Слово джентльмена

леди Клеманс Кэмерон:

Клеманс тихо рассмеялась — не громко, но искренне, и на мгновение её взгляд вспыхнул живым весельем.
— В таком случае, — ответила она, — мне остаётся только надеяться, что беглецы окажутся достойными столь серьёзного преследования.

Музыка подхватила их, и разговор на несколько тактов растворился в движении.
Клеманс легко следовала за ним, почти не задумываясь о шагах — словно действительно не шла, а позволяла себе быть унесённой. Это оказалось проще, чем она думала, главное было довериться партнёру, а дальше вальс сам диктовал движения. Поворот, ещё один — и зал вокруг стал мягче, тише, словно отступил на второй план.


Его слова заставили её чуть смутиться — едва заметно, но достаточно, чтобы румянец стал теплее.
— Если я и сильфида, милорд… — мягко ответила она, — то, боюсь, весьма несовершенная.
Она на мгновение отвела взгляд, словно эта мысль показалась ей слишком серьёзной — и тут же вернула лёгкость:
— Мне кажется, настоящие сильфиды не спотыкаются… а я, уверяю вас, вполне способна на это.
Её улыбка стала живее, почти доверчивой.
— Впрочем, — добавила она тише, — вы ведёте так уверенно, что у меня почти нет шанса это доказать.

Поворот — чуть ближе, чем прежде.
Она подняла взгляд — и на этот раз не сразу его отвела.



Вопрос о Сезоне заставил её на секунду задуматься — не над ответом, а скорее над тем, каким он должен быть.
— Мне сложно судить, потому что мне не с чем его сравнить, — наконец сказала она, — Это же мой первый Сезон. Он настолько не похож на то, как мы жили дома... Увлекательным… — повторила Клеманс, словно пробуя слово на вкус.
Её взгляд скользнул по залу — по огням, по движению танца, по лицам, которые казались такими уверенными в своей роли.
— Возможно, что и увлекательным, — добавила она наконец. — Роскошным. Наверное, именно таким он и должен быть.
Лёгкая пауза.

— Но иногда мне кажется, что всё в нём уже немного… заранее решено.
Она снова посмотрела на него — уже внимательнее, с той самой мягкой открытостью, которая не прячет мысль, но и не настаивает на ней.
— И от этого ещё интереснее становится, когда что-то вдруг происходит не по правилам.
Едва заметная улыбка.
— Тогда он действительно становится увлекательным.

...

Майкл Оукс, виконт Риверс:

I think that you should know
How to get me in your flow


Он не пошёл за ней сразу – это было бы слишком заметно. Он позволил ей уйти.
Кто-то обратился к нему – он коротко ответил. Хантингдон посмотрел на него с усмешкой, Майкл не реагировал. Он ждал, когда её отсутствие перестанет бросаться в глаза, и только тогда спокойно вышел из комнаты.

Он догадался где она, как только оказался в холле. Приоткрытая дверь, мягкий свет, возможность побыть одной. Он на мгновение остановился у двери библиотеки, а затем вошёл.

Она стояла у окна. Собранная, прямая и неподвижная. Почти. Он заметил движение руки – жест, которым она возвращала себе контроль.
Оказывается, он уже знал её жесты.

Он остановился на расстоянии нескольких шагов, чтобы не вторгаться, но показать, что он рядом.
- Вы не из тех, кто отступает, - тихо сказал он. – Вы берёте паузу, чтобы решить, что делать дальше.

Его взгляд скользнул по её руке, затем вернулся к лицу.
- Я предпочитаю не оставлять вас с этим решением в одиночестве, - произнёс он ровно. - Если вы не против.

Она медленно повернулась к нему, не отводя взгляда. Контроль вернулся почти полностью, но он заметил небольшие изменения, которыми она была не готова делиться.

- С вами, мисс Уортон, - продолжил он тихо, - мой интерес не случаен.

Майкл сделал ещё один шаг. Расстояние между ними было всё ещё допустимым, но недостаточным, чтобы спрятаться за формальностью. В окружившей их тишине каждый шаг, каждая пауза имели значение. Пространство между ними стало насыщенным смыслом: присутствие, уважение, внимание.

- Поэтому я намерен в ближайшее время обратиться к вашему отцу, - сказал он ровно. – Если вы не дадите мне причин этого не делать.

Он сделал шаг ближе, предлагая руку для поддержки, но не касаясь её.
Она задержала на нём взгляд, затем немного склонила голову, признавая его намерение.
Майкл едва заметно улыбнулся и оставил решение за ней.


На следующее утро мисс Уортон доставили цветы с карточкой виконта Риверса.

...

Джордж Фицрой, граф Юстон:

Городской дом виконта Нортона на Гросвенор-сквер



- Как вы коварны, миледи, - негромко, чтобы услышать могла лишь партнерша, произнес Джордж. – Разыгрываете меня, зная, что я не потребую доказательств, но вам не удалось ввести меня в заблуждение! Отныне я знаю ваш секрет: вы – дух воздуха, но не волнуйтесь, я сохраню это знание в глубине моего сердца и унесу с собой в могилу.

Тяжелые запахи плавящегося воска и расставленных по комнатам цветов отступили куда-то за границы вальсового круга, оставив вместо себя тонкий ненавязчивый аромат, напоминающий благоухание свежего лимона, созревшего под ярким южным солнцем. Аромат приятный, бодрящий, искристый, чуть кружащий голову, словно бокал шампанского. Джордж решил, что этот тонкий аромат исходит от густых локонов леди и как нельзя лучше подходит сильфиде. Он вдыхал благоуханный воздух полной грудью, слушал мягкий нежный голос леди Клеманс и думал, что уже давно не испытывал такого удовольствия от танца.



- В таком случае, миледи, надеюсь, что Сезон окажется для вас воистину захватывающим, - он тепло улыбнулся леди Клеманс.

Когда музыка смолкла, Джордж поклонился партнерше и искренне произнес:

- Благодарю, что подарили мне этот вальс, миледи. Танцевать с вами – наслаждение! Куда вас сопроводить? – он подал партнерше руку, ожидая, когда леди выберет, желает ли она освежиться после танца напитком или же предпочтет подойти к кому-то из знакомых.

...

леди Клеманс Кэмерон:

Музыка постепенно затихала, и вместе с ней замедлялось их кружение по комнате… или это комната перестала кружиться вокруг них? Клеманс было трудно понять, что же шло кругом — музыка, комната или её собственная голова. Но одно она поняла совершенно точно: вальс — в самом деле очень опасный танец.


Комплименты же лорда Фицроя были такими необычными, что заставили её улыбаться — без притворства, но с едва заметным смущением, которое она не пыталась скрыть.

— Вы слишком добры ко мне, милорд. На самом деле это вы танцуете слишком хорошо, чтобы верить вашим словам.
— Это упрёк? — он иронично поднял бровь.
Она засмеялась и покачала головой.
— Скорее жалоба. Теперь я буду сравнивать всех с вами… и мне будет трудно убедить себя принимать приглашения от кого-нибудь менее искусного.

Клеманс чуть смутилась собственной откровенности и поспешила отвернуться, будто это была всего лишь случайная мысль, вырвавшаяся вслух.
Она оглядела зал — почти машинально. И почти сразу заметила знакомую фигуру.
Строгая осанка. Безупречные манеры. И тот самый взгляд, который, казалось, умел находить её в любой толпе.
Клеманс чуть замерла.

Подойти сейчас — значит выслушать всё сразу: и за разрушенную причёску, и за несдержанность, и за вальс — особенно за вальс.

И всё это будет, пожалуй, даже справедливо... но так невыносимо преждевременно. "Не хочу... не сейчас..."

Она отвела взгляд — быстро, почти незаметно, словно просто продолжала рассматривать зал.
И, чуть помедлив, вновь посмотрела на своего партнёра — уже с лёгкой улыбкой, в которой, впрочем, было куда больше решимости, чем раскаяния.

— Как вы полагаете, милорд… — продолжила она, — не будет ли слишком смелым предположить, что после столь удачного танца нам полагается небольшой отдых?
Её взгляд скользнул в сторону столиков с напитками.
— И, возможно… стакан лимонада?
— Конечно, миледи, — лорд Фицрой предложил руку, которую Клеманс и приняла с лёгким реверансом благодарности.

Но долго оттягивать неизбежное не получилось. Голос леди Вестморленд раздался за спиной как раз в тот момент, когда Клеманс пробовала прохладный напиток.
— Дорогая, нам пора уходить.
Графиня едва заметно склонила голову в сторону лорда Фицроя — тем же движением одновременно приветствуя его и прощаясь.
— Да, мама.

Вот и всё.
Клеманс с сожалением отставила бокал и улыбнулась.
— Спасибо вам, милорд, за новые впечатления. И до встречи.

Она присела, прощаясь, и последовала вслед за матерью, оглянувшись напоследок.

...

графиня Бристоль:

Может кому-то и показалось, что графиня Бристоль задремала, но её глаза были открыты. Она легко улыбнулась, когда заиграла музыка.
Ну слава Богу...
Это кто-то из молодёжи догадался, как сделать помолвочный приём увлекательнее.
Младшую Ярвуд , проходящую рядом, леди Мари зацепила и усадила подле себя.
От греха подальше...
И этот грех пришёл. Вальс! С трепетом и придыханием...
Этот парный танец с плавной мелодией и умеренно-быстрым темпом, создающий ощущение покачивания, изящества и романтики на грани.
Глаза графини выхватили одну пару и ни на секунду от неё не отрывались.
Раз-два-три, раз-два-три...
Вертелось в голове леди, пока нога отбивала ритм, а на губах цвела улыбка. Это было по - настоящему красиво и завораживало.
Жаль, что в мою молодость этот танец ещё не придумали, - мысли леди были далеки от привычных. Немного больше кружев...чуть ниже декольте... Капельку больше эмоций во взглядах... И сколько бы пар были действительно парами. Без содержанок и походов к дамам полусвета. Любовь практически не живёт сама по себе. Любовь нужно беречь , укреплять и очень важно уметь разжечь и поддержать.
Житейские мысли опытной старушки...
Оооо... Да, балкон...
Вы радуете меня, граф, но постарайтесь не огорчить...
Пара минут и немного смущенная старшая мисс Ярвуд снова в зале.

