмотри на меня! Поймай мой взгляд!
– Нет. Это звучит просто по-взрослому. Мне нравится твое полное имя, – серьезным тоном, от которого у меня снова екнуло сердце, ответил он.
– Приятно слышать. Спасибо, – промямлила я, чувствуя, как краснею от похвалы, как школьница.
Я перевела взгляд на его профиль. Линия челюсти как обычно напряжена, временами он нервно покусывает губы. Порой сдавливает пальцами свой затылок. Чувствует мой взгляд? Конечно, чувствует. У него там встроенный датчик слежения за моими эмоциями.
– Тебя кто-то подбрасывает до нашего дома? Сейчас не сезон для мотоцикла. Как ты добираешься? – вдруг поинтересовалась я, продолжая любоваться любимым мужчиной, как картиной в музее.
– Друг подкидывает, – спокойно бросил Максим, и эта короткая фраза повисла в воздухе, словно бетонная плита, окончательно перекрывая любые попытки продолжить разговор.
И всё. В голове – пустота. Ни одной умной, ни одной хоть сколько-нибудь изящной фразы, чтобы как-то незаметно, плавно подвести беседу к тому самому поцелую. А он, этот поцелуй, будто въелся в сознание, стал навязчивой мелодией, которую не выключить, сколько ни крути регулятор громкости.
Поцелуй…
За весь учебный день я раз пятьсот одергивала себя, приказывая мозгу сосредоточиться на учебе, а не кружить по замкнутому маршруту «тот вечер – ресторан – его губы».
«Работай, голова! Тебе ещё иероглифы учить!» – мысленно рявкала я на себя. Но каждый раз миссия с треском проваливалась. Стоило только чуть ослабить контроль – и мысли тут же срывались с поводка, неслись обратно к тому мгновению.
На уроке китайского язык будто издевался надо мной. Учитель по традиции начал с привычного: 你好吗? (кит. «Как ваши дела?») А из меня рвалось предательское отчаяние: 糟透了. 我忘不了马克西姆的吻 (кит. «Ужасно. Я не могу забыть поцелуй Максима»)
И это отчаяние достигло своего абсолютного, клинического апогея, когда Максим вез меня домой. Я поняла, что начинаю натурально задыхаться – не от нехватки кислорода, а от переполнявшей меня эмоциональной радиации, от этой звенящей, невыносимой, готовой взорваться недосказанности.
Душа болела так, словно ее пропустили через промышленную мясорубку, а потом еще и посолили, отказываясь понимать, как жить дальше, когда после такой пилюли, как тот поцелуй, организм отказывается функционировать в штатном режиме. На глаза накатили слезы, к горлу подступила тошнота. А невозмутимый, мраморный профиль Соколовского, смотрящий строго на дорогу, добивал окончательно.
Неужели ему все равно? Неужели он не думает о том поцелуе, который сжигает меня ежедневно, дотла, превращая в горстку пепла?! Неужели его не трясет от фантомного, животного желания повторить?! Может, у него амнезия?
– Максим, останови! – бросила я, понимая, что еще секунда, и я начну реветь, как голливудская актриса на вручении «Оскара».
– Что случилось? – и тут он впервые за всю дорогу бросил взгляд в зеркало заднего вида. Я тут же отвернулась к окну, чтобы не выдать предательского блеска в глазах. Прикрыла ладонью рот. Господи, только не хватало позорно перед Максимом исторгнуть из себя сегодняшний обед…
– Останови! – крикнула я, смахивая слезы тыльной стороной ладони.
– Я не могу сейчас остановить, мы едем по гребаной развязке, – ответил он, начиная судорожно шарить по карманам в поисках платка. – Черт! Потерпи, Саш.
И я замерла. От его такого нежного, такого совершенно домашнего и ласкового «Саш» по коже пробежали не мурашки – стадо бизонов. Я смотрела на Максима, который, видимо, даже не понял, какую ядерную бомбу только что сбросил. Я всегда была против, чтобы меня называли как-то иначе, не «Алекса» или «Лекс», но это «Саша», прозвучавшее из его губ бархатным тембром, вызвало вибрации в душе, от которых, казалось, сейчас треснет лобовое стекло.
Через несколько минут, которые показались вечностью, Максим все-таки притормозил на обочине, и я вывалилась наружу, не обращая внимания на обжигающий, ледяной ветер. Начала судорожно глотать морозный воздух, позволяя легким наполниться спасительной свежестью. Спиной облокотилась о свою дверь, проклиная все на свете. И тот поцелуй, который выбил почву из-под моих ног, и Соколовского, который просто игнорировал его, словно в его жизни было миллион подобных поцелуев и его не тронул какой-то никчемный поцелуй с какой-то никчемной малолеткой. Я положила руку на живот и наклонилась, пытаясь собрать в кучу рассыпающиеся органы. Мне срочно нужна была терапия в лице Соловья.
Слева хлопнула дверь. Максим вышел следом. Через мгновение он показался из-за капота и подошел ко мне. Я не смотрела на него, но боковым зрением видела движение и его идеальные, начищенные до рези в глазах ботинки.
– Тебе лучше? – спросил он голосом, в котором сквозила искренняя, почти отцовская забота.
Я покачала головой, а после набрала полную грудь воздуха для смелости, смахнула слезы, отравляющие разум, и выпрямилась, смело встречая взгляд его карих глаз.
– Я не могу так, – выпалила я на одном дыхании. Максим приподнял бровь, словно не понимая, о чем я. – Не могу делать вид, что ничего не случилось. Что того поцелуя не было!
– Алекса… – Максим напряг скулы, вид стал собранным и серьезным. Мгновенно. Словно только что прозвучал сигнал воздушной тревоги, дающий определенные команды.
– Это ты поцеловал меня, Максим. Ты! Сам! Как ты можешь теперь быть так спокоен?
– А что мне еще делать? – спокойно бросил он.
– Поговорить со мной! Расскажи, что ты чувствуешь. Это ведь был не просто дружественный чмок в щеку, а настоящий поцелуй. Искренний. Глубокий. Такой, какой только может быть между мужчиной и женщиной! Я не могу молчать после него. Я так долго о нем мечтала, и меня сейчас разрывает изнутри. С одной стороны мне хочется порхать бабочкой, а с другой – умереть от отчаяния прямо здесь, на МКАДе.
– Не надо только помирать, – выдал Максим, крепко сцепив челюсть и играя желваками.
– Как ты можешь быть таким равнодушным после такого поцелуя?! Я ведь видела твой взгляд. Ты что-то чувствуешь ко мне, Максим. И это не дает мне покоя.
– Забудь.
– Забыть? – выкрикнула я, не веря своим ушам. – Такое сложно забыть! Это выжжено у меня на подкорке! Между нами что-то есть. И это «что-то» пульсирует!
– Просто отпусти это, Алекса.
– Что? Ты сейчас серьезно? Почему я должна это отпускать?
– Потому что это была минутная сладость! – вдруг жестко, с металлическим звоном проговорил Максим. Он достал сигарету и твердым жестом поднес ее к губам.
Пытается погасить нервозность никотином.
– Это был мой первый поцелуй, Максим, – тихо проговорила я, ненавидя себя за тот жалкий, скулящий голос, который из меня вырывался. – Я к нему три года шла! Ты… Ты собираешься и дальше встречаться с Олесей?
Максим молчал. Прикладывал сигарету к губам, выпускал плотную струю дыма в морозный воздух и молчал.
– Ответь.
– Алекса, давай не будем, – попросил он тем самым строгим, прокурорским тоном.
– Надо было раньше думать! – огрызнулась я, чувствуя, как во мне просыпается не дипломированный юрист, а базарная торговка.
– Что ты хочешь?
– Продолжения. Развития того, что началось в той машине. В тот вечер. Мы ведь… друг другу не безразличны. Я чувствую это! Почему мы не можем начать встречаться?
Максим снова замолчал, глядя куда-то вперед. Его плечи тяжело вздымались, словно ему самому было физически больно это все обсуждать.
– Давай предположим, что… Допустим, мы сейчас будем вместе, Алекса. А дальше? Побалуешься несколько месяцев, наиграешься в любовь, а потом укатишь в свой Оксфорд? К своим мечтам и парням в твидовых пиджаках? Все равно ведь расстанемся. Так зачем сейчас все усложнять? – его голос был пугающе спокоен. Максим словно учитель объяснял мне новую тему по квантовой физике, которую я с первого раза не догнала.
– Мы не усложняем. Просто можно решать проблемы по мере их поступления. Сейчас я здесь. И я знаю, что ты неравнодушен ко мне.
– Я и решил эту проблему по мере поступления. За нас двоих. Ничего не будет больше. Ни продолжения, ни повторения.
– Ты такой жестокий, – устало проговорила я, чувствуя, как ноги становятся ватными.
– Я реалист. Алекса, послушай. Прости меня за ту минутную слабость. Я знаю, что сам виноват. Взбаламутил тебя. Но… – он замолчал, и это «но» повисло в воздухе, как гильотина. Мы оба знали, что никакого «но» не будет. Будет только точка. Тяжелая, свинцовая, окончательная.
– А как же наш спор? Завтра будет опубликовано решение на UCAS.
Максим прикрыл глаза и втянул в ноздри свежий воздух. Со свистом. Так тяжело, словно он обжег легкие о январский мороз.
– Мы оба знаем, каким будет это решение, – глухо проговорил Максим, словно он был не рад этому факту. Я столько шла к поступлению, а он не рад за меня. – Но оно ничего не изменит.
– Ты продолжишь встречаться с Олесей, словно в твоей жизни ничего не произошло? Словно ты любишь ее? А как же твоя совесть?
– Моя совесть чиста. Это всего лишь поцелуй, – он пожал плечами и выбросил окурок в грязный, подтаявший сугроб.
Слова обожгли меня, уничтожая махом все мечты и надежды.
– «Всего лишь поцелуй»? – хрипло повторила я, не веря, что наш первый, мой единственный поцелуй он приписал к числу заурядных событий.
«Всего лишь поцелуй» – как удар под дых. Как выстрел в упор.
– Поехали, Алекса. Ты замерзнешь, – спокойно, убийственно спокойно проговорил Максим, распахивая для меня заднюю дверь.
– Внутри нечему мерзнуть. После твоих слов там голимый кусок льда, – процедила я, чувствуя, как леденеют все внутренности, превращаясь в айсберг.
На лице Максима нервно играли желваки – словно внутри него шла борьба, которую он не собирался никому показывать.
– Мы можем быть друзьями, – произнес он строго, будто озвучивал приговор, сухой и окончательный, как на похоронах, где уже не осталось места для слез.
Мне хотелось дать ему звонкую, хлесткую пощечину – просто чтобы стряхнуть с него эту ледяную невозмутимость, чтобы он хоть на секунду перестал быть таким правильным, таким далеким. Но вместо этого я сжала кулаки так, что ногти впились в ладони, и проглотила этот горький, обжигающий ком в горле.
Какие друзья?! После того поцелуя, который сжег дотла все мои «можно» и «нельзя»? После того, как мир сузился до его дыхания, до его рук, до той секунды, когда я была готова забыть обо всем – о планах, о будущем, даже об Оксфорде – и просто раствориться в нем? Разве друзья оставляют в груди такую зияющую пустоту, которая потом ноет? Разве друзья заставляют тебя мысленно проживать целую жизнь за одну минуту – и потом спокойно предлагают «остаться друзьями»?
Нет. Я не хочу быть ему другом. Не хочу по-дружески улыбаться, когда он будет целовать другую. Не хочу делать вид, что мне все равно. Я лучше прямо здесь, на обочине, совершу ритуальное сэппуку!
Я выпрямилась, моментально собралась, словно перед решающей встречей с Сатаной, и сделала шаг к Соколовскому, сокращая дистанцию. Он смотрел на меня свысока, с высоты своего роста и своего ледяного превосходства, словно боялся опустить голову. Я лишь на долю секунды дала слабинку и бросила взгляд на его губы.
– Мы не друзья, Максим, – жестко, чеканя каждое слово, как на плацу, отчеканила я, глядя ему прямо в зрачки. Я знала, что в моих глазах застыл арктический лед, и я очень, очень надеялась, что он обморозит ему роговицу.
Он едва заметно качнул головой – не в отрицании, а словно соглашаясь с тем, что я сказала.
– Нет, не друзья, – глухо произнес он. – Садись.
Я послушно села. Больше я не была намерена поднимать эту тему. Больше не стала плакать. При нем. Слезы – это валюта, а я только что обанкротилась.
Но вот дома, когда за спиной с тяжелым стуком закрылась входная дверь, отрезая меня от мира, я разрыдалась так, что, казалось, сейчас рухнут перекрытия. Стены тряслись от этих звериных, первобытных рыданий. Я сползла по двери на пол, давя в себе вой.
В какой-то момент я даже схватила браслет на запястье и хотела дернуть. Разорвать этот чертов узел, за который так крепко, так собственнически держал меня Максим. Оторвать его вместе с кожей, чтобы перестало болеть. Но остановилась.
Пальцы сжались на металле до побеления костяшек.
Нет. Я не сорву его. Я докажу Максиму. Я докажу этой вселенной, что я лучше. Лучше его Олеси, лучше всех других, кто когда-либо был у него.
Как? Я не знаю!
Когда? В ближайшее время!
Да начнется отсчет!

...

София Волевская:


Спасибо, любимый автор, за новую главу Flowers

...

Ксанка:


 » Глава 12

«Conditional offer» – эти слова мерцали на экране личного кабинета в UCAS Hub, будто пульсировали, излучая чистый, слепящий свет. Я сидела перед ноутбуком, и меня трясло – не от холода, а от счастья, такого острого, что оно почти причиняло боль. Хотелось сорваться с места, ворваться в комнату к родителям, кричать, смеяться, обнимать всех подряд… Но вместо этого я просто застыла, дрожа всем телом, не в силах поверить в реальность происходящего.
И самое странное – я никак не могла объяснить это неверие. Ведь еще неделю назад я была уверена, что придет именно такой результат. Будто мозг отказывался принимать свершившийся факт, будто боялся спугнуть удачу одним лишним вздохом.
Да, это еще не полное зачисление в Оксфорд. Впереди – выпускные экзамены по A level, оценки по которым должны строго соответствовать условиям предложения. Но прямо сейчас передо мной лежало это письмо – материальное доказательство того, что я на пороге чего то огромного. И я ни на секунду не сомневалась, что выполню все требования. Самое страшное и серьезное уже позади – эта мысль грела, звенела внутри, как победный колокол.
Я аккуратно распечатала документ – будто держала в руках не обычную бумагу, а хрупкую драгоценность, способную рассыпаться от неловкого движения. Затаив дыхание, пошла в гостиную. Семья сидела перед телевизором, смотрела какой то мультфильм, но я даже не замечала, что происходит на экране: вроде, кто-то спасал мир.
– Мам, пап? – позвала я, стоя на пороге. Голос прозвучал непривычно тихо, будто боялся разрушить волшебство момента.
Все обернулись: братья, Лера, мама с папой – в их взглядах читались любопытство, напряжение и ожидание. Я подняла лист дрожащей рукой и замерла, словно в этой паузе решалась судьба целого мира.
– Это то, о чем я думаю? – первой отозвалась мама. В ее голосе звенел тот самый лихорадочный трепет, который жил в ней все эти месяцы. Она ждала этого приглашения, наверное, не меньше меня.
– И что там? – спокойно, но с затаенной надеждой спросил папа.
Мама поднялась, подошла ко мне и бережно взяла лист из моих рук. Ее глаза быстро пробежались по строкам – и вдруг лицо озарилось такой светлой, искренней улыбкой, что у меня защемило сердце.
– Conditional offer, – прочитала мама, и голос ее зазвенел, будто она не слова произнесла, а спела самую счастливую ноту в своей жизни. Она тут же вскинула лист над головой, словно это был победный флаг, и обернулась ко всей семье: – Она это сделала!
– Это сделали МЫ! – поспешно поправила я, чувствуя, как к горлу подступает теплая волна благодарности. Без их поддержки, без этих бессонных вечеров, когда папа терпеливо выслушивал мои страхи, а мама в сотый раз повторяла: «У тебя все получится», – я бы никогда не дошла до этой строчки на экране.
А папа уже поднялся с дивана, шагнул ко мне и заключил в такие крепкие объятия, что на секунду весь мир сжался до этого надежного, родного тепла. Он бережно коснулся губами моего виска и тихо, но так, что это услышали все, проговорил:
– Моя ж ты девочка!
– Гордишься мной? – спросила я, не в силах сдержать улыбку, которая растягивалась все шире, будто хотела вместить в себя все счастье разом.
– Конечно! Мы все гордимся, – он широким жестом обвел детей, которые смотрели на нас с улыбками. Давид и Лерка, кажется, до конца не понимали, что вообще происходит, – для них Оксфорд был чем-то вроде Диснейленда. А Шурик, не теряя ни секунды, показал мне пальцами «класс», и в его взгляде читалась такая искренняя, почти отцовская гордость.
– Видишь, пап? Я же умнее Шурика! Мной ты сильнее гордишься, чем им? – я подмигнула братцу, чтобы он точно не подумал, будто я всерьез затеваю соревнование. Да он и не обижался никогда – у него на обиды просто времени не было.
– Начинается, – театрально вздохнула мама, закатывая глаза, но в этом вздохе не было ни капли раздражения – только любовь и привычное, уютное ворчание.
А папа снова сгреб меня в объятия – настолько крепкие, что я на миг перестала дышать.
– Это событие надо отпраздновать! – решительно заявил он. – В субботу поедем к дедушке с бабушкой, устроим настоящую семейную вечеринку!
Я перевела взгляд на маму и вдруг заметила, как в ее глазах блеснули слезы.
– Мам, ты чего? – тихо спросила я, чувствуя, как внутри все сжимается от нежности и легкой тревоги.
– Как тебя одну отпускать в чужую страну? Я с ума здесь сойду, – прохныкала она, и в этом тихом признании было столько боли и любви, что у меня самой защипало в глазах.
Мы с папой тут же крепко обняли ее, а малыши, не раздумывая, тоже ворвались в наши объятия – так, будто только вместе, в этой живой куче-мале, можно было удержать все самое важное.
– Господи! Мы ее как будто на войну отправляем, – вздохнул Шурик и тоже втиснулся в нашу кучу, обнимая всех сразу.
И мы расхохотались – смех получился немного дрожащим, немного горьковатым, но настоящим. Потому что все понимали: скоро тихие семейные вечера станут редкостью. Я и Шурик разъедемся по разным городам и странам, и останутся только Давид и Лера – они станут для родителей той самой отдушиной, тем светом, который будет согревать дом, когда старшие дети будут далеко.
– Я вас так люблю всех! – прошептала я, и на этот раз не смогла удержать слезу. Она скользнула по щеке, теплая и тяжелая, потому что в эту секунду в мысли ворвался Максим.
Все это – бессонные ночи, горы учебников, бесконечные тесты, дрожащие руки на экзаменах – я делала ради него, для него, в тайной надежде, что однажды мы сможем смотреть на мир с одной и той же высоты. Но чем ближе ко мне становился Оксфорд, тем дальше, словно растворяясь в горизонте, уходил Макс. И эта пропасть между «здесь» и «там» становилась все шире.
Как это исправить, я пока не понимала. И от этого непонимания становилось еще больнее – будто я стояла на развилке, где каждая дорога вела прочь от того, кто был мне очень дорог.