Слава Богу...
Всё-таки нужно сходить в церковь.
Всем троим! - засмеявшись про себя, решила графиня Бристоль

Ну что ж, Лондон, нас ждёт сезон свадеб. Жить просто прекрасно!

...

Джордж Фицрой, граф Юстон:

Загородный коттедж барона Гросвенора неподалеку от Файв филдс

Лучшего времени для пикника невозможно было выбрать: даже небо над Лондоном радовало глаз чистым голубым цветом, не омраченным ни единым облачком, а уж за пределами города солнце разыгралось не на шутку, беспрепятственно изливая потоки тепла и света на зелень полей и деревьев.

Барон Гросвенор был близким другом герцога Графтона, и приглашение провести день на лоне природы, любуясь красотами традиционного английского сада, Джордж принял, не раздумывая.

К Файв филдс Джордж отправился верхом, наслаждаясь в кои-то веки сухой дорогой, чистым воздухом, напоенным ароматами цветущих растений, и практически летним теплом.

Барон Гросвенор приветствовал гостя с радушием любезного хозяина, осведомился о здоровье герцога Графтона и предложил выбирать развлечение по вкусу.

Небольшой коттедж с соломенной крышей утопал в многоцветье трав и деревьев. Вокруг дома вольготно разрастались полевые цветы – не крупные, но пронзительно яркие среди высоких стеблей. Общество же расположилось чуть дальше, среди декоративных кустов и оплетенных побегами вьющихся роз изящных беседок.

Приветствуя знакомых и поддерживая всеобщее восхищение прекрасной погодой и тонким умением барона Гросвенора выбрать удачный момент, Джордж заметил в одной из беседок графиню Вестморленд, разговаривающую с несколькими почтенными дамами. Предположив, что вместе с графиней могла приехать и леди Клеманс, Джордж попытался взглядом отыскать среди гостей обладательницу густых темных локонов, но отчего-то не смог. Ему импонировали легкость и непосредственность юной леди, и Джордж с радостью бы узнал ее мнение о саде барона Гросвенора или спросил о любимых цветах. Однако в непосредственной близости от графини Джордж не сумел обнаружить леди Клеманс.

Неподалеку на лужайке собрались любители крикета, но и среди них Джордж не приметил изящного силуэта. И лишь пройдя дальше по дорожке, увидел сидящую в плетеном кресле под раскидистым дубом леди, что-то увлеченно зарисовывающую на листе бумаги.

Леди Клеманс сосредоточилась на рисунке, чуть нахмурив брови, от чего ее лицо казалось по-настоящему живым и немного уязвимым, словно леди позволила себе ненадолго сбросить маску, и Джордж вспомнил, какой теплой и трепещущей, подобно огоньку свечи, она казалась на приеме у виконта Нортона. Джорджу захотелось увидеть, как губы леди Клеманс изогнутся в мягкой, немного застенчивой улыбке, и он незамедлительно придумал, как эту улыбку можно вызвать. Правда, для осуществления его плана требовалась внезапность, потому он не пошел прямо к рисовальщице, а сперва присоединился к наблюдающим за крикетом гостям, и лишь потом подошел к дубу, под которым расположилась леди Клеманс, но встал так, чтобы ствол скрыл его от девушки.

- Рассудка тяжкую эгиду
Отринул я, увидя раз
Очами смертными сильфиду…
И верю, сильфы, верю в вас!
Ее признал я в вихре бала,
Когда, воздушнее мечты,
Она, беспечная, порхала,
Роняя шпильки и цветы…

Продекламировал Джордж пару быстро срифмованных четверостиший. Негромко, чтобы не испугать леди, но так, чтобы она точно услышала его голос.

С леди Клеманс согласовано

Кукловод совершенно уверен, что именно будущий 4-й герцог Графтон в переписке или же лично за бокалом кларета подал Пьер-Жану Беранже идею стихотворения «Сильфида». Семейство Фицроев отличалось склонностью поддерживать переписку с талантливыми литераторами.

...

леди Клеманс Кэмерон:

Несколько дней подряд шёл дождь.
Клеманс скучала дома, внезапно лишённая привычных радостей. Ни утренних прогулок верхом, ни выездов в город, ни даже простого удовольствия пройтись по модным лавкам — всё оказалось под запретом. Леди Вестморленд, напуганная недавней болезнью Мерседес, с удвоенной строгостью следила за тем, чтобы вторая дочь не подвергалась ни малейшей опасности со стороны коварной лондонской погоды.
И потому, когда в одно прекрасное утро небо за окном оказалось чистым и безоблачным, Клеманс едва ли не впервые за последние дни почувствовала настоящее счастье. Тем более, что к ясной погоде прибавилось и развлечение — барон Гросвенор прислал приглашение на загородный пикник.

Дорога за город лишь укрепила её настроение: воздух был свеж, небо — прозрачно, а солнце щедро заливало всё вокруг мягким светом. Коттедж барона оказался прелестен, а цветники при нём — и вовсе достойны того, чтобы о них писали стихи.
Матушка вскоре устроилась в беседке, в обществе таких же почтенных леди, и разговоры их, судя по оживлённости, обещали затянуться надолго. Клеманс же, воспользовавшись свободой, отправилась гулять по дорожкам.
Её позвали присоединиться к игре в крикет, и она, возможно, согласилась бы — но сначала хотелось просто пройтись, осмотреться, вдохнуть этот день.
И вот тогда она увидела дуб.
Огромный, старый, частично оплетённый плющом, он стоял чуть в стороне от дорожек, словно не желая делить внимание ни с чем. В нём было что-то настолько живописное, что Клеманс тотчас решила — непременно нужно показать его сестре.
Но описывать этого патриарха словами — нет, он выше этого. Вернувшись к экипажу, она достала альбом и пастельные мелки, предусмотрительно захваченные с собой, и вскоре уже устроилась в плетёном кресле под самым деревом.
Рисовать она любила, и если уж загоралась, то искренне и с энтузиазмом. Правда, ей не всегда хватало терпения закончить, довести начатое до конца, но это же уже совсем другое. Лёгкие линии ложились на бумагу, намечая ствол, тени, причудливое переплетение ветвей…

— Рассудка тяжкую эгиду
Отринул я, увидя раз
Очами смертными сильфиду…

Голос раздался неожиданно. Клеманс вздрогнула, обернулась — и, неловко задев локтем коробку, рассыпала мелки на траву.

— И верю, сильфы, верю в вас!..

Она подняла взгляд — и за стволом дуба увидела его. Лорд Фицрой. На мгновение она просто смотрела, словно не вполне уверенная, что это не продолжение её собственных фантазий. А затем воспоминание вспыхнуло — вальс, бал, потерянная шпилька… И она невольно рассмеялась.

— Милорд… — в её голосе прозвучало и удивление, и радость, и лёгкое смущение. — Должна признаться, вы умеете появляться весьма… эффектно.
Она наклонилась, собирая рассыпанные мелки, стараясь скрыть, как легко вспыхнули щёки.
— И если бы я была склонна к безрассудству, — продолжила она, выпрямляясь, — я бы сказала, что рада видеть вас… к счастью, я достаточно благоразумна, чтобы этого не говорить.

Едва заметная улыбка выдала её с головой. Клеманс сделала лёгкий жест рукой в сторону второго кресла:
— Но, возможно, вы сочтёте допустимым составить мне компанию? Иначе я рискую остаться в обществе одного лишь дуба, а он, при всей своей величественности, не слишком разговорчив.
Она снова опустила взгляд к альбому, будто бы возвращаясь к работе, но теперь уже куда менее сосредоточенно.
— Вы часто прогуливаетесь столь… поэтично, милорд? — спросила она чуть погодя. — Или это особая привилегия случайных встреч?

Клеманс провела линию по бумаге, затем — ещё одну, но взгляд её на мгновение скользнул в сторону, как будто проверяя, слушает ли он.
— Должна признаться, — добавила она мягче, — быть узнанной в стихах — весьма опасное удовольствие. После этого начинаешь невольно ожидать продолжения.

Она перевернула лист, будто бы случайно, и, не поднимая головы, быстрыми, почти небрежными штрихами наметила другой рисунок.
Совсем не дуб.
Одних только слов Мерседес, пожалуй, будет недостаточно…
Линии ложились иначе — мягче, живее, требуя куда большего внимания, чем старое дерево с его неподвижной величественностью.

...

Джордж Фицрой, граф Юстон:

Загородный коттедж барона Гросвенора неподалеку от Файв филдс


Его план удался – губы леди дрогнули в прелестной улыбке, а легкий смех серебряным колокольчиком прозвенел в воздухе, как гимн прекрасному весеннему дню.


- В таком случае мне тоже придется проявить благоразумие и не говорить, что искал вас среди гостей, - в тон леди ответил Джордж. - И, конечно же, я совершенно не хотел узнать, есть ли в этом прекрасном саду ваши любимые цветы.


- Какое вопиющее упущение с его стороны, - с улыбкой ответил Джордж, однако остался стоять, прислонившись плечом к древесному стволу. – В таком случае, мне придется взять на себя честь и удовольствие развлекать вас беседой за нас обоих.


- Боюсь, что это особая привилегия прекрасных дам, проявляющих завидное благоразумие, не позволяющее радоваться моему появлению. Приходится радовать сих благоразумных особ хотя бы поэзией.


- В таком случае мне придется основательно заняться стихосложением, дабы мои скромные вирши могли вновь доставить вам удовольствие.