***
Мы с Максимом продолжали существовать в этом мучительном молчании. Наше общение свелось к сухим сообщениям, содержание которых напоминало зашифрованные отчеты о расположении военных баз. Никаких лишних слов, никаких намеков на то, что когда то между нами было нечто большее. Каждый день я устраивала себе настоящий аутотренинг: глубоко дышала, повторяла про себя: «Ты справишься, ты выйдешь, сядешь в машину и не выдашь ни одной эмоции». Я держалась из последних сил, но нервы были натянуты до предела – еще чуть чуть, и они бы просто лопнули с громким, жалобным звоном.
Первый сбой в этой хрупкой броне самоконтроля случился уже через неделю. Мы с Соловьем возвращались из школы – я на заднем пассажирском сиденье, Максим за рулем. Мой взгляд, по привычке, был прикован к его затылку, к тому, как напрягались мышцы на шее, когда он резко крутил руль.
Ленка сидела рядом, крепко сжимая мою руку, будто знала: если отпустить, я рассыплюсь на тысячу звенящих осколков. И молчала. Она всегда молчала, когда ехала с нами, будто понимала, что любые слова сейчас будут лишними, даже опасными.
И тут телефон Максима ожил. Он был подключен к медиасистеме машины через Bluetooth, и на дисплее приборной панели вспыхнуло: «Леся». Мы с Соловьем переглянулись.
Максим поднял руку – машинально, по привычке, собираясь ответить. Но вдруг резко выдохнул, будто из него разом выкачали весь воздух. Видимо, до него дошло: он не может сейчас взять трубку. И он сбросил вызов. От своей «Плесени».
Но буквально через несколько секунд ненавистное имя снова высветилось на экране – и меня буквально передернуло. Внутри все сжалось, к горлу подкатила тошнота.
«Боже, какая же она назойливая! Неужели с первого раза неясно, что Максим сейчас не хочет с ней разговаривать?» – мысленно взвыла я.
Он снова сбросил вызов. И в этой тишине, которая повисла после второго сброса, было столько напряжения, что его можно было резать ножом.
Обсудить все это мы смогли только у подруги дома, когда наконец-то выдохнули, рухнули на диван и заказали пиццу – как будто обычная еда могла хоть немного заглушить этот хаос в голове.
– Успокойся, Лекс. Ты же понимаешь: если бы он ее любил, не сбросил бы вызов, – тихо, но твердо сказала Соловей, словно пыталась собрать меня по кусочкам.
– А что ему оставалось делать? Взять трубку он точно не мог: во первых, он на работе, а во вторых, он, черт возьми, везет меня! А тут звонит та самая, из-за которой он меня бросил, – проговорила я, и в голосе прозвучала такая глубокая, выжженная обида, что даже мне самой стало горько от этих слов.
– Не ради нее. Просто с ней ему удобнее. Вот и все, – спокойно ответила Ленка, а потом вдруг встрепенулась, будто ее осенило. – Слушай, у меня идея. Давай попробуем через ревность заставить его понять, что он ошибся.
Я закатила глаза так сильно, что на секунду даже потемнело.
– Опять предлагаешь, чтобы Славка подвез меня до дома? Максим на это не купится. Тем более он прекрасно знает, что в прошлый раз я все специально подстроила.
– Ну, шпион из тебя, конечно, так себе, Лекс, – усмехнулась подруга. – Зачем было раскрывать все карты? Женщина не должна вываливать все свои секреты наружу.
– Не сдержалась, – честно призналась я.
– Я предлагаю выйти на совершенно другой уровень. Нам нужно пробудить в нем чувство собственничества. Ничто так не встряхивает мужчину, как это чувство, – уверенно заявила Соловей, будто цитировала какой то древний, проверенный веками трактат.
– Это тебе кто такое сказал? А, не говори… Твоя тетя Маша, да? – я слабо улыбнулась.
Ленка хитро подмигнула.
– Она у меня великая! Если будем ее слушать, тоже станем великими.
– Если будем ее слушать, Макс станет моим восьмым мужем, а должен быть первым и единственным, – устало проговорила я. – Все, Соловей. Отметаем эти идеи. Никаких провокаций, никакой ревности. Я не хочу, чтобы он думал, будто я переключилась на кого то другого. Я просто хочу быть с ним. Без этих игр, без этих хитростей. Просто… нормально.
– Без труда не вынешь рыбку из пруда, – назидательно заключила подруга и пару раз кивнула, будто сама себя убеждала в правоте этой пословицы. – Нам нужно провести всего пару операций – и Сокол сдастся.
– Он не дурак. Он сразу поймет, что я его провоцирую.
– Мы не будем забывать про его сообразительность. Но нам нужно разбудить в нем инстинкты. Ревность проснется – и все остальные чувства просто отойдут на задний план.
Я тяжело выдохнула, уронив голову на спинку дивана.
– Дай угадаю: опять тетя Маша? – пробормотала я, уже почти смеясь сквозь усталость.
Соловей только улыбнулась и пожала плечами.
– Она знает жизнь.
– Ее жизнь – это сериал, который идет уже тридцать сезонов, и все серии похожи друг на друга, – возразила я, но без злости, скорее с теплой, усталой иронией. – Все. Закрыли тему. Никаких операций, никаких стратегий. Я хочу, чтобы все было по человечески. Просто он и я. И никаких «тактика стратегия».
Ленка посмотрела на меня, потом медленно кивнула, будто, наконец, услышала то, что было важнее всех ее блестящих идей.
– Ладно, – тихо сказала она. – Никаких операций. Но если вдруг передумаешь… у меня есть еще пара вариантов.
Я только покачала головой и потянулась за куском пиццы, делая вид, что это самое важное решение в моей жизни прямо сейчас. А внутри все равно скреблось это упрямое, горькое: «Почему все должно быть так сложно?»