Леди Клеманс продолжила свое занятие, легко касаясь бумаги мелками, и Джордж залюбовался грациозностью ее движений. Однако когда леди протянула руку к коробке, заметил, что пара мелков осталась лежать в густой траве. Не задумываясь, он шагнул ближе к сидящей в кресле леди, опустился на одно колено, поднял упавшие мелки и подал их на раскрытой ладони рисовальщице. А задуматься бы стоило, хотя бы над последствиями своих поступков. Как только леди Клеманс дотронулась до поданных мелков, чтобы забрать их у Джорджа, откуда-то со стороны раздался взволнованный возглас:

- Ах, какая прелесть! Как романтично! Как волшебно!

Высказывание сопровождалось хлопками.

Переведя взгляд туда, откуда слышались неподобающе громкие звуки, Джордж увидел монументальную даму с излишне глубоким для дневного времени декольте, экзальтированно хлопающую в ладоши, глядя прямо на них с леди Клеманс.

- Прошу простить, расчувствовалась! – дама утерла глаза платком, а Джордж заметил, что в их сторону начали поворачиваться и другие гости, привлеченные поведением незнакомки.

Дама быстро засеменила к собравшимся, достаточно громко распространяясь, как она рада, что есть еще на свете настоящие чувства.

Сообразив, наконец, как они с леди Клеманс в данный момент выглядят со стороны, Джордж мысленно выругался, однако не позволил мыслям отразиться на лице и к сидящей рядом с ним девушке повернулся с вежливой улыбкой.

- Миледи, боюсь, что сейчас вам лучше всего опереться на мою руку, чтобы мы вместе подошли к графине Вестморленд. Тогда ситуация в глазах общества будет выглядеть лишь эксцентричной, но простительной и объяснимой пылкими чувствами. Кажется, леди, имени которой я не знаю, неверно истолковала увиденное, и ее стараниями нас сейчас сочтут помолвленными все присутствующие, а к вечеру и весь Лондон. Если мы попытаемся опровергнуть ее утверждения, ситуация перерастет в скандальную, и с каждым пересказом будут выясняться новые подробности того, что именно увидела леди, раз сделала столь далеко идущие выводы.

«И этот скандал ударит по вам гораздо сильнее, нежели по мне», - подумал Джордж, но вслух этого произносить не стал.

- Но вы же не делали мне предложения, - еле слышно шепнула леди Клеманс, заливаясь румянцем.

- Давайте считать, что сделал, - совершенно серьезно произнес Джордж, глядя на девушку и ловя себя на мысли, что леди Клеманс нравится ему больше остальных юных леди и вполне вероятно, что со временем эта симпатия может перерасти в более глубокую привязанность.

...

леди Клеманс Кэмерон:

Клеманс, всё ещё улыбаясь, подняла взгляд на лорда Фицроя, и в этой улыбке было куда больше удовольствия, чем позволял ей признать собственный здравый смысл.
— В таком случае, милорд, — ответила она с лёгкой, почти беззаботной непринуждённостью, — Я тоже не буду говорить, что у меня нет любимых цветов. Мне кажется, — добавила она задумчиво, — что каждый цветок прекрасен сам по себе. Даже самый простой. И выбирать между ними было бы… несправедливо. Они прекрасны — все.
Она снова перевела глаза на рисунок и на какое-то время разговор уступил место тихому, почти уютному молчанию. Когда он опустился на колено, чтобы поднять упавшие мелки, Клеманс не придала этому ни малейшего значения — так естественно и непринуждённо это выглядело. Улыбаясь, она протянула руку, чтобы забрать их, едва коснувшись его ладони…
И в этот самый момент:


Резкий возглас, восторженный и совершенно неуместный.
Клеманс вздрогнула и обернулась — и почти сразу узнала ту самую особу, чьё появление в любом обществе неизменно сопровождалось избыточной громкостью и столь же избыточными впечатлениями.
Леди Клара. Замешательство вспыхнуло мгновенно, но по-настоящему она осознала происходящее лишь тогда, когда заметила взгляды окружающих — любопытные, оживлённые, слишком внимательные.



Слова лорда Фицроя прозвучали негромко, но достаточно ясно, чтобы вернуть её к действительности. И, пожалуй, впервые за весь день Клеманс действительно испугалась. Она не стала возражать.
Лишь короткое, едва заметное колебание — и её ладонь легла на предложенную руку, словно это было самым естественным и единственно возможным решением.

И, как это нередко случается, общество оказалось куда проворнее самих участников событий. Слово «помолвка» прозвучало сначала вполголоса, почти осторожно — как это обычно бывает с новостями, ещё не успевшими окрепнуть. Но уже в следующую минуту оно повторилось громче. И ещё раз. С каждым новым голосом — увереннее. Разница между «предположением» и «утверждением» исчезла с поразительной быстротой.
К тому моменту, когда леди Клеманс и лорд Фицрой подошли к остальным, общество уже не сомневалось. И не задавало вопросов.
Леди Вестморленд поднялась им навстречу. В её взгляде не было ни улыбки, ни упрёка — лишь внимательное, напряжённое ожидание.
— Миледи… — начала Клеманс, но договорить не успела.
Поздравления последовали сразу со всех сторон — непринуждённые, оживлённые, совершенно искренние в своей уверенности. Как будто речь шла о событии, которое давно ожидалось и наконец свершилось. И, что было особенно примечательно, никто не выразил ни малейшего удивления.
Кто-то уже интересовался, когда именно назначат свадьбу. Кто-то с улыбкой намекал на скорое возвращение в Лондон ради более торжественного объявления. Звучали предположения — лёгкие, почти шутливые, но в своей совокупности не оставлявшие ни малейшего сомнения в том, что исход считается решённым.
Клеманс едва успевала следить за сменой голосов, когда леди Вестморленд, до этого хранившая сдержанное молчание, наконец заговорила.
— Разумеется, — произнесла она спокойно, обращаясь к лорду Фицрою, — подобные вопросы надлежит обсудить с графом Вестморленд.
Короткая пауза — и затем, уже с благосклонной улыбкой:
— Однако со своей стороны я нахожу такое развитие событий весьма… благоприятным.

Клеманс опустила взгляд. Ей казалось, что всё происходит слишком быстро — и в то же время слишком неотвратимо.
Ей нравился этот человек. Больше, чем следовало бы признать. И, быть может, именно поэтому мысль о том, что он вовсе не намеревался делать ей предложение — и оказался к этому принуждён обстоятельствами, — вызывала в ней почти болезненное чувство вины.
И вместе с тем — раздражение. На леди Клару, влезшую в происходящее, как слон в посудную лавку. Если бы не её неуместное вмешательство, то может быть как-нибудь потом...
Она не позволила себе закончить эту мысль.

Дорога домой прошла куда тише, чем обычно. Карета с гербом Вестморлендов на дверце мягко покачивалась на поворотах. Клеманс некоторое время молчала, собираясь с духом, а затем всё же повернулась к матери.
— Мама… — начала она и запнулась, подбирая слова, — всё было… не совсем так.
Леди Вестморленд не перебивала. Клеманс сбивчиво, с паузами, попыталась объяснить — о мелках, о леди Кларе, о том, как всё выглядело со стороны и как это было на самом деле.
Когда она закончила, в карете на мгновение воцарилась тишина.
— Скажи мне лучше, — произнесла наконец леди Вестморленд спокойно, — что ты сама чувствуешь к нему.
Клеманс замерла. Щёки её медленно вспыхнули, и она отвела взгляд, будто этот простой вопрос оказался куда сложнее всех предыдущих.
— Он… — начала она едва слышно и остановилась.
Слова не давались.
— Лорд Фицрой… — попробовала она снова, и на этот раз, собравшись, почти шёпотом добавила: — он… нравится.
Ответ был настолько тихим, что едва ли мог бы быть услышан кем-либо ещё. Но его оказалось достаточно.

Леди Вестморленд повернула голову к окну, и выражение её лица Клеманс разглядеть не смогла. И, разумеется, не могла слышать её мыслей. Потому что лёгкая, почти незаметная улыбка, мелькнувшая в этот момент, вряд ли предназначалась для чьих-либо глаз.
«Надо будет срочно написать письмо мужу, ему придётся вернуться в Лондон. — Думала леди Вестморленд, откинувшись на подушки, — Иногда судьба выбирает самые странные способы заявить о себе. В том числе и назначить на роль купидона леди Клару. И, кто бы мог подумать, что с этой ролью она справилась безупречно.»

...

Райан Уортон, б-н Уортон:

Август 1781 года
The Oaks, Суррей

Начался малый сезон, но вместо того, чтобы отправиться в Лондон, я приехал в Суррей на загородный приём, который давала графиня Стерлингтон для соседей и узкого круга знакомых. Я не собирался посещать этот приём, но Риверс бросил мимоходом: «Вам будет интересно», и это означало, что я поеду.

Этот приём ничем не отличался от десятков других, пока... не стал отличаться.
Дом был полон людей, которые говорили много, а знали мало. Я позволил разговорам проходить мимо, как всегда. А потом я увидел его. На руке, более старой, чем предполагал вкус к подобным украшениям. Рубин. Нет, не просто рубин – цвет глубже, тяжелее, насыщеннее; в немодной, старой оправе, которую носят не ради эффекта. На руке рассеянной, седовласой дамы. Слишком небрежно для такой вещи.
Я не подошёл ближе. Только остановился на долю секунды, чтобы убедиться. Это он.
Когда я перевёл взгляд, Риверс уже смотрел на меня. Как будто всё это время не отводил глаз.
Я молчал.
Он усмехнулся:
– Вы даже не спросите?
– Не о чем.
– С каждым разом лжёте всё лучше.
– Вы хуже скрываете, что хотели, чтобы я это нашёл.
Он не объяснял. Что было важнее любых объяснений.
Секунда тишины затянулась. Я посмотрел на него внимательнее, чем раньше.
– Она здесь не случайно.
– Случайности – удел других, – спокойно ответил он. – Не наш.
Он слегка повернул голову, словно слушая музыку в другом конце зала, и добавил уже тише:
– Вопрос только в том, что вы теперь с этим сделаете.
Я выдержал паузу.
– Вы предполагаете действие.
– Я наблюдаю отсутствие его, – поправил он, и только после этого снова посмотрел на меня. – Это тоже выбор.
Я держал лицо.
– И что же вы предлагаете? – спросил я ровно.
Риверс едва заметно усмехнулся:
– Ничего, Уортон. Вы уже смотрите туда, куда нужно.
Он отступил, позволяя разговору стать частью общего движения гостей, но не исчезнуть.
– И вы, разумеется, скажете «ничего».
Я выдержал его взгляд.
– Ничего.
Он кивнул, как будто именно это и ожидал услышать.
– Разумеется.
Мы смотрели на гостей, как если бы тема была исчерпана.
– Скучно, Уортон, – произнёс Оукс почти безразлично. – Тогда хотя бы не делайте это обыденно.
– Вы переходите границы.
– Нет, – спокойно ответил он. – Я проверяю, где они у вас заканчиваются.
Я уже увидел всё, что должен был.


Конец сентября 1781 года
Лондон. Церковь св. Георгия на Ганновер-сквер

Сентябрь был дождливым и холодным, но в утро нашего венчания дождь ещё не успел пролиться. Набухшая серая туча зацепилась за шпиль церкви св. Георгия на Ганновер-сквер, словно ждала неподходящий момент, чтобы излиться. Я отметил это ещё до того, как мы с Хантингдоном, взявшим на себя роль шафера, вошли под свод.
Нас встретили сотни глаз, при этом в церкви оставалось тихо. Не по-настоящему, а так, как бывает перед началом: шёпот, шелест ткани, приглушённые шаги. Люди занимали места, но не позволяли себе говорить в полный голос. Ожидание держало их в рамках лучше любых требований.
Я не смотрел на них. Моё внимание было направлено вперёд – туда, где через четверть часа всё станет окончательным. Я склонил голову, приветствуя родителей и Риверса – уже по праву занимавшего место среди моих родственников. Первая скамья со стороны невесты пустовала. Я не стал оборачиваться.
Я остановился ровно там, где должен был. Привычка к точности давно стала способом удерживать порядок. Руки за спиной, ровное дыхание.
– Если вы сегодня не дрогнете, Уортон, я начну подозревать, что вы уже мертвы, просто забыли об этом сообщить.
Бросил Хантингдон, не оставляя попыток вывести меня из равновесия. Напрасно.
У входа началось движение, я выждал несколько мгновений и только потом обернулся, когда момент перестал быть ожиданием и стал фактом.
Виконт Нортон вёл мисс Дафну к алтарю, сопровождаемые десятью подружками невесты, среди которых были мисс Октавия и мои сёстры. Процессию закрывали близкие родственники со стороны невесты.
Только после этого я посмотрел на неё. Она шла уверенно. Это было первое, что я отметил. Потом были выражение лица, платье, свет и взгляды, которые за ней тянулись. И всё же её ровный, без колебания шаг остался самым важным.
Я задержал взгляд чуть дольше. Не настолько, чтобы это стало предметом разговоров, но достаточным, чтобы убедиться.
Когда она остановилась рядом, всё окончательно изменилось. До этого это было место, ещё допускающее изменение. Теперь – линия.
Я протянул руку, и она вложила свою без колебания. Я не сжал пальцы сразу, почувствовав тепло её руки. Один удар сердца на то, чтобы тепло стало не только там, где она касается, прежде чем закрыть ладонь.
Слова преподобного звучали, как положено, ровно. Я слушал их, но не следовал за каждым. Слова были известны, но не так важны, как обещания, стоявшие за ними. Они всегда звучат проще, чем есть на самом деле.
Когда пришёл черёд, я достал из кармана перстень и на долю мгновения задержал его в пальцах. Знакомый вес, смысл – новый. Я перевёл взгляд на её руку: хрупкая линия запястья, спокойные пальцы. Я коснулся её кожи прежде, чем надел перстень. Формально это было не обязательно, но необходимо мне.
В короткой паузе, показавшейся мне длиннее, рубин поймал слабый луч света. Знание крови и поколений, открывшись на долю мгновения, снова застыло в безупречных гранях. Осознание.
Я говорил ровно, спокойно, без излишнего веса:

– Этим кольцом я беру тебя в жёны,
своим телом я тебя чту,
и всем своим земным имуществом наделяю тебя:
во имя Отца, и Сына, и Святого Духа. Аминь.

Я ни разу не посмотрел в сторону, только на неё.
Перстень скользнул на место без усилия, точно в пору. Баронесса Уортон вдохнула чуть глубже. Я это заметил и не отпустил её руку сразу. Чуть повернув её кисть, чтобы видеть перстень, и, не поднимая взгляда на зал, я коснулся губами костяшек её пальцев. Коротко, со значением, как ставят точку в предложении, которое не требует свидетелей.
Когда я отпустил её руку, баронесса на мгновение опустила взгляд на перстень – не как на украшение, а как на подтверждение. Затем её пальцы медленно сомкнулись, словно она проверяла, что он действительно там.
Я перевёл взгляд. Ничего не изменилось.
Хантингдон посмотрел на меня чуть дольше, чем следовало, и едва заметно усмехнулся.
– Не переживайте, я никому не скажу.
В этом не было необходимости. Те же стены, те же люди, голоса, которые вернутся через мгновение. Но теперь линия «окончательно» уже была проведена.
Я едва заметно наклонил голову – не для других, для неё.


Пять лет спустя.
Уортон Холл. Уэстморленд

Утро начиналось размеренно, словно дом решил не начинать день раньше необходимого. Сквозь окна шёл мягкий свет, и всё внутри казалось чуть более ясным, чем обычно.
Я стоял у окна, глядя на сад.
Снизу донёсся неясный, но уверенный звук. Детский голос. Через мгновение он повторился, ближе и быстрее. Шаги – короткие, неровные, слишком уверенные для их возраста.
Дверь в комнату открылась без стука – с той свободой, которую допускают те, кого ещё не научили ждать.
Чарити вошла первой. Она всегда входила первой куда бы то ни было. Её платье было немного смято, волосы слегка сбились. В руках дочь держала что-то, что она, очевидно, считала важным. Она остановилась на пороге, оценивая пространство так, как делают дети, когда уверены, что оно им принадлежит.
За ней, медленнее и тяжелее, появился Томас. Он держался за няню, но отпускал руку каждый раз, когда считал это уместным. Умение отпускать было новым и ещё испытуемым.
Чарити заметила меня первой.
– Отец, – сказала она со спокойным удовлетворением, с которым сообщают очевидное.
Я немного склонил голову.
Она сделала шаг вперёд, затем ещё один и остановилась там, где решила, что это будет верным. Я отметил это.
Томас последовал за ней. Он не торопился. Никогда не торопился.
Я подошёл ближе.
Чарити подняла руки без просьбы – как факт взаимодействия. Я легко поднял её. Она была моей приятной ношей.
– Вы рано, – сказал я.
– Мы не рано, – ответила она. – Мы вовремя.
Я посмотрел на неё. Это было новое определение времени, приятно не требующее исправления.
Томас остановился рядом, посмотрел на меня снизу вверх, как будто проверял соответствие. Я наклонился и взял его за руку.
Он не сразу ответил на жест. Сначала оценил его, потом принял. Это тоже было его особенностью.
Из коридора раздался голос Дафны:
– Они оба решили, что завтрак должен быть перенесён в библиотеку.
Я поднял взгляд.
Она появилась у двери, как будто всё время была в движении дома, и сразу направилась к нам, чтобы заново закрепить гребень в волосах Чарити. Закончив, Дафна на мгновение коснулась пальцами волос Томаса, мягко поправляя непослушную прядь, прежде чем он успел отстраниться.
Я кивнул.
– Разумно.
Чарити улыбнулась, выдавая, что это с самого начала была её идея.
Мы перешли в библиотеку.
Стол там всегда казался слишком большим для разговоров и очень удобным для молчания. Но сегодня он служил иначе.
Чарити сидела ближе ко мне, чем к остальным, периодически проверяя, вижу ли я её действия, и не столько ела, сколько наблюдала за тем, как устроен стол. Иногда она поправляла салфетку или сдвигала тарелку, копируя движения Дафны.
Томас, напротив, вовсе не смотрел на порядок. Он сосредоточенно изучал хлеб как объект, требующий анализа.
Дафна наблюдала за ними, не вмешиваясь без необходимости.
Сын посмотрел на Дафну, словно проверяя, правильно ли он понял задачу, и только после её едва заметного кивка начал разламывать хлеб.
– Он пытается разломить его так, как будто это задача, – сказала она тихо.
Я посмотрел на склоненную головку Томаса.
– Это и есть задача, – ответил я.
Хлеб был разделён им на части не ради еды, а ради проверки: как он ломается, где сопротивляется, а где уступает. Он смотрел на результат, а не на процесс.
Дафна улыбнулась, лаская сына взглядом.
Чарити наклонилась ближе ко мне и, не спрашивая разрешения, поправила складку на моей манжете. Почти так же, как это однажды делала Дафна, только осторожнее, словно проверяя, может ли так же. Я следил за ней, не убирая руку. Дафна это заметила и улыбнулась краешком губ.
– Отец, – сказала Чарити, – вы сегодня останетесь?
Дафна задержала руку на ручке чашки, уже зная ответ, но позволяя дочери задать вопрос.
Я посмотрел на дочь. Вопрос был простой, но, видимо, имеющий для неё значение.
– Да.
Она приняла это, сдержав улыбку, но её пальцы чуть сильнее сжали салфетку.
Дафна поставила чашку перед Чарити чуть ближе, чем это требовалось, и, не глядя, поправила салфетку Томаса, когда тот её почти смахнул со стола.
Томас протянул мне кусочек хлеба без объяснений.
Я взял его, и в этот момент понял, что никто в этой комнате не требует от мира большего, чем он уже дал. И это было почти идеально.
Дафна коротко пересеклась со мной взглядом. И в этом взгляде не было ни будущего, ни страха его изменения. Только наше настоящее и её тихая уверенность, которая удерживала всё в равновесии.