***
Мы вышли с подругой из школы и побрели к стоянке, будто каждая из нас тащила за собой невидимый груз – только у Соловья он был из волнения и предвкушения, а у меня – из натянутых нервов и тишины, которая между мной и Максимом стала почти осязаемой. Соловей без умолку тараторила про вчерашнее свидание с Дроновым и про то, как в конце месяца они рванут на море – будто пыталась проговорить эти слова столько раз, что они сами по себе станут реальностью. Оставалось лишь самое сложное: рассказать обо всем родителям. А они, к слову, даже не подозревали о существовании ее парня.
– Лекс, ты обязана мне помочь! Я уже всю голову сломала – не знаю, как родителям об этом сказать, – сбивчиво выпалила Соловей, будто если скажет быстрее, слова станут менее страшными.
– Да тут и проблемы-то нет, – спокойно пожала я плечами, стараясь звучать уверенно, хотя внутри все снова сжималось при виде моей машины. – Просто скажи, что у тебя есть парень. Про то, что вы давно вместе, можно и умолчать. Пригласи его на ужин, познакомь со всеми. А потом пусть он, как мужчина, попросит у твоего отца разрешения «украсть» тебя на недельку и увезти на море.
Соловей уставилась на меня так, будто я только что предложила ей прыгнуть с парашютом без тренировки.
– Ха! И папа такой: «Благословляю вас! Конечно! Вы уже достаточно взрослые, чтобы вместе отдыхать на море. Презервативы вам купить?» Лекс, я серьезно!
– И я серьезно, – усмехнулась я, перекинув рюкзак через плечо. В этот момент я разглядела за стеклом машины силуэт Максима – и сердце тут же сорвалось с ритма, застучало где-то в горле, мешая говорить.
– Алекса! Ярцева! – вдруг раздался голос Синицына за спиной, резкий, громкий, будто кто-то щелкнул выключателем в темной комнате.
Мы с Соловьем обернулись. К нам, размахивая руками, бежал наш одноклассник, будто опаздывал на самое важное событие в своей жизни.
– Господи, что ему еще надо? – тихо прошипела я, бросая на подругу вопросительный взгляд.
– Понятие не имею, – она только пожала плечами, но в ее глазах уже плясали смешинки.
И тут… случилось то, от чего у меня на секунду остановилось дыхание.
Синицын подлетел к нам – и вдруг бухнулся на одно колено прямо в грязную смесь снега и реагента, будто это была сцена из нелепого, но очень драматичного фильма. Грязь тут же облепила его брюки и куртку, но его это, похоже, вообще не волновало. От этой картины у всех вокруг вырвался громкий, почти испуганный возглас.
– Синицын! – крикнула я, чувствуя, как щеки заливает жар, а в груди все сжимается от ужаса – не за него, а за то, что сейчас увидит Максим.
– Ярцева, я очень долго решался! – протараторил Синицын, лихорадочно шаря по карманам куртки, словно там, среди смятых чеков и жвачки, пряталось самое главное.
Я тут же схватила его за лямку рюкзака и резко потянула вверх, оглядываясь по сторонам, будто надеялась, что если не смотреть, то все исчезнет. Максим сидел в машине, и его взгляд был таким пристальным, таким неподвижным, что казалось, он считывает каждое движение, каждую эмоцию.
– Не устраивай спектакль! – прорычала я, стараясь, чтобы голос звучал твердо, а не дрожал от паники.
Рядом хихикала Соловей – ей происходящее явно доставляло удовольствие, будто она смотрела самый смешной эпизод в своей любимой комедии.
А Синицын тем временем выудил из кармана красную коробочку и торжественно поднял ее вверх, словно это был кубок победителя.
– Я тебя сейчас уничтожу! – процедила я сквозь зубы, и в этом шепоте было столько искреннего отчаяния, что даже Соловей на секунду перестала хихикать.
– Ярцева, будь моим штурманом! – выкрикнул Синицын и распахнул коробочку. Внутри лежали ключи от машины – холодные, блестящие, будто символ какой то новой, дерзкой жизни. – Пусть не на всю жизнь, а хотя бы до выпускного. Клянусь, каждое утро буду заезжать за тобой!
– Ты больной! – рассмеялась я, и в этом смехе прорвалось долгожданное облегчение: все-таки это не предложение руки и сердца, а просто безумный, театральный жест. Но спектакль уже вышел на большую сцену – вся парковка замерла, ученики, выходившие из школы, оборачивались, кто то хихикал, кто то снимал на телефон. Воздух будто наэлектризовался от чужого любопытства.
– Я влюбленный водитель, который ищет штурмана своего сердца, – торжественно провозгласил он, поднялся и, даже не отряхивая коленей, сгреб меня в охапку и закружил на месте, будто мы стояли не на парковке, а на сцене под софитами. – Скажи «да», Алекса! И я навеки твой верный слуга. Отец подарил мне машину на восемнадцатилетие.
– Для начала не надо меня трогать, ладно? – тихо, но твердо проговорила я, стараясь удержать лицо и не сорваться на истерический смех.
– Эй, это уже лишнее! – Соловей ворвалась в наши объятия, вцепилась в Синицына и попыталась оттащить его от меня, будто спасала тонущего, который сам не понимал, что тонет.
Синицын, наконец, поставил меня на землю и только тогда, словно вспомнив, что стоит в луже, принялся отряхивать колени, насквозь промокшие от снега.
– Клянусь: в болезни и здравии, каждый день буду твоим личным водителем! – не сдавался он, сверкая глазами, как мальчишка, который только что получил права и готов покорить весь мир.
– В болезни даже не приближайся ко мне, – усмехнулась я. – У меня уже есть водитель, и мне с ним как то спокойнее. Остынь, парень.
– Лекс, ну ты чего? – прошептала Соловей, дергая меня за локоть. – Соглашайся! Это же идеальный шанс взбесить Сокола!
– Это идеальный шанс взбесить меня! – буркнула я, начиная складывать пазл: слишком уж все было нарочито, слишком уж вовремя. – Это твоих рук дело, да? Ты подбила Егора на это представление?
– Я просто подсказала пару идей, – прошептала она, пряча улыбку, но глаза ее сияли от удовольствия, будто она только что срежиссировала лучший эпизод сезона.
Я резко развернулась к Синицыну.
– Мой ответ – нет! – четко, но без злости сказала я и даже улыбнулась, чтобы он не подумал, будто я его отвергаю с презрением.
– Может, возьмешь время, чтобы все обдумать? – не унимался он.
– Нет, – повторила я спокойно.
– Ладно, тогда спрошу завтра, – неожиданно мягко проговорил он и вдруг легким движением убрал выбившуюся прядь с моего лица, заправил ее за ухо. – Красивый цвет. Я заметил, что ты волосы покрасила.
В этом жесте было столько старательной, трогательной внимательности, что я едва не рассмеялась снова. Вот он, влюбленный человек: замечает такие мелочи, будто они важнее всех законов физики.
– Трудно не заметить, когда девушка из блонда переходит на темно русый, – поддела я его, по-доброму потрепав по шапке. – Ну, правда, Синицын, отвали. Ты отличный парень, но не надо.
– Ты даже не знаешь, от чего отказываешься, – улыбнулся он, не теряя ни капли своего пылкого оптимизма.
– Пусть это останется интригой, которую мне никогда не суждено раскрыть, – парировала я. – Пока!
Я схватила Соловья за локоть и потащила к машинам, будто спасалась от шторма, который вот-вот должен был обрушиться.
– Еще раз такое устроишь – я тебя убью, – прошипела я, пока мы быстро шагали вперед.
– Да это он все устроил, не я! – заливисто рассмеялась она. – Все, побежала к Дрону. Вечером созвонимся!
Она послала мне воздушный поцелуй и нырнула в серый кроссовер Дронова, оставив меня одну перед моей машиной – перед этой тонкой гранью между облегчением и страхом.
Я замерла, затаив дыхание, и медленно потянула руку к дверце. Внутри меня все сжималось от одной мысли: а вдруг эта сцена вообще никак не тронула Максима? Вдруг он просто молча повезет меня домой, не проронив ни слова. Даже глазом не моргнет. Даже не выдохнет тяжело, как после сокрушительного морального нокаута. И эта тишина будет громче любого крика.
Я осторожно скользнула на сиденье, будто боялась одним резким движением нарушить хрупкое равновесие, и бросила взгляд на Максима. Его плечи были напряжены, словно натянутые тросы, а взгляд устремлен куда то вперед – в одну невидимую точку, будто там, за лобовым стеклом, прятался ответ на все вопросы. Ни слова. Ни намека на взгляд в зеркало заднего вида. Ничего.
Мы даже не трогались с места. Напряжение в салоне сгущалось, становилось почти осязаемым – тяжелым, вязким, как густой туман, который не дает сделать глубокий вдох. Я прикусила губу, пытаясь сдержать ту безумную силу притяжения, что скручивала меня изнутри и неумолимо тянула к Соколовскому. Так отчаянно хотелось податься вперед, обхватить его плечо, прижаться губами к этим скулам, которые сейчас были напряжены до предела, будто он сдерживал в себе целую бурю.
– Поехали, – тихо, почти шепотом, предложила я.
Максим молча втянул в себя воздух – тот самый, что звенел от напряжения. Резко дернул рычаг, с такой силой, что он едва не взвизгнул, и машина рванула с места. В этом движении не было ни плавности, ни спокойствия – только чистая, необузданная эмоция.
Он ревновал. В этом не оставалось ни малейших сомнений. Но почему тогда он не мог просто поддаться этим чувствам, отдаться их власти, позволить себе быть счастливым рядом со мной? Ведь ему ничего не стоило сделать так, чтобы в один миг я стала его – по настоящему, без оглядки, без этих бесконечных барьеров.
– Максим, – нарушила я тишину, когда мы уже проехали половину пути. Гнетущая тишина и эта рвущая на части ревность, которая вибрировала в каждом сантиметре салона, довели обстановку до точки кипения. – Это просто мой одноклассник. Ничего больше.
Он поднял руку – короткий, резкий жест, будто ставил невидимую стену между нами. Просил помолчать. И, честно говоря, я так давно не слышала его бархатного голоса, что готова была буквально вытягивать из него каждое слово, лишь бы снова почувствовать эту связь. Это постоянное молчание по дороге до школы и обратно уже становилось невыносимым, медленно, но верно подтачивало меня изнутри.
– Это твоя жизнь, – произнес он, наконец, и его голос прозвучал особенно холодно, словно высеченный изо льда. – Я не хочу ничего о ней слышать.
– Окей, – ответила я и прикрыла глаза, стараясь удержать внутри ту бурю, что рвалась наружу. Глубоко втянула воздух и громко выдохнула, будто пыталась сбросить с плеч невидимый груз. С каждым днем эти поездки становились все мучительнее, будто мы ехали не по знакомым улицам, а по минному полю, где любое слово могло стать детонатором.
Вечером, не в силах справиться с этим тянущим чувством пустоты, я не удержалась и зашла на страничку Максима, а потом и на страницу его «Плесени». У Сокола все оставалось по прежнему: те же две фотографии без лица, но с какой то глубокой, скрытой историей, которую он не спешил никому раскрывать. А у нее – новый архив «важных моментов с любимым человеком».
Не знаю, какой странный мазохизм толкал меня на это, но я снова и снова пролистывала ее фото. Все эти объятия с Максом, поцелуи, самые счастливые кадры, запечатленные в пикселях. Кадры, которые скоро станут историей – и мне так хотелось верить, что забытой. Хотелось, чтобы они рассыпались в пыль, потерялись где то в бесконечной ленте, стерлись из памяти, как неудачный снимок. Но они оставались, яркие и безжалостные, напоминая о том, что есть другая реальность, в которой Максим уже был чьим то «любимым человеком», и эта реальность никак не хотела исчезать.