Десять лет спустя. 1791 год
Уортон Холл. Уэстморленд

В комнате было тише, чем должно было быть. Не потому, что в доме не было людей – их было больше, чем обычно: врачи, слуги, кто-то из родственников. Тишина держалась не отсутствием звука, а тем, что никто не решался её нарушить.
Я остановился у двери, прежде чем войти. Не из сомнения, а чтобы не привнести с собой лишнего движения.
Он лежал слишком спокойно.
Это было неправильно. Дети не лежат так даже во сне. В их покое всегда есть движение, дыхание, едва заметное колебание жизни.
В нём этого не было.
Я подошёл ближе.
Дафна тоже была там. Я не сразу это понял. Не потому, что не видел, а потому, что её присутствие было разумеющимся. Она сидела по другую сторону кровати, неподвижно, словно любое движение могло нарушить то, что ещё оставалось. Её рука лежала рядом с его рукой. Не сжимая. Просто рядом.
Она не смотрела на меня.
Маленькая рука на покрывале, ещё по-детски припухлая. Я знал её лучше, чем думал: как она сжимает пальцы, когда не хочет отпускать, как тянется вперёд, не спрашивая разрешения.
Теперь он не тянулся.
Я коснулся его руки. Холод не был резким. Он просто был.
Позади кто-то начал говорить – тихо, осторожно, выбирая слова, которые ничего не могли изменить. Я не слушал.
Я уже знал.
Не в этот момент. Знание приходит раньше, чем его называют вслух, и остаётся, даже если его отрицают.
Я провёл пальцами по его запястью, там, где раньше бился пульс. И держал пальцы дольше, чем это имело смысл. Проверяя то, что было очевидно.
Ничего.
Я убрал руку.
И только после этого позволил себе вдохнуть глубже. В тот же момент я услышал, как втянула воздух Дафна. Не резко, не с надломом – глубже, чем прежде. Как будто до этого момента не позволяла себе этого.
Я понял, что она знала раньше, чем я вошёл.
Позади замолчали.
Я чувствовал их ожидание... не приказа. Чего-то другого. Того, что обычно следует за словом, за жестом, за действием. Здесь не было действия.
Я обернулся.
Все смотрели на меня так, как смотрят на человека, который должен назвать то, что уже произошло. Закрепить. Сделать окончательным.
Я не стал.
– Оставьте нас, – сказал я ровно.
Как любое другое распоряжение.
Когда дверь закрылась за последним из них, тишина изменилась. Она стала почти невыносимой.
Я остался стоять. Не потому, что не мог сесть, а потому, что не видел в этом смысла.
Всё, что можно было сделать, уже было сделано, и этого оказалось недостаточно, чтобы спасти моего сына. Я посмотрел на него ещё раз и позволил себе мысль, которую обычно не допускал:
Не всё можно предусмотреть.
Я протянул руку и поправил край одеяла. Рука Дафны мягко отодвинула мою, завершая движение – выравнивая край в идеальную линию. Я не двигался, глядя на её пальцы. На то, как они дрогнули – и всё же довели линию до конца. А потом коснулись моих, не удерживая. Не прося. Не задерживаясь.
Я почувствовал, как её дыхание изменилось; стало прерывистым, словно только сейчас в нём появилось право быть услышанным.
Я не решился посмотреть на неё сразу.
А когда посмотрел – она не плакала. В её потемневших от горя глазах была пустота, в которой не за что было удержаться.
Её руки сомкнулись на собственных плечах, словно она пыталась удержать себя в пределах тела. Лицо исказилось, и она зашлась в страшном, беззвучном крике.
Я оказался рядом быстрее, чем смог это осознать. Как будто это движение должно было пройти через всё, что уже произошло, прежде чем стать возможным.
Я обнял её.
Её тело не ответило. Оно осталось неподатливым, чужим – как будто она уже вышла за пределы того, куда можно дотянуться.
Она была не здесь. Недосягаема ни для меня, ни для утешения.
У меня не было слёз.
Слёзы требуют выхода чувству. Моему некуда было выйти.


Пятнадцать лет спустя
Лондон. Вестминстр. 1796 год

Зал в Вестминстерском дворце слишком высок, чтобы в нём могли звучать обычные разговоры. Свет падал сверху, холодный и рассеянный, ложась на тёмное дерево и золото гербов, не освещая, а фиксируя положение вещей. Здесь ничего не происходило вдруг – только то, что уже стало неизбежным.
Я стоял там, где от меня этого ожидали – чуть в стороне от центра, но не за его пределами. Это положение не имело практического значения, но было принято всеми присутствующими как часть порядка.
Их было достаточно много, чтобы придать моменту юридический вес, и довольно мало, чтобы скрыть, что решение принято до их появления.
Слова в Палате всегда начинались как формальность и заканчивались как подтверждение. Я слушал, не следуя за словами. Когда назвали имя, в комнате не изменилось ничего, кроме концентрации внимания.
Маркиз Мальмсбери.
На мгновение слово оказалось тяжелее, чем должно было быть. Не из-за них. Из-за того, что оно должно было однажды прозвучать для другого имени. Это не вызвало ни паузы, ни реакции, которую можно было бы назвать эмоциональной. Только небольшое перераспределение взглядов – словно смысл был наконец найден.
Я склонил голову, не благодаря – принимая.
Чернила на документе появились раньше, чем смысл стал обсуждаемым.
Кто-то рядом высказал мысль о праве, о восстановлении, о линии наследования – слова, которые в этом зале никогда не были о прошлом. Только про оформление настоящего. Я не поправлял их, потому что это было бы ни к чему.
Движение в зале продолжилось, с учётом изменения в системе. Я почувствовал взгляд справа, прежде чем увидел его. Стерлингтон. Как всегда наблюдающий, но не закреплённый ни за одной стороной. Я коротко пересёкся с ним взглядом. Он не улыбнулся, а принял это так же, как и я.
Подпись под документом легла ровно на своё место. Формальности закончились раньше, чем ощущение их значимости.
Я вышел первым не потому, что имел право, а потому, что больше не было необходимости оставаться.

На улице оказалось холоднее, чем я ожидал.
Дафна стояла чуть в стороне от входа – не скрываясь, но и не притягивая лишнего внимания. Она всегда была там, где останавливался я. Теперь даже там, куда я не собирался доходить. Её взгляд задержался на мне дольше обычного, не оценивая результат, а удерживая меня в нём. Чуть позади стояли дети.
Чарити посмотрела на меня дольше обычного. В её взгляде было не удивление, а понимание смещения расстояния между именами.
Честер не скрывал улыбки. Он удержал её так, как это делают в четырнадцать лет: не до конца.
– Ваше сиятельство, – сказал он позже, в карете, как будто проверяя слово.
И посмотрел на меня, ожидая подтверждения.
Клэрити наклонила голову:
– Это значит, что у нас будет больше лошадей?
Дафна не ответила, но угол её взгляда едва заметно сместился. Не улыбка, но и не её отсутствие.
Я коснулся её локтя. Она не отстранилась и позволила себе лёгкое движение губ.
Я перевёл взгляд за окно, где жизнь продолжалась, словно ничего не изменилось.


Двадцать лет спустя. 1801 год
Лондон. Вестминстерский дворец
Заседание Палаты лордов.

Палата лордов заседала в старом зале Вестминстера – в почти церемониальном пространстве, где каждая деталь напоминала не о политике, а о власти, пережившей столетия.
Высокие стены, обшитые тёмным деревом, гасили звук, заставляя слова звучать осторожнее, чем они должны были. Над головами поднимался высокий, сводчатый потолок. Скамьи пэров располагались ярусами по обе стороны центрального прохода: герцоги и маркизы – ближе к трону, графы и виконты – ниже. Не по удобству, а по напоминанию об иерархии.
Красные мантии сливались в одно тяжёлое пятно. Золото вышивки ловило редкий свет из высоких окон, но не делало зал ярче, а только подчёркивало его строгость.
В глубине возвышался трон монарха – пустой, но оттого не менее значительный. Перед ним – кресло лорда-канцлера, сейчас – Уильяма Питта-младшего.
Я занял своё место и ждал.
Клерк раскладывал бумаги на столе перед лордом-канцлером. Рядом лежали аккуратно сложенные свитки с печатями, которые никто не имел права нарушить без разрешения.
Лорд-канцлер поднялся.
Его голос звучал не громко, но его слышали все благодаря сопровождавшей его тишине. И чем дольше он говорил, тем меньше в его словах оставалось политики – и тем больше становилось приговора.
Начались дебаты.
На обсуждение был вынесен законопроект о мерах против политической нестабильности: ограничения собраний, усиление контроля над публичными выступлениями и расширение полномочий властей в предотвращении возможных беспорядков. После речи Питта-мл. слово «порядок» перестало быть описанием состояния. Оно стало аргументом. Формулировки оставались сухими, но смысл их был ясен каждому в зале: государство больше не желало реагировать – оно стремилось предупреждать.
Речь одного пэра сменяла речь другого, как волны, которые не спорят друг с другом, но неизбежно сталкиваются. Здесь не было той резкой, почти уличной энергии Палаты общин – вместо неё была тяжесть формулировок, холодная точность обвинений, выверенные паузы, в которых скрывалась настоящая борьба.
С противоположной стороны зала уже обозначалась линия сопротивления – не столько организованная, сколько принципиальная. Они оспаривали не детали закона, а саму необходимость страха как основу для порядка.
Когда поднялся ещё один из сторонников правительства и уверенно заговорил о необходимости превентивных мер, о том, что Франция показала, к чему приводит слабость государства, о том, что свобода без рамок всегда ищет разрушение, я понял, что должен подняться. Потому что молчание стало невозможным.
Контроль. Порядок. Слова, которые всегда звучат разумно, пока не становятся жизнью. Я понял, что смотрю не на текст закона, а на то, что за ним стоит. И это было не государство. Это была цена.
Я поднялся медленно, без демонстрации. Как человек, который не готовил речь, но считает нужным говорить. Не спорить.
Я почувствовал взгляд справа. Оукс. Он не выглядел как человек, который ждёт реакции. Он выглядел так, словно уже знает её.
Я отвёл взгляд первым. Впервые.
– Я не намерен оспаривать необходимость порядка.
Я сам почувствовал, что эта фраза звучит привычно. Слишком безопасно.
– Но я вынужден спросить, где проходит граница между порядком, который защищает государство, и порядком... который начинает бояться самого государства.
Лёгкое движение в зале. Несколько голов повернулись. Не резко. Здесь не поворачивались резко. Здесь смотрели не на человека, а на позицию, которую он собирается занять в истории.
– Мы говорим о собраниях как о потенциальной угрозе, – я сделал паузу, слушая, как стихают последние пониженные голоса. – Но вся история этой страны построена на собраниях.
Я не смотрел на правительственные скамьи. Не сейчас.
– Закон, – произнёс я, – построенный на страхе, выглядит разумным.
Я почувствовал, как зал окружил меня вниманием.
– И всё же разумность не делает его верным.
Дорсет слегка наклонил голову, понимая, куда это идёт.
Я продолжил:
– Мы говорим о порядке. Но на самом деле – о цене, которую готовы заплатить за иллюзию контроля.
И в этот момент я вспомнил тишину в комнате. Ту, в которой никакой порядок уже не имел значения; где никакое решение ничего не меняло.
Я не позволил памяти развернуться.
– Есть решения, – сказал я тише, – после которых общество становится тише. Но не становится безопаснее.
Я понимал, что больше не звучу как тори. И впервые это не вызвало у меня внутреннего сопротивления. Только усталость.
– Я не могу поддержать этот закон.
Тишина не была удивлённой. Скорее, переоценивающей.
Оукс смотрел прямо. В его взгляде не было игры.
Он не встал.
Никто не встал. Пока.
И в этом молчании Палаты лордов было больше политики, чем в любом голосовании.

Двери закрылись за спиной слишком мягко. Так, как будто ничего не произошло.
Я прошёл несколько шагов по коридору, прежде чем понял, что слышу шаги за спиной.
– Значит, вы всё-таки выбрали сторону, Уортон.
Шаги приблизились ровно, без спешки.
– Нет, – ответил я. – Я перестал делать вид, что она у меня была.
Оукс остановился рядом, но не слишком близко, как всегда, оставляя между нами пространство, в котором раньше было место для игры. Теперь – нет.
– Это было неожиданно, – сказал он.
Я посмотрел на него спокойно.
– Нет, – ответил я. – Это было поздно.
Он слегка наклонил голову.
– Раньше вы всегда были рано, – сказал он.
Я не ответил, потому что в этом он был прав.
– Закон был плохим, – констатировал он наконец.
– Он был логичным, – ответил я.
– Это не одно и то же.
Я посмотрел в конец коридора. Туда, где свет из зала тянулся наружу, как след.
– Когда-то я думал иначе, – сказал я.
Дорсет усмехнулся без победы, без укола. В память о том, что раньше между нами это было игрой.
– Я помню, – сказал он.
Его «я помню» прозвучало тяжелее, чем любая реплика в зале. Я посмотрел на него прямо, не как на оппонента.
– Вы пришли сказать, что я ошибся?
Он задержал взгляд.
– Я пришёл понять, что вы больше не собираетесь делать вид, что не видите цену.
Это попало точно в прошлое. Я медленно выдохнул.
– Я слишком долго платил её за других. И считал это порядком.
Дорсет кивнул без жалости и без торжества.
– Теперь я больше не считаю это обязанностью.
Пауза дала словам простор быть понятыми правильно.
– Это опасная позиция, Мальмсбери.
Я ответил с усталой честностью:
– Я знаю. – И добавил тише: – Вы тоже.
Он не ответил. И в этой паузе не было победителя – только понимание, что мы оба слишком хорошо знаем, как заканчиваются такие решения.
Он кивнул.
– Тогда мы, вероятно, впервые за долгое время согласны, – сказал он.
Я чуть наклонил голову.
– Вероятно.
Мы вышли из Вестминстерского дворца вместе.
Нога в ногу.

________

Маркиз Мальмсбери – один из утраченных дедом титулов (Филипп Уортон, 1-й герцог Уортон 1698 – 1731). Был восстановлен для Райана Томаса Уортона в 1796 году.
Майкл Оукс, маркиз Дорсет (в первом отрывке ещё виконт Риверс, позже граф Стерлингтон, в последнем отрывке (20 лет спустя) маркиз Дорсет).

...

Г.Уилтшир, граф Кавендиш:

Баронету Чедли из Окли
от
Грегори Уилтшир, граф Кавендиш
Кавендиш-Хаус, Мэйфэр, Лондон

Сэр,
Считаю необходимым поставить Вас в известность о том, что между мною и мисс Ярвуд достигнуто взаимное согласие относительно вступления в брак.
Полагаю своим долгом уведомить об этом Вас как лицо, формально стоящее во главе семьи покойного лорда Чедли.
Я намерен в ближайшее время предпринять все надлежащие шаги для официального оформления союза.
В случае, если Вы сочтёте нужным сообщить мне какие-либо обстоятельства, имеющие отношение к положению мисс Ярвуд, буду готов их принять к сведению.
До означенного времени мисс Крессида останется под покровительством графини Бристоль, которая, как Вам очевидно известно, проявляет к обеим сёстрам Ярвуд искреннюю привязанность.

С уважением,
Грегори Уилтшир, граф Кавендиш

Грегори отложил перо и перечитал написанное. Ну что ж, вполне устраивает. Главное, что он донёс до баронета своё намерение. Хотя... возможно, стоило быть несколько вежливее с главой семьи будущей жены, но Грегори до сих пор не оставляло упомянутое графиней намерение баронета отдать руку мисс Ярвуд какому-то лысому викарию в Окли, что напрочь отбивало всякое желание быть с ним вежливым.

После венчания он увезёт молодую жену в Четсфилд. Там будут его матушка, сестра Крессиды, а возможно, и графиня Бристоль не откажется навестить своих бывших подопечных. Так что скучать будущей графине не придётся. Ах, да... совсем забыл!
Грегори снова взял перо и дописал:

P.S.
Вместе с тем, ставлю Вас в известность, что во имя спокойствия и благополучия будущей графини Кавендиш, я так же намерен принять на себя дальнейшее устройство мисс Миллисент Ярвуд, для которой, по совершении указанного брака, отпадёт необходимость в Вашем попечении.
Мисс Миллисент будет находиться при своей сестре, что представляется наиболее естественным и благоразумным решением.

Вот так. Теперь точно всё. Грегори присыпал чернила песком. Он был уверен, что Крессида отнесётся с благосклонностью к его решению не разлучать их с сестрой. При всём таланте Её Милости устраивать выгодные браки, за оставшиеся пару недель Сезона даже графиня Бристоль не сумеет пристроить младшую мисс. Кстати, с ней давно пора поговорить. Если существовало лицо, чьё мнение он находил уместным принять во внимание, то именно она. Не в силу необходимости, но из уважения — редкого, но оттого не менее осознанного.
Он запечатал письмо и позвонил.
— С нарочным. Немедленно.

В лондонской резиденции графини Бристоль Грегори встретили с очевидным радушием, хотя и несколько сдержанным, даже настороженным. Впрочем, он намеревался изменить подобное к себе отношение уже сегодня же. Грегори усмехнулся, ожидая, когда Её милость и её подопечная спустятся.

Склонившись в почтительном поклоне, граф задержал взгляд на девушке чуть дольше, чем того требовал строгий этикет, и повернулся к почтенной матроне.

— Миледи, — произнёс он с лёгкой улыбкой, — я намерен говорить с Вами как с человеком, к мнению которого прислушиваются.
Он на мгновение сделал паузу, словно позволяя ей самой решить, как стоит воспринимать сказанное.
— Я не считаю необходимым утруждать Вас формальностями, к которым прибегают в подобных обстоятельствах, — произнёс он спокойно. — Но полагаю, моё намерение в отношении мисс Ярвуд не является секретом уже ни для кого. — Он полюбовался румянцем, залившим нежную кожу Крессиды. Понадеявшись, что этот жар означает, что не только его одолевают нескромные желания, особенно после приёма в честь помолвки Уортона, Грегори снова повернулся к графине, — И данным визитом я подтверждаю официально, что прошу мисс Ярвуд оказать честь принять мою руку и имя. Однако, я не стал бы обходить вниманием Ваше участие в её судьбе. И, полагаю, Вы не станете удивляться, узнав, что мне было бы крайне приятно услышать от Вас одобрение этим намерениям.

Торжественность момента оказалась слегка смазана восторженными поздравлениями, с которыми младшая мисс Ярвуд кинулась на шею к сестре. Расчувствовавшаяся графиня так же не удержалась от объятий, хоть и постаралась придать им подобающую случаю сдержанность, которая, впрочем, продержалась не дольше нескольких секунд. Лишь на мгновение она обернулась к Грегори, одарив его взглядом, в котором одобрение читалось куда яснее любых слов. Сама же Крессида сперва попыталась сохранить достоинство, но, оказавшись между ними, вскоре рассмеялась — то ли от радости, то ли от невозможности выбраться.
— Милорд… — она взглянула на него, всё ещё улыбаясь. — Полагаю, теперь уже нет смысла отступать.
Всего этого было более чем достаточно, чтобы убедиться: его официальное предложение получило такое же официальное одобрение и согласие.

— И да, — Грегори пожал плечами, словно извиняясь. — Вашего родственника я уже уведомил. Полагаю, миледи, вы возьмёте на себя все необходимые приготовления, приём в честь невесты и прочее. Я же, со своей стороны, не вижу причин откладывать это событие дольше, чем необходимо. Лицензия будет у меня на руках через несколько дней.