***
«Лекс, детка, выйди во двор» – вспыхнуло на экране сообщение от Соловья.
Я замерла над клавиатурой ноутбука, уставившись на телефон, и совершенно не понимала, что она задумала. Перевела взгляд в окно: погода и правда стояла чудесная – с крыши звонко капало, и в этом ритмичном перестуке капель слышалось обещание весны, которая уже подкрадывалась, почти касаясь города теплым дыханием.
«Зачем?» – набрала я, стараясь звучать спокойно, хотя внутри уже ворочалось любопытство.
«Выйди я сказала!» – прилетело в ответ. И в этой фразе я буквально услышала ее голос – громкий, нетерпеливый, с нотками того самого командного тона, который не терпит возражений.
Пришлось подчиниться. Я накинула кардиган поверх домашней пижамы – футболки и коротких шортиков, – потому что даже в такую теплую погоду появляться во дворе в этом наряде казалось чересчур смелым решением. Спускаясь по лестнице, я заметила, что мама тоже выходит из гостиной и направляется во двор.
– Что случилось? – спросила я, дергая входную дверь, будто надеялась, что за ней откроется какая-то другая реальность.
– Я думала, это ты мне скажешь, – улыбнулась мама, но улыбка вышла загадочной, с хитринкой, от которой становилось одновременно спокойно и тревожно.
Мы вместе вышли на улицу. Во дворе привычно стояли две машины – папина и моя, а рядом, как всегда, находились наши водители. И, как всегда, невозможно было не заметить фигуру Максима. Он стоял чуть в стороне, собранный, подтянутый, с этой своей едва уловимой высокомерностью, будто не я была хозяйкой этого особняка, а он. Казалось, даже воздух рядом с ним становился плотнее, насыщеннее.
И тут во двор плавно вкатился микроавтобус, разрисованный яркими цветами, а вдоль дверей и крыла красовалась огромная броская надпись: «Доставка цветов». Я резко повернулась к маме – та хмурилась, сводя брови на переносице, и улыбалась одновременно, будто пыталась сложить в голове какой-то сложный пазл.
– Как ты узнала, что нам везут цветы? – спросила я у нее.
– Нам? – тихо переспросила она и мягко обняла меня за плечи. – Мне позвонила охрана и сказала, что приехала доставка для Александрины. Вот я и вышла – понять, что я упустила из твоей жизни.
В этот момент микроавтобус окончательно остановился, водитель вышел из кабины и направился к задним дверям. Мы с мамой спустились с крыльца, чувствуя себя немного растерянными, но будто втянутыми в какой-то неожиданный, яркий спектакль.
– Александрина Ярцева? – громко окликнул водитель.
Я машинально подняла руку, словно этим простым жестом подтверждала: да, это я, та самая Александрина, которой сегодня почему-то везут огромный букет.
Краем глаза я посмотрела на Максима. Его лицо оставалось непроницаемым, будто вся эта сцена – микроавтобус, цветы, наше замешательство – была для него чем-то не стоящим даже легкого удивления.
А водитель тем временем распахнул двери багажника и вытащил оттуда такой огромный букет, что он едва помещался в его руках. Он был похож на тот, что однажды подарил мне Синицын, только этот был еще пышнее, еще ярче, будто хотел затмить собой весь двор.
Я уставилась на него, ошарашенная, не в силах вымолвить ни слова. А потом перевела взгляд на маму. Она смотрела на меня с той смесью нежности и недоумения, которая бывает только у родителей, когда они вдруг понимают: их ребенок живет какой-то параллельной, удивительной жизнью, о которой они знают далеко не все.
– Максим, помоги, пожалуйста, нам, – позвала мама, и я на секунду прикрыла глаза, мысленно проклиная Соловья за эту безумную затею с цветами.
Максим, конечно, не отказал. Он тут же подошел – собранный, сдержанный, будто даже эта бытовая просьба требовала от него той же концентрации, что и что-то по-настоящему серьезное.
– А от кого цветы? – снова спросила мама, хотя я-то прекрасно знала ответ. Этот вопрос звучал не просто из любопытства – в нем пряталась целая буря: тревога, надежда, страх, что в мою жизнь врывается что-то, что может сбить меня с пути.
– Внутри записка есть, – коротко ответил доставщик и протянул мне планшет. – Распишитесь, пожалуйста.
Я быстро черкнула какую-то неразборчивую закорючку, будто подпись могла как-то защитить меня от грядущего разговора, и тут же метнулась к дому, надеясь ускользнуть от маминых вопросов. Но мама шла следом, не сдаваясь ни на шаг.
– Куда нести цветы? – спросил Максим, когда мы оказались внутри.
Не подумав, я выпалила:
– В спальню.
И только потом до меня дошло, какую глупость я совершила. Мама тут же пошла за нами.
– Алекса, может, расскажешь маме хоть что-нибудь? – не унималась она. Я чувствовала, как ее волнует эта неизвестность: вдруг у меня появился парень, а я ни словом не обмолвилась. Еще страшнее для нее было другое – что это отвлечет меня от главного, от того, ради чего я столько работала.
Я шла, прикусив губу, и не отрывала взгляда от Максима, который поднимался по лестнице впереди. Когда он достиг верхней ступеньки, то вдруг замер.
– Куда дальше? – спросил он сухо, почти отстраненно.
– Направо, – ответила я, задумавшись. Неужели он не знал, что моя комната справа? Как тогда объяснить, что я поймала его взгляд однажды в окне? Или это была просто случайность?
– У тебя появился парень, Алекса? – мама не собиралась отступать.
Я опередила Максима и распахнула дверь в свою комнату. Он на мгновение замешкался на пороге, будто решал, имеет ли право переступить эту невидимую границу. Но все-таки шагнул внутрь.
Его взгляд быстро, почти профессионально, просканировал пространство: скользнул по кровати, задержался на беспорядке, который я так и не успела разобрать, пробежался по столу, а потом надолго застыл на огромной карте поступления в Оксфорд – она занимала почти всю стену. Именно рядом с ней, на столе, он аккуратно поставил букет, а затем медленно попятился назад, еще раз скользнув взглядом по отметкам и линиям на карте, будто пытался прочесть в них не только мой план, но и меня саму.
– Мам, если так интересно – прочитай записку, – наконец выдохнула я и протянула ей листок. Сделала я это не столько чтобы успокоить ее, сколько чтобы увидеть реакцию Максима. Хотелось поймать хоть тень эмоции на этом непроницаемом лице: что он думает обо всем этом – о букете, о моей комнате, обо мне.
Реакция была. И совсем не та, на которую я втайне надеялась. В его взгляде вдруг появилась ледяная пустота – такая, от которой по коже пробежал не просто холодок, а настоящий мороз. Казалось, он только что нашел подтверждение чему-то, что терзало его днями и ночами, не давая ни спать, ни дышать спокойно.
– Я свободен? – спросил он, глядя прямо мне в глаза. Не маме, которая и попросила его помочь, а мне. И в этом вопросе звенело что-то большее, чем простая вежливость. Будто он ждал от меня не разрешения уйти, а какого-то знака, что я наконец-то отпускаю его, что больше не буду тормошить его своими «идиотскими» чувствами.
– Спасибо, Максим, – тихо ответила я, покачав головой. Внутри все кричало: «Это не то, что ты думаешь! Это просто розыгрыш Соловья, пустой, нелепый спектакль!» Но слова застряли в горле, будто кто-то крепко сжал мне шею. Почему я промолчала? Сама не знала. Может, из-за мамы, которая, прочитав записку, теперь с задумчивым видом разглядывала букет, словно пыталась разгадать в нем какой-то тайный шифр.
Максим ушел. Его спина была прямой, как натянутая струна, плечи – широкими и напряженными, а между бровями залегла та самая хмурая складка, от которой у меня всегда перехватывало дыхание. Он уходил, и с каждым его шагом моя мечта будто рассыпалась на мелкие осколки, утекала сквозь пальцы, а я стояла посреди комнаты, беспомощная, не в силах ни окликнуть его, ни объяснить все как есть.
– Знаешь, такой букет я впервые получила, когда начала встречаться с твоим папой, – вдруг раздался мамин голос, ворвавшись в мои тяжелые мысли. – А тебя так одаривают «тайные поклонники». Есть какие-нибудь догадки?
– Нет, мамуль, – ответила я глухо, старательно сглаживая интонацию, чтобы ни одна дрожащая нотка не выдала, как внутри все сжимается. – Я никому не даю повода думать, что отвечу взаимностью.
Это была ложь. Осознанная, выстроенная, как хлипкий щит из картона. Но признаться, что весь этот спектакль – изощренный план Соловья, было бы в тысячу раз хуже. Тогда пришлось бы объяснять, ради кого затевались эти нелепые сцены. А этого я точно не могла допустить. Мама бы не поняла. В ее мире чувства были прямыми, как дорога к дому: вот он – тот самый человек, вот – его поступок, вот – твой ответ. Никаких подтекстов, никаких тайных смыслов.
Да и, если честно, я и сама уже начинала сомневаться, что хоть кто-нибудь способен распутать эту историю. Она с каждым днем становилась все запутаннее, все болезненнее – словно я шла по узкой тропе, а за спиной кто-то методично затягивал невидимую веревку. Каждый шаг лишь туже стягивал узел, и я уже не знала, где конец, а где начало, где искренность, а где игра, где мое настоящее желание, а где – чужая задумка, которую я по инерции продолжала исполнять.

***
Апрель ворвался в столицу без стука, срывая с нас не только теплую одежду, но и последние остатки зимней депрессии. Максим начал приезжать к нам на мотоцикле. Этот мотоциклетный рев по утрам стал для меня личным сортом героина. Я даже намеренно, с мазохистским удовольствием вставала ни свет ни заря, чтобы дежурить у окна, любуясь им. Я чувствовала себя натуральным сталкером, маньяком, который стоит в темноте, вжавшись в штору, и внимательно изучает свою будущую жертву через оптический прицел.
А недавно я вообще додумалась до того, что сфоткала его на телефон. Сделала целую серию шпионских кадров: вот он едет от ворот, въезжает в гараж... И затем ночами, вглядываясь в пиксели на экране, я непроглядно, до рези в глазах любовалась своим Соколом. Любовалась и медленно, с аппетитом помирала от того, что он никак не летит в мои распростертые объятия.
Однажды Соловей, глядя на мои страдания, с самым серьезным видом предложила сходить к гадалке и приворожить Максима. Я тут же замахала руками, будто от огня. Не то чтобы я верила в черную магию, но как поклонница фильмов про проклятия и роковые ошибки знала: такие «шалости» обычно заканчиваются тем, что у героя вместо любви вырастает хвост или он начинает задыхаться лягушками. Конечно, я отдавала себе отчет в том, что в реальной жизни бабка вряд ли наведет на него порчу на облысение, но даже в шутку я не хотела рассматривать этот вопрос.
Да и приворот тут был бы бесполезен. Я-то знала, что у Макса есть ко мне чувства – проблема была в том, что он от них открещивался с упорством человека, который видит змею, но уверяет всех, что это веревка. И так продолжалось до одного рокового вечера, который перевернул всю мою жизнь.
– Ярцева! – Синицын швырнул мне мяч, и я рефлекторно поймала его, будто это была не резиновая сфера, а судьба в упаковке.
Нас выгнали на спортивную площадку – погода наконец-то дала зеленый свет, чтобы отрабатывать приемы не в душном зале, а под открытым небом.
– Что, Синицын? – спросила я, возвращая мяч. И принялась разминать руку, будто собиралась сделать пас, достойный финала чемпионата, пусть даже и вне игры.
– Поехали сегодня кататься со мной? – предложил он, снова запуская мяч в мою сторону.
– Она согласна! – тут же встряла Соловей, стоявшая рядом с другим одноклассником. Ее энтузиазм мог бы запустить ракету на Марс.
– Нет, не согласна, – бросила я, кидая мяч прямо в нее. Она, хохоча, поймала его и тут же перекинула Синицыну.
– Егор, она согласна, просто стесняется, – не сдавалась подруга.
– Я не стесняюсь. Это вообще не про меня, – твердо заявила я Синицыну, стараясь выглядеть невозмутимой, хотя внутри все подпрыгивало от этой суеты.
– А что тогда про тебя? – уточнил он, снова бросая мне мяч. – Поехали на «Moscow Raceway». Там сегодня заезд, посмотрим. Я летом хочу там попытать счастья.
Я поймала мяч, покрутила его в руках, будто в нем был спрятан ответ на все вопросы.
– Поезжай без меня, – сказала я, подбросила мяч и замахнулась – так, как когда-то делала подачи в волейболе. Плечо тут же отозвалось тупой, злой болью, а мяч улетел далеко за пределы площадки, словно сам хотел сбежать от этого разговора. Я чуть не застонала. Синицын тут же сорвался с места и помчался за ним.
– До сих пор больно, что ли? – тихо спросила Соловей, подходя ближе.
– Какого черта ты делаешь? – прошипела я подруге, которая так отчаянно пыталась свести меня с Егором.
– Послушай меня, – спокойно, но с железной уверенностью проговорила она. – Сегодня или никогда. Сделай все, как я скажу, – и Сокол будет твоим.
– Да каким образом поездка на автогонки с Синицыным поможет мне с Максимом? – недоверчиво прищурилась я.
– Если все сделаешь, как я скажу, то обязательно поможет. Это называется «триггер ревности». Мужской мозг примитивен. Увидев тебя с другим самцом, он впадет в ярость и забудет про свои принципы, – заявила она с видом полководца, который знает план битвы до последней секунды.
И я сделала все, как она сказала.
У меня дрожали руки мелкой, паркинсоновой дрожью, когда я натягивала на себя кожаную короткую юбку, которая, казалось, состояла из двух ладоней ткани. Дрожали колени, когда я обувала высокие черные сапоги-челси на толстой подошве. Дрожали губы, когда я красила алой, вампирской помадой свои губы, чувствуя себя клоуном-убийцей. Дрожал даже мозг, когда я медленно, со скрипом тянула собачку на тяжелой кожаной куртке, которая пахла чужим гаражом и опасностью.
Я стояла перед зеркалом, с ужасом рассматривая себя. Оттуда на меня глядела не Алекса Ярцева, готовящаяся к поступлению в Оксфорд, а женщина, которая идет на преступление. И судя по выражению лица и глаз со смоки-айс, это будет преступление на почве страсти.
Я надела ровно то, что велела подруга, – образ дерзкий, почти вызывающий для семнадцатилетней девчонки. И все же в отражении было что-то, от чего у меня перехватывало дыхание. Не просто смелость – стержень. В моих глазах горела решимость, которой раньше не хватало, будто кто-то, наконец, повернул во мне невидимый рычаг и включил ту версию себя, которую я долго прятала.
И я понимала: если сегодняшний спектакль не пробьет броню Соколовского, это будет конец. Финишная черта, за которой – только пропасть и мое отчаяние, никому не нужное, горькое и тяжелое, как свинец.
Я выскользнула во двор, мысленно вознося молитвы всем богам, что мама меня не увидела. По нашей шпионской легенде я сегодня буду до полуночи грызть гранит науки у Соловья. Макс меня должен был отвезти и привезти. Мама доверяла и Максиму, и моей сумасшедшей подруге. Какая ирония!
Ранний закат будто подыгрывал моему плану. В свете уличных фонарей я выглядела слишком… взрослой. Рядом с моим внедорожником стояли Максим и Матвей. Когда парни обернулись, Матвей не удержался и присвистнул – громко, по-мальчишески, с восхищенным удивлением. Максим же застыл, будто его выключили из розетки. Сигарета замерла у губ, скулы окаменели, брови сошлись на переносице – он явно был не в восторге.
– И куда же наша красавица собралась в таком виде? – спросил Матвей, беззастенчиво, как на рынке, разглядывая меня с ног до головы.
– По делам, – ответила я, и собственный голос прозвучал непривычно твердо, хотя внутри все дрожало.
– Это ж что за дела такие? В разведку ФСБ так не снаряжают, – усмехнулся он. – Так понимаю, родители не видели этого апокалипсиса?
– Нет, и нам надо быстрее валить отсюда, пока не увидели. Максим? – я обратилась к нему, решительно дернув на себя тяжелую дверцу машины.
Он по-прежнему стоял и прожигал меня убийственным взглядом. Сигарета во рту так и тлела, скулы ходили ходуном. Брови сошлись на переносице, выражая крайнюю степень его недовольства и желание совершить убийство.
Я молча, стараясь не издавать ни звука, забралась внутрь и захлопнула за собой дверь, отрезая себя от холодного воздуха и взглядов.
– Ладно, удачи, Макс, – Матвей похлопал по плечу Соколовского, словно желал удачи в какой-то смертельной авантюре, и пошел в сторону гаража. А Максим, наконец, отмер и резко устроился на переднем сиденье, кресло скрипнуло под его тяжестью.
– К Лене? – спросил он ровным, ледяным тоном. Ведь именно такую версию для прикрытия я озвучила маме, глядя ей в глаза самым честным взглядом.
– Почти. Она будет ждать меня немного в другом месте. Я сейчас скину тебе локацию, – тихо, стараясь не смотреть на его профиль, проговорила я и бросила ему в мессенджере точку на карте.
Он прикрепил телефон к держателю, открыл мое сообщение, раскрыл локацию и замер.
– Заправка «Газпром»? – странным, севшим голосом спросил он. – Это новый фетиш у молодежи или что? Вы там бензин нюхаете?
– Мы там встречаемся с Ленкой. Просто вези туда, дальше объясню, – я старалась говорить спокойно, но голос предательски дрожал.
Слава богу, Максим послушно тронулся с места. А я сидела сзади и дрожала, будто меня колотило от холода, хотя в машине было тепло. В голове крутилась одна мысль: а что если этот гениальный план Соловья не сработает? Тогда Макс навсегда, пожизненно занесет меня в свой черный список!
Я смотрела на него и медленно умирала от отчаяния и от этой бешеной, обжигающей любви, которая рвала грудную клетку на части. Смотрела на его скулы, где напряжение проступало резкими углами. На плечи, которые будто держали на себе невидимый груз. Ему определенно не нравилось везти меня в неизвестность. Но мне так хотелось верить, что это не просто раздражение водителя, которому поручили сомнительное дело. Что это связано с его личным отношением ко мне. Что он переживает. Что ему не все равно.
Мы проехали огромный билборд, на котором еще пару недель назад красовалось мое лицо в бриллиантах. Теперь там была другая модель. Да, я не стала продлевать контракт с ювелирным салоном. Мне абсолютно, на физиологическом уровне не понравилась эта деятельность. Я была рада, что попробовала себя в качестве модели, поиграла в красивую жизнь, но отдаваться полностью этому ремеслу, которое не приносило мне ни капли удовольствия – было бы для меня предательством всех моих личных, выстраданных принципов.
А впереди уже маячила заправка «Газпром». Сердце сжалось, пульс рванул вверх, как стрелка спидометра, зажатая в красной зоне. Еще немного – и меня действительно придется везти не на встречу, а в реанимацию с инфарктом. Господи, до чего же довел меня Соколовский!
– И куда дальше? – голос Максима прозвучал резко, с той самой злой интонацией, от которой по спине бежали мурашки.
– На стоянку, Максим. Там меня ждут, – тихо, почти беззвучно выдала я, не отрывая взгляда от его лица, на котором заходили ходуном желваки. Линия челюсти заострилась, превратившись в стальную, непроницаемую маску. Хмурый, испепеляющий взгляд, который должен был меня заморозить, вопреки всякой логике стал сексуально притягательным. Я начала натурально таять, как снеговик в аду.
На стоянке под одиноким, гудящим фонарем стояла только одна машина – белый внедорожник Синицына. Он, очевидно, был внутри. Наверное, уже покрылся инеем и писал завещание.
– Да, вот к этой машине, – я придвинулась к Соколовскому ближе и пальцем, который дрожал, как осиновый лист, указала на авто одноклассника. – Дальше я с Егором. Он потом сам отвезет меня домой.
– Мне сказали, что у тебя встреча с подругой, – четко, чеканя каждое слово, как на допросе, проговорил Максим, резко оборачиваясь ко мне. Его глаза потемнели от бешенства. – Какой, нахрен, Егор?!
– Мой одноклассник, – тихо, пискляво прошептала я, пытаясь выдавить из себя улыбку. Хотелось казаться расслабленной, но его крепко, до судороги сцепленная челюсть и этот первобытный огонь недовольства в глазах просто размазывали мою улыбку по лицу, превращая ее в гримасу ужаса.
– То есть, ты хочешь, чтобы я оставил тебя здесь, посреди этой ебучей, промерзшей насквозь заправки с каким-то твоим малолетним, прыщавым одноклассником? – высказал он неожиданно грубо, что у меня перехватило дыхание. Я впервые видела Максима таким.
– Ему восемнадцать, – тихо, в качестве последнего аргумента, который тонет вместе с «Титаником», проговорила я.