Графиня слушала его с выражением довольства на лице, но последние слова всё же заставили её покачать головой.
— Чрезмерная поспешность, милорд, произведёт не самое лучшее впечатление.
— А никто и не говорит о поспешности. — Грегори понял, что его нетерпение это лишь его проблема, и вынужден был признать, что так быстро, как ему бы хотелось, не получится. Мисс Крессиду он бы ещё, возможно и убедил, но графиня Бристоль — слишком твёрдый орешек. — Спешить не нужно… но и затягивать, полагаю, не стоит.

Свадьба состоялась спустя несколько недель. Без излишнего шума, но с соблюдением всех тех формальностей, которые в подобных обстоятельствах считались необходимыми.
К счастью, главные действующие лица равно не стремились придать событию характер зрелища. Те, чьё присутствие было необходимо, присутствовали. Остальные, по всей видимости, и без того не испытывали недостатка в сплетнях. Лондон к тому времени уже начал пустеть, и потому событие это не сопровождалось ни тем шумом, ни тем вниманием, которое неизбежно привлекло бы в разгар сезона. Что, по правде сказать, было скорее преимуществом, нежели недостатком.
Общество приняло известие со спокойствием неизбежности. Что, по мнению Грегори, явилось редким признаком здравого смысла, не столь часто обществу свойственного.

Отъезд из Лондона оказался куда менее торжественным, чем сама свадьба. Карета была подана без лишнего шума, прощание... да, прощание заняло больше времени, чем Грегори предполагал. Но повторив ещё раз приглашение графине и мисс Ярвуд приехать в Четсфилд через несколько недель, они, всё же, тронулись. И уже через несколько минут город начал отступать — сначала неохотно выпуская из переплетения улиц, затем всё быстрее. Пока, наконец, не остался далеко позади.

Путешествие в карете до Дербишира, хоть и было вполне комфортным, всё же оставалось долгим и утомительным. И к концу второго дня Грегори стал уделять больше внимания дороге и несколько раз выглянул в окно, словно ожидая чего-то определённого.
— Мы почти на месте? — спросила Крессида.
— Почти, — ответил он. — Но остаток пути, полагаю, будет куда приятнее.
На одном из поворотов их карету уже ожидал лёгкий фаэтон, присланный навстречу из Четсфилда.
Грегори, едва бросив взгляд в окно, коротко велел остановиться, и, не дожидаясь, пока кучер полностью исполнит приказ, открыл дверцу.
— Дальше поедем гораздо быстрее, — заметил он, протягивая руку и улыбаясь.
Объяснений, впрочем, не потребовалось. И уже через мгновение он, не слишком заботясь о формальностях, почти без усилия пересадил Крессиду в фаэтон, словно подобные перемены в дороге были делом самым обыкновенным. Устроившись рядом, Грегори обнял тонкую талию жены, не скрывая довольной усмешки от повторения ситуации.
— Милорд, — произнесла она с тем самым тоном, который ранее предвещал попытку высвободиться, — вы, кажется, по-прежнему склонны пренебрегать приличиями.
— Что поделать, миледи — Он и не подумал ослабить объятие. — Я неисправим.
— Вынуждена заметить, — добавила она, чуть тише, — что подобное поведение может быть истолковано...
Грегори закрыл ей рот губами, что ни говори, но это оказалось самым надёжным способом прервать её возражения, а целовать Крессиду нравилось ему с каждым разом всё сильнее и сильнее.
— Это будет истолковано самым однозначным образом, — он с трудом перевёл дыхание, — что моё терпение уже на исходе. Так что держитесь крепче, миледи… лучше за меня.
Грегори хлестнул лошадей, и фаэтон ринулся вперёд, вскоре оставив тяжёлую карету далеко позади. Он продолжал обнимать жену, однако на этот раз ни малейшей попытки отстраниться не последовало.
Напротив — Крессида лишь удобнее устроилась, позволяя движению экипажа приблизить её ещё ближе, и, не скрывая улыбки, отвела взгляд, словно именно этого и добивалась. Женщина... его женщина.

До Четсфилда оставалось всего несколько миль.

...

Майкл Оукс, виконт Риверс:

Начало июня

На утро после помолвки брата Фэйт спустилась в гостиную немного раньше часа утренних визитов и пробежала глазами по доставленным в это утро цветам. Она на мгновение остановилась у букета тяжёлых, как красное золото, чайных роз с брызгами гипсофилы и без удивления достала карточку маркиза Хариджа. Ведя кончиком пальца по краю карточки, она уже смотрела на белые пионы с голубой гортензией и ранункулюсами. Нежные, свежие, с зеленью. Она знала, от кого они, до того, как взглянула на карточку.
- Миледи.
Раздалось от двери, и Фэйт обернулась. На неё бесстрастно смотрел Сибблс:
- Виконт Риверс с визитом.
- Пригласи. И предупреди леди Уинчендон или Верити.

Она не ответила согласием сразу. Это было бы скучно. И, разумеется, Фэйт Уортон не принимает решений, не оставив себе пространства для размышлений. Но, оставаясь одна, она думала не о его словах – она вспоминала его шаги, улыбку, то, как он смотрел на неё, и о том, как тогда перестал вести и начал двигаться вместе. И поняла, что уже ответила раньше, и он наверняка это понял, но дал ей время прийти к этому самой.
Он никогда не начинал с очевидного. Ни одного признания, ни одного прямого шага – пока не был уверен, что она услышит не слова, а то, что стоит за ними. Его взгляд находил её в любой комнате, но никогда не задерживался дольше дозволенного. И всё же она точно знала, что он знает, где она, и в нужный момент окажется рядом. Почти случайно. Почти.
Он никогда не требовал – он предлагал. Так, что отказаться значило бы признать, что она увидела больше, чем хотела показать. Фэйт улыбалась – с осторожной кокетливостью, сохраняя дистанцию. И каждый раз чувствовала, как эта дистанция становится... уже не границей, а выбором.
Она помнила вечер, когда он перестал играть в полшага. Не резко, просто его внимание сфокусировалось на ней. И это было ощутимо. Он стал реже говорить и чаще оставлять паузы. И в этих паузах она начала слышать больше, чем в словах. Он ждал ответ на свое предложение.
И она ответила также честно, не устраивая сцену. Никаких свидетелей, никаких жестов, которые можно было бы пересказать. Только они.
И его голос, как всегда, ровный, но без той легкой иронии, за которой он раньше прятал смысл. Он говорил о их будущем не как о возможности, а о решении, которое принял давно, просто ещё не произносил вслух.
В какой-то момент Фэйт поймала себя на том, что слушает не что он говорит, а как. Без сомнений, без колебаний, с точностью, с которой он делал всё. И это было пугающе правильно.
Она пропустила момент, когда он сделал шаг ближе, но не то, что его голос стал низким, лениво-чувственным. Сердце Фэйт замерло и провалилось куда-то вниз. Она понимала, что он собирается ее поцеловать и, слегка робея, ждала этого. Она не могла отвести от него глаз. Привлекательность его выразительного лица вдруг поразила ее, словно она впервые увидела разлет темных бровей, четко очерченные губы и впадинку на чуть синеватом из-за пробивающейся щетины подбородке. Воздух между ними сгустился, как это бывает перед грозой. Виконт склонился к ней и, заглянув в его потемневшие глаза, Фэйт перестала дышать. Он словно забрал у нее весь воздух. Она непроизвольно приоткрыла рот, чтобы вдохнуть полнее. В следующий миг его губы накрыли ее, и все, что она могла сделать, это сжать в руках ткань его камзола, чтобы не упасть. В первый момент она была потрясена, но потом позволила увлечь себя в водоворот новых ощущений. Губы виконта двигались, сминая и лаская ее губы, и это было столь волнующе, сколь пугающе. Ощущения заполняли ее, словно золотые пылинки, пока все внутри не засияло. Пальцы разжались, ладони покорно легли ему на грудь. Она не удержалась и неуверенно ответила на его поцелуй. Он углубил поцелуй, и она снова ответила ему.
Помолвка была объявлена спокойно. Общество приняло ее без удивления - как принимают то, что давно стало очевидным.
Он был безупречен. Внимателен, но не демонстративно. Рядом, но не сковывая. Точен в каждом жесте, в каждом слове. Он не изменился. И именно это убедило её окончательно. Если бы он стал мягче – она бы усомнилась, если бы стал открытее – насторожилась, но он остался собой.
И выбрал её.

Оказывается, все, что говорят о влюбленности, – правда. Воздух становится слаще, солнце – ярче, и кажется, что ступни не касаются земли. Это изумительно! И это пугает. Никогда прежде не испытывая ничего подобного, Фэйт не представляла, что в ней скрываются такие чувства. Было так чудесно быть его выбором. Куда более важно, нежели здравомыслие и благопристойность. Поэтому она легко согласилась с его желанием пожениться меньше, чем через четыре месяца.