– Ах, ему восемнадцать? – он вскинул бровь, и в этом сарказме было столько яда, что я невольно вжалась в сиденье. – Ну, это, конечно, все меняет! Теперь я абсолютно спокоен!
Он дернул рычаг, видимо, с такой силой ставя машину на ручник, что тот, наверное, погнулся. А затем открыл свою дверь, намереваясь покинуть салон.
– Ты куда? – с ужасом, граничащим с паникой, бросила я ему. И сама потянулась к своей ручке, готовая выпрыгнуть следом.
– Только попробуй, блядь, тронуть свою дверь, – резко, как выстрел, бросил он, пригвоздив меня к сиденью своим тоном, взглядом и матом. В его приказе звенела такая сталь, что спорить не хотелось даже мысленно.
Мне стало по-настоящему, до липкого пота на спине страшно. Я пробудила в Максиме какого-то злого, первобытного монстра.
Максим с грохотом, от которого, казалось, осыпалось стекло, захлопнул водительскую дверь. И тут же послышался до боли знакомый, сухой щелчок.
Черт! Я тут же подорвалась к двери, дергая ручку. Бесполезно. Он заблокировал ее. В то же время я видела через лобовое стекло, как он уже подошел к машине Синицына. И даже не подошел – он навис над его окном, как карающая длань правосудия. Хлопнул по крыше внедорожника – громко, требовательно, – очевидно, привлекая внимание Егора и прося его, вернее, требуя опустить стекло.
Я даже представила, как это смотрелось глазами бедного, ни в чем не повинного Синицына: широкоплечая, темная фигура Сокола грозно, как гильотина, нависла над ним и перекрыла свет единственного фонаря, погружая весь его внутренний, трепещущий мир в абсолютный, кромешный мрак. Бедный Егор сейчас, наверное, прощался с жизнью и искал кнопку блокировки дверей.
Мотор нашего внедорожника работал на холостых оборотах, издавая глухое, утробное рычание. Из-за этого механического гула я не слышала ни единого слова из того, что Макс говорил Синицыну, но судя по тому, как ходили ходуном его напряженные плечи, и как темнело его лицо, он явно не розами обсыпал бедного парня. Скорее, обещал похоронить его в этих самых розах. В закрытом гробу.
А если он ударит Синицына? Господи! Что же я натворила?! Это же чистой воды подстава! Егор ведь абсолютно, совершенно не при чем в этой ситуации. Он просто несчастный статист, попавший под перекрестный огонь в моей личной войне.
Я рванула вперед, намереваясь найти эту самую спасительную, заветную кнопочку, которая разблокирует двери. Она ведь должна быть где-то здесь, на панели! Не только же на ключе закрывать! Я обшарила взглядом абсолютно всю центральную консоль, тыкая пальцем в значок обогрева сидений и открывания люка, но так и не смогла найти нужную функцию. А Максим тем временем что-то жестко, с расстановкой объяснял Егору. Одной рукой он уперся в крышу машины Синицына, буквально припечатав его к месту. Я зависла на этой картине.
Эта сцена была настолько первобытной, настолько брутальной и сексуальной, что я захотела остаться навсегда в этом промежутке времени. Мне уже было абсолютно плевать, что Макс может ударить бедного парня, что он может разбить окно или оторвать этому внедорожнику зеркала. Я просто сидела, вжавшись в кожаную обивку, и любовалась, как мой мужчина что-то объясняет моему однокласснику.
Я не слышала слов, но их суть, скорее всего, заключалась в том, что Синицыну осталось жить минут пять, и то лишь потому, что здесь камеры.
И тут вдруг Максим отошел от машины Егора. Тот, подавшись назад, словно получил пулю, а затем резко, с пробуксовкой, покинул заправку, спасая свою невинность. Я откинулась на кресло, продолжая наблюдать за мужчиной своей мечты, за его резкими, хищными движениями. Когда он достал сигарету из кармана и прикурил, чиркнув зажигалкой с таким звуком, будто взвел курок. Он медленно, с наслаждением втягивал в себя сигаретный дым и выпускал струю в холодный воздух. Казалось, что с этим сизым дымом его покидает и злость, и глухое недовольство, и что-то еще... наверное, остатки моей репутации.
Он облокотился о бампер, смотря куда-то вперед, где мелькали равнодушные огоньки большого города, но такого крошечного, такого ничтожного на фоне моей личной драмы, которую я только что здесь развернула. Я снова потянулась к ручке двери, но она по-прежнему была заблокирована. Максим продолжал курить, прислонившись к металлу, словно наслаждаясь никотином, одиночеством и моим отчаянием.
А потом, когда он докурил и с силой впечатал окурок в асфальт, он вдруг развернулся и пошел к моей стороне машины. Сердце пропустило удар. Тут же послышался долгожданный, сухой щелчок. Механический вздох – двери разблокировались.
Но он вдруг резко, на полушаге, остановился, словно передумал, и стал стряхивать со своего идеального пиджака невидимую пылинку. Или, скорее, невидимую грязь. Меня.
Зато из машины, как черт из табакерки, выбралась я сама. Хлопнула дверью так, что, наверное, перебудила всю округу, и даже открыла рот, намереваясь предъявить ему что-то гневное. Но его злость, которую источали его глаза – тяжелый, испепеляющий взгляд – остановила меня. Слова застряли в горле. Я просто стояла перед ним, как нашкодившая кошка, и молча глотала холодный воздух.
– Тебе лучше сесть! – бросил он, и это был не совет. Это был приказ, он кивком головы указал на дверь, словно я была его пленницей.
– Я не хочу, – твердо заявила я, делая шаг ему навстречу.
– А мне плевать, чего ты хочешь! – вдруг жестко произнес Максим. – Чего ты добиваешься, Александрина?! Хотела покуролесить на славу? Оторваться в свое удовольствие, а на утро искать свою целку по всей столице? Или искать уже нечего?!
– Прекрати! – крикнула я ему в ответ, и голос сорвался на визг. Его слова обожгли сердце. И душу. – Зачем ты так грубо со мной?
– Какого черта ты устроила? Это что вообще за внешний вид? – с некой брезгливостью, словно я была пятном на его идеальном пиджаке, спросил он. – На гонки решили съездить? Чтобы по своему вкусу выбрать там самого ублюдочного ублюдка для перепихона?!
Я замахнулась рукой, намереваясь влепить ему смачную, звонкую пощечину, чтобы стереть с его лица это презрительное выражение, но Максим словно предвидел это. Он перехватил мое запястье в сантиметре от своей щеки, крепко, до хруста сжав его.
– Замолчи! – процедила я, чувствуя, как глаза мгновенно наполняются горячими, предательскими слезами. – Ты ведь знаешь, что это не так.
– А как? – он дернул меня за руку на себя, заставляя пошатнуться.
– Я просто хотела… – я замолчала, задыхаясь. Я не знала, как рассказать ему об этом идиотском, провальном плане, который даже не предусматривал поездку с Синицыным.
Хотя… мой план, по сути, уже сбылся. Я спровоцировала Максима.
– Просто хотела нервы мои сожрать? – резко спросил он, буравя меня взглядом.
Чертов экстрасенс!
– Думаешь, я такой тупой и не понял ни хрена? – он буквально выплевывал слова. – Хотела бы покататься с этим своим Синичкиным, то от Соловья умчала бы с ним. Тихо. По-английски. И не устраивала бы этого дешевого, провинциального цирка. Блядь, как к тебе вообще в голову такое пришло?!
– Раз – и пришло! – проговорила я, не отрывая взгляда от его губ. Они были невыносимо, преступно соблазнительными в такие минуты его первобытной злости и ярости. Хотелось впиться в них поцелуем, чтобы заткнуть.
– Надо было, наверное, перешагнуть через себя и позволить тебе умотать с этим придурком, – он горько усмехнулся, по-прежнему сжимая мое запястье, но чуть ослабив хватку, позволяя увеличить расстояние между нашими телами. – Что бы тогда делала? Молилась?
– Что-нибудь да придумала бы! – выкрикнула я. – Попросила бы тогда отвезти домой и все!
– Ага, и возбужденный парень такой сразу тебя и послушал, да? – в его голосе звучал ядовитый сарказм.
– С чего ему быть возбужденным? – ляпнула я, чувствуя, как земля уходит из-под ног. – Я же не видела, каким он в машине там сидел?
– Вот ты сейчас реально... – наигранно спокойным, пугающе тихим тоном заговорил Максим. Он второй рукой схватил собачку на моей куртке. Медленно, с пугающей неотвратимостью потянул ее вниз. Звук молнии в ночной тишине прозвучал как выстрел.
И тут же взору открылась моя футболка с глубоким, провокационным декольте, в котором отлично, как на витрине, видны были мои полушария.
– Реально думаешь, – продолжил он, глядя на мою грудь, а затем поднимая глаза к лицу, – что села бы в машину к парню, у которого спермотоксикоз из ушей течет, в таком наряде, возбудила его своими ногами, грудью, – он кивнул на мой вырез, – а потом спокойно, зевнув, покинула его машину?
– Да! – с вызовом, которого не чувствовала, проговорила я ему прямо в глаза, пытаясь за дерзостью скрыть панику.
Он усмехнулся. Горько, понимающе. И снова дернул собачку вверх, застегивая мою куртку до самого подбородка, отрезая меня от холодного воздуха и его взгляда. Меня тут же охватила дрожь. Только я никак не могла понять, чем она была вызвана: пробирающим до костей весенним ветром или этой оглушительной близостью Соколовского, от которой плавился асфальт.
Он посмотрел куда-то в сторону, на проезжую часть, где машины равнодушно подъезжали, заправлялись, уезжали, а на их месте появлялись другие. А Максим все молчал. И продолжал сжимать мое запястье, словно боялся, что если отпустит, я растворюсь в этом холодном воздухе навсегда.
– Чего ты хочешь? – вдруг спросил он и, не выпуская моего запястья, посмотрел на меня – сначала прямо в глаза, а потом его взгляд скользнул к моим губам, задержавшись там на долю секунды, будто он боролся с собой и проигрывал эту битву.
Воздух между нами все еще искрил от статики. В его карих глазах плескался целый океан невысказанных, темных чувств. Там бушевало что-то неуемное, первобытное, то, что категорически не вписывалось в его прагматичную картину мира, но жило своей, отдельной, огненной жизнью – дикое, почти животное притяжение ко мне.
– Ты знаешь, Максим, – честно призналась я так тихо, что это был почти выдох, словно боялась спугнуть этот момент откровения.
– Ты и месяца со мной не протянешь, – его голос ударил наотмашь, хлестко и беспощадно, сминая хрупкий воздух между нами. Он снова пытался возвести эту глухую, непреодолимую стену. – В моей жизни для тебя нет ни ярких красок, ни блеска фестивалей. Лишь глухая, серая тоска рабочих будней. Пыль, рутина, бесконечное «надо» и «должен».
– Мне не нужно ничего… – прошептала я, чувствуя, как к горлу подступает предательский ком, и я отчаянно пытаюсь не разрыдаться прямо здесь, на заправке. – Абсолютно ничего не надо. Кроме тебя. Только ты.
– Тебе сейчас не нужно, – тихо, почти с болью проговорил он, по-прежнему глядя мне в глаза и не делая попытки отстраниться. – Потому что в твоей жизни все есть.
Он выдержал паузу, в которой уместилась целая вечность, а потом спросил:
– Тебе уже пришел ответ из Оксфорда?
– Да, – выдохнула я, невольно разрывая зрительный контакт и переводя взгляд на заправочную станцию, словно цепляясь за привычные, безликие детали, чтобы не потерять связь с реальностью. – Я прошла все вступительные испытания. Они предлагают мне место в университете.
– То есть ты поступила? – прищурившись, спросил он.
– Мне еще надо сдать наши выпускные экзамены по их программе, – со страхом в голосе произнесла я, боясь, что он сейчас даст заднюю, отстранится и снова превратится в ледяную статую. – А так, это просто приглашение. Условное, Максим.
– Александрина, – тяжело, с надрывом выдохнул он в ответ, словно его ударили под дых. – Я же знаю тебя. Знаю, что тебе просто скучно, вот и все. Для тебя это очередной квест, игра, способ разогнать тоску. А в моей жизни нет места для драм.
Он отпустил моё запястье – и я на мгновение почувствовала странную пустоту, будто часть меня лишилась опоры. Но тут же его руки обхватили мою талию – резко, властно, по собственнически, так, что у меня перехватило дыхание, а колени предательски ослабли. До дрожи, до искр перед глазами. Сквозь ткань куртки его ладони жгли, будто оставляли на коже невидимые отпечатки.
– Ты ничего не знаешь, – тихо прошептала я, утыкаясь лбом в его грудь, не способная на четкие формулировки мыслей и громкие слова. Голос звучал глухо, вибрируя от его бешеного сердцебиения. – Я после того поцелуя... я жить не могу, Максим. Я дышу, только когда ты рядом. Вдох – ты. Выдох – ты. Если тебя нет, я просто задыхаюсь. Это не игра. Это какая-то нелепая, глупая агония.
Взгляд Максима – тяжелый, темный, лишающий воли – медленно опустился на мои губы. Время схлопнулось в точку. Земля под ногами не просто ушла – она разверзлась, превратившись в ледяную, бездонную пропасть. Он обхватил мою щеку широкой, горячей ладонью, и этот жест был похож на захват. Словно он боялся, что я растворюсь в воздухе. И осмелев от его взгляда, который окутывал меня своей пугающей, голой искренностью, я подняла руки и обняла Максима за шею.
Он наклонился, накрывая мои губы своими. И это не было сном. Сны не бывают такими обжигающими. Это было крушение. Посреди всеобщего апокалипсиса и ледяной пустоты остались только мы. Только два сердца, бьющиеся в унисон с такой яростью, словно пытались пробить грудную клетку и срастись. Только наши губы, слившиеся в таком отчаянном, запретном поцелуе, от которого плавится бетон.
А в голове в этот момент, в этой идеальной, кинематографичной катастрофе, снова билась только одна паническая, предательская мысль: «Черт! Что делать с языком?!»
Но Максим не оставил мне выбора. Он углубил поцелуй, стирая последнюю грань между дозволенным и преступным. Его язык нагло, по-хозяйски вторгся в мой рот, медленно начиная влажную игру, от которой подкашивались ноги. Я падала в обрыв, не имея ни единой точки опоры. Максим почувствовал это. Его руки прижали к себе так крепко, что я почувствовала каждый его напряженный мускул. Он пытался удержать меня. Или удержать себя, вжимая мое тело в свое, чтобы не сойти с ума.
А я стояла, мертвой, отчаянной хваткой вцепившись в его шею, и тонула. Погружалась в абсолютную, звенящую нирвану. Его язык и губы творили со мной абсолютно незаконные, варварские вещи: это было так непривычно, так влажно и так головокружительно сладко, что мозг просто сгорел от перегрузки. Все тело обмякло, превратившись в послушную, податливую глину в его руках. Сердце не пело – оно оглушительно билось в набат, грозясь разорвать барабанные перепонки. А мысли в голове хаотично взрывались, сгорая в аду. В животе разрастался огненный шар, который выжигал все внутренности дотла.
Рука Максима, лежавшая на моей пояснице, вдруг начала медленно, тягуче спускаться вниз, исследуя изгиб спины. Замерла, наткнувшись на невидимую, но непреодолимую стену, когда из меня непроизвольно, на рвущемся, судорожном выдохе вырвался звук. Это был не стон. Это был тихий, грудной, абсолютно бессознательный всхлип абсолютной, безоговорочной капитуляции.
Его пальцы дрогнули и отдернулись на миллиметр, возвращая руку на прежнее, безопасное место – на поясницу.
Я отвечала на его поцелуй, все еще не веря, что это происходит наяву. Это сбой в матрице. Его язык, горячий и требовательный, по-взрослому, по-хозяйски терзал мой, а затем Максим умело, почти до сладкой боли прикусил его. Это стало последней каплей. С моих губ сорвался уже не стон – глухой рык.
И здесь законы физики решили взять кровавый реванш. Мы с оглушительным, скрежещущим лязгом врезались в борт машины. Максим, видимо, инстинктивно попытался сделать шаг назад, пытаясь найти опору для своего плавящегося разума, но вместо этого спиной с силой пушечного ядра влетел в переднюю дверь внедорожника.
Это и привело нас в чувство. Хотя за себя я бы такого не сказала – я все еще была в коме блаженства, оглохшая и ослепшая. Он отстранился резко, рывком, словно его ударило высоковольтным разрядом, разрывая наш контакт с треском, который, наверное, был слышен в соседнем районе.
А я осталась стоять, прислонившись к холодному, дрожащему металлу, и глотала ртом воздух, как выброшенная на берег, умирающая рыба.
Я выпрямилась, пытаясь собрать свой рассыпающийся скелет в кучу, и посмотрела на него. Взгляд был мутным, воспаленным, словно я смотрела сквозь толстое, запотевшее стекло дикого, первобытного желания, которое только что вломилось ко мне без стука, вынесло дверь и заняло весь чердак. Он же уставился себе под ноги, прижав кулак к губам, словно пытался удержать внутри рвущийся наружу крик, готовый разорвать ему горло. А затем выдохнул воздух с таким глухим, животным рыком, будто только что выплюнул собственные легкие.
– Ты вообще понимаешь, какого это встречаться со взрослым мужчиной? – его голос прозвучал как сталь.
– Тебе всего двадцать пять. Ты не на много ушел от меня.
– Даже так? – усмехнулся он. – Только вот в двадцать пять свидания отличаются от ваших юношеских «обнимашек» и обсуждений «Тиктока».
– Я знаю, – со знанием прожженной куртизанки, которой я, конечно, не была, заявила я. – Догадываюсь! Здесь все по-взрослому: обнимашки, поцелуйки.
– Ага. Поцелуйки, секс, – четко, по слогам, как диктор, зачитывающий смертный приговор, проговорил он.
У меня внутри все затрещало по швам, плавясь от этого запретного слова. Оно ударило под дых, выбивая кислород.
– Мне уже не четырнадцать, Максим, – смело выдала я, обхватив себя руками, потому что весенний ветер внезапно решил напомнить, что я стою на улице в одной тонкой юбке, и меня сейчас сдует.
– Да, тебе всего лишь семнадцать, Алекса, – спокойно, с интонацией патологоанатома, констатировал он, глядя на меня сверху вниз. – Ты замерзла. Поехали домой. Немедленно.
– Как домой? – из моего горла вырвался тихий, жалкий писк. Мы ведь ни к чему не пришли! Мы стоим посреди геополитического кризиса, а он предлагает эвакуацию?! О каком доме сейчас может идти речь, когда мой мир только что перевернулся?
– Я отвезу тебя домой, – он не повысил голос, но эта спокойная фраза прозвучала как приказ расстрельной команды.
– А дальше что?
Но он настойчиво распахнул для меня дверь, взглядом требуя забраться внутрь. Если бы не ледяная, пробирающая до костей прохлада, окутывающая меня с ног до головы, я бы еще осталась поспорить, размазывая его по асфальту логикой. Но боязнь отморозить себе репродуктивные органы и заработать цистит на всю жизнь выиграла с разгромным счетом.
Я послушно устроилась в салоне, не отрывая взгляда от моего Сокола. Он неторопливо захлопнул дверцу, обогнул машину с видом хирурга перед операцией. Устроился впереди, дернул ручник. Машина тронулась с места.
– Максим, что дальше? – не унималась я, чувствуя, как паника подступает к горлу. Организм требовал либо немедленного продолжения банкета, либо разрешения на эвтаназию.
Он вел машину, глядя строго на дорогу. Тихо. Молча. И это молчание вызывало во мне целую бурю цунами, сносящую последние остатки разума. Неужели он даже после такого поцелуя, после того, как он сам, первый, снова вломился в мой рот, просто оттолкнет меня?!
– Максим?
– Я не знаю, Алекса, – твердо проговорил он. Он тяжело, со свистом вздохнул и потер лоб ладонью, словно пытался стереть с лица кожу. – Я. Не. Знаю.
– Отвезешь меня сейчас домой, сядешь на свой байк и помчишь к Олесе? – тихо спросила я, словно произнеси я это громче, слова тут же материализуются в виде этой Плесени на нашем пороге.
– Причем здесь вообще она?! – устало спросил он, не отрывая глаз от дороги.
– Притом, что тебе не нравится, что я могу рассекать с каким-то парнем на его тачке вечером, но сам при этом спишь с другой! – высказала я ему свою претензию, чувствуя себя героиней дешевой мыльной оперы.
– Алекса, – Максим пальцем указал на черный регистратор на лобовом стекле и покачал головой. – У стен есть уши, а у этой штуки – жесткий диск.
– Можно подумать, кто-то потом просматривает эти записи! Кому вообще интересно слушать это?
– Давай просто воздержимся от глупостей, – предложил Максим тоном строгого завуча.
– Давай, Максим. Просто скажи глупой малолетке, что ей делать со всем тем, что ты привнес в мою жизнь: ревность, эти поцелуи, нежелание делиться мною с другими. Может, ты планируешь на два фронта играть?
– Ничего я не планирую, – спокойно, убийственно спокойно ответил он. – В моей жизни, знаешь ли, тоже много чего изменилось за последние годы, и я понятия не имею, что с этим делать теперь.
– То же, что все люди с этим делают, – выдала я скучный, логический исход, чувствуя, как слезы жгут глаза. – Просто живут.
– Это не наш случай, – он бросил на меня быстрый, пронзительный взгляд, от которого снова екнуло сердце и оборвалось дыхание.
– Хорошо, а какой наш?
– Я не знаю. Не понимаю пока, – произнес он задумчиво, и в его голосе прозвучала такая глухая, почти мертвая пустота, что от нее становилось по-настоящему холодно.
Я видела, как в этот момент его разум будто переключился в режим усиленной работы – пытался разложить все по полочкам, свести несовместимые величины, найти хоть какую-то логику в том хаосе, который мы сами создали. Это было похоже на сложный производственный станок: в него сыпались мои слова, его принципы, наши чувства, новые надежды – все, что могло служить расходным материалом. А на выходе пока что был только белый шум. Ни смысла, ни решения, ни даже намека на путь вперед.
Мне казалось, я даже слышу, как внутри его головы со скрипом, со скрежетом проворачиваются ржавые шестеренки, перемалывая эту ситуацию в радиоактивную труху. И так отчаянно хотелось помочь этому механизму заработать как надо – хоть как-то, хоть чем-то. Подкинуть ему понятную инструкцию, смазать эти шестеренки хоть собственной кровью, лишь бы результат вышел в мою пользу. Потому что я чертовски устала – до темноты в глазах, до звенящей пустоты в груди – по ночам мечтать о Максиме, пока он в это время обнимает свою «Лесю».
Я прикрыла глаза, соглашаясь дать свободу его мыслям. Свободу и время.
Но счетчик в моей голове уже начал обратный отсчет.
Тик-так.
Тик-так.

...

Tsarbird:


Я щас валяюсь в отключке от счастья вместе с Алексой. Сразу 2 поцелуя за один день, это как появисшийся бензин на всех заправках накануне выборов Embarassed
Теперь и мне интересно, как это - встречаться с 25летним мужчиной 😄

Становится понятно про перевернутое искажение истории Ани и Влада, тут дочка штурмует как отец.
Удачи, детка wo

Благодарю автора за главы Ar

...

Регистрация · Вход · Пользователи · VIP · Новости · Карта сайта · Контакты · Настроить это меню