Конец июня
Бал у герцогини Норфолк

Сезон подходил к концу. Скоро все разъедутся по своим поместьям, чтобы подвести итоги Большого сезона и устать от скуки провинции перед Малым.
Мелодия аллеманды текла плавно, обволакивая зал. Так же плавно и элегантно джентльмены поднимали и сплетали руки со своими партнёршами в фигурах танца.
Майкл вёл легко – как всегда, блестяще. Он не изменял себе, и всё же стал немного точнее, сознавая, что мисс Фэйт – не та, кого он проводит после танца и забудет. Она станет его женой.
Её рука лежала в его ладони уверенно. Принимая.
Его пальцы удерживали её так, как требовал танец. Уважая.
Он улыбнулся ей – коротко, спокойно. Не для зала. Она ответила такой же улыбкой. Они двигались среди других пар, но не терялись. Их шаг был выверен, паузы – согласованы. Легко. Непринуждённо. Всё выглядело так, как должно: союз, который не вызывает вопросов.
Именно поэтому он сразу почувствовал это. Не взгляд, а ощущение. Как если бы в его идеально выстроенной партии кто-то коснулся фигуры, но не сделал ход.
Он ничем не выдал себя, не замедлил шага, но на следующем повороте поднял взгляд поверх головы мисс Уортон.
Маркиза Данмор стояла среди тех, кто не танцует. Свет касался её лица, но не смягчал ни его, ни её взгляда. Она не пыталась скрыться. Не отвела глаза. Смотрела слишком прямо, без улыбки. В этом взгляде не было упрёка или вызова. Только боль и, что хуже, отсутствие попытки её скрыть.
Он смотрел на неё чуть дольше, чем следовало. Не провоцируя, а чтобы понять, что это не игра.
Смена фигур требовала поворота. Он перевёл взгляд обратно на мисс Уортон. Его рука осталась уверенной, движение – идеальным.
– Вы сегодня особенно молчаливы, – произнесла Фэйт негромко.
Майкл немного наклонил голову.
– Я стараюсь не отвлекаться от того, что имеет значение, – ответил он ровно.
Это прозвучало правильно, и всё же в следующий такт он снова отчётливо почувствовал её взгляд. Ему не было нужды поворачивать голову – он знал, где она стоит. Память работала быстрее разума. Он вспомнил, как танцевал с ней; как она двигалась – иначе, свободнее, как позволяла себе больше. Она не требовала от него объяснений, потому что не нуждалась в них. Её глаза напротив его. И как он всё это оставил.
Не по ошибке, а потому что так было правильно.
Музыка потянулась томно, и он повёл мисс Уортон в поворот чуть ближе, чем требовалось, – не случайно и точно зная, что это не останется незамеченным.
Когда он снова поднял взгляд – маркиза уже отвернулась, и так было правильно. Майкл не задержался на этом – он вернулся к танцу и к женщине, чья рука лежала в его ладони сейчас.
К выбору, который он сделал и не собирался пересматривать.

Аллеманда закончилась. Майкл поцеловал руку мисс Уортон и проводил её к родителям. Он мог остаться рядом, но извинился и пошёл наперерез Кавендишу.
Так получилось, что их квартет распался на единицы, закрепившиеся за четырьмя молодыми леди. Трое из них почти одновременно объявили о помолвке. Совсем недавно такое совпадение им всем показалось бы сомнительным.
Уилтшир коротко пересёкся с ним взглядом и сразу извинился перед графиней Бристоль и её подопечными. Майкл едва заметно указал глазами в сторону игральной комнаты, и Уилтшир ответил лёгким кивком. Дожидаясь, когда друг поравняется с ним, Майкл повернулся к дверям, ведущим в холл и в игральную комнату, и увидел исчезающий за углом подол платья цвета красного вина.
Уилтшир оказался рядом, не торопясь – так, что со стороны это выглядело случайностью.
– Должен признать, – негромко заметил Кавендиш, не глядя на него, – мне это начинает казаться подрывом изнутри. Три помолвки в одном круге – уже больше похоже на стратегию, чем на совпадение. И что-то подсказывает мне, что скоро падёт наш последний бастион.
Майкл усмехнулся краем губ, взглядом скользнув по залу и действительно нигде не обнаружив Хантингдона. Впрочем, как и леди Фебу Кастерз.
– Вы переоцениваете степень нашего единодушия, – ответил он спокойно. – Скорее, мы просто вовремя заметили, что откладывать становится... невыгодно.
Кавендиш коротко хмыкнул:
– Любопытно, что именно вы называете невыгодным.
Майкл уже его не слушал. Красный цвет мелькнул у выхода в сад.
Он остановился на долю секунды. Проверяя.
– Прошу меня извинить, – произнёс он ровно, уже не Кавендишу, а в увеличившееся между ними пространство.
Он изменил направление, не ускоряя шага. Просто выбрал траекторию, которая больше не вела в игральную комнату.
Кавендиш проводил его взглядом, едва заметно приподняв бровь.
– Вот теперь, – тихо сказал он себе, – вечер перестаёт быть томным.

Дверь была приоткрыта.
Майкл приблизился, не замедляя шага, но, выходя, на мгновение задержался, чтобы дать глазам привыкнуть к полумраку.
После духоты зала прохлада показалась особенно приятной. Голоса, музыка и всё, что содержал зал, осталось позади, как не имеющее отношения к происходящему.
Она стояла у каменной балюстрады, не прячась.
Он остановился в нескольких шагах.
– Вы выбрали место, – произнёс он ровно, – где вас легко найти.
Она не обернулась.
– Я не просила, чтобы меня находили, – ответила она так же спокойно.
Он сделал шаг вперёд.
– Нет, – спокойно согласился он. – Но и не сделали ничего, чтобы этого избежать.
Она повернулась.
Он посмотрел на неё внимательно – без спешки, без попытки угадать. Как на факт, который не требует интерпретации. Раньше он оставлял между ними пространство для игры, для отступления, для недосказанности. Сейчас нет.
Он подошёл ближе. Намеренно.
– Вам не следовало смотреть, - сказал он тихо. Не упрёк. Констатация.
Она склонила голову.
– Не следовало или вы предпочли бы, чтобы я не видела?
Он выдержал паузу.
– Это ничего не меняет, – сказал он, слишком ровно.
Она сделала полшага вперёд, сокращая расстояние, которое он уже нарушил.
– Меняет, - так же спокойно ответила она. – Но вы не обязаны это замечать.
Он смотрел на неё дольше, чем позволял себе в зале. Затем протянул руку. Его пальцы медленно коснулись её запястья, без вопроса. Не проверяя – обозначая.
– Я замечаю всегда, – произнёс он тихо.
Его пальцы сомкнулись вокруг её запястья, не удерживая, но и не предлагая отступить.
– Вопрос только в том, – добавил он, – чему я придаю значение.
Это было сказано не для неё. Для себя.
Она не отняла руку. И только после этого он сделал ещё шаг, сокращая расстояние окончательно.
– Тогда скажите, – произнёс он, глядя ей прямо в глаза, – вы вышли, чтобы вас не нашли...
Он испытующе замолчал.
– ...или чтобы это не осталось без ответа?
Вопрос был таким же неуклонным, как его взгляд.
Она не ответила словами. Её взгляд скользнул от его глаз по лицу, задерживаясь на губах, линии подбородка.
Он кивнул, получив подтверждение тому, что и так знал.
– Я сделал выбор, – сказал он ровно. – И не собираюсь его менять.
Не смягчая, не оправдываясь.
– Но это не означает, что всё остальное перестало существовать.
Он видел, как поднимается и опадает её грудь. Слышал, как она пытается удержать сбившееся дыхание.
Он повёл руку выше, к её плечу, давая последнюю возможность остановить. Она не остановила.
Он наклонился точно, как принятое решение. Его губы нашли её без предупреждения, без игры. Не так, как раньше – глубже, требовательнее, без спешки. Без попытки что-то доказать. Её пальцы впились в его плечи, отвечая со скрытой жадностью. Он притянул её к себе, почти резко – так, что их губы столкнулись, выбивая воздух. Новый поцелуй вышел почти жадным. В нём было всё, что слишком долго контролировалось: напряжение, желание, которое он больше не видел смысла сдерживать. Она ответила полно, не скрываясь, путая пальцы в его волосах. И в этом не было ни неожиданности, ни уступки - только согласие, высказанное без слов.
Когда он отстранился, то не искал её взгляда, но всё ещё чувствовал её дыхание на своих губах, как будто поцелуй не закончился.
Он отдавал себе отчёт в том, что делает, и сознательно провёл новую границу.

Конец июля

В июле Лондон не опустел, он просто стал тише. Шум остался на улицах, экипажи по-прежнему катились по мостовой, клубы принимали своих посетителей, парламент ещё не закрыл заседания. Но исчезло главное – леди, а вместе с ними внимание.
Риверс остался, и причина была безупречной: заседания ещё продолжались, и он искал дом для своей будущей семьи. Его присутствие выглядело не только оправданным, но и необходимым. Он появлялся в Палате, говорил, вступал в дебаты, держал линию. Всё было как прежде.
Почти.
Он не изменил распорядок, не отказался от привычек – всё осталось на своих местах, и всё же в его дне появилось то, чего раньше не было. Часть, встроенная так точно, что не нарушала общей структуры.
Дом леди Данмор не принимал гостей. Это было естественно. Её салон замолчал вместе с окончанием сезона, и это делало возможным всё остальное.
Он не появлялся там регулярно: сначала чаще, затем реже. Не создавая ритма, который можно было бы отследить. Никогда в собственном экипаже, никогда к парадному крыльцу. Его имя не называли. Происходящее не должно было становиться фактом.
Он не оставался надолго. Не спешил, но и не позволял времени растягиваться.
Внутри этих встреч больше не было игры. Не потому, что она закончилась, а потому, что перестала быть нужной. Иногда они почти не говорили. В другой раз - наоборот, говорили больше, чем следовало, именно потому, что слова не имели продолжения.
Он уходил так же, как приходил – без следа. Возвращался к своей жизни, в которой всё уже было определено. Имя мисс Уортон звучало всё чаще: в разговорах, в записях, в планах.
Дата свадьбы была назначена. По его настоянию – раньше, чем ожидали. Он не забывал об этом ни на минуту, оставляя происходящее в отведённых ему границах. Это не было ошибкой. Это было отрезком.
Тем не менее Лондон не был слеп.
В клубе начали отмечать, что виконт Риверс бывает не там, где его ожидают. Что его вечера не так пусты, как должны были бы быть. Что дом леди Данмор стал слишком тих. Пока это не было разговором, только наблюдением.
Риверс услышал об этом вскользь от человека, не склонного к сплетням, когда встретился с ним по поводу покупки дома.
- Есть один очень уютный на тихой площади. Вдова съезжает. Но хозяин... щепетилен. Захочет узнать о вас всё.
- Это не проблема, - ответил Майкл, хотя прекрасно понимал: речь идёт не о деньгах, а о репутации.
Он не изменился в лице, не задал лишнего вопроса, но в этот вечер и на следующий – остался дома.
Лондон перестал быть удобным. Значит, линия должна быть завершена.

Он приехал раньше обычного. Слуга провёл его, как прежде, молча. Та же лестница, тот же коридор, та же дверь. В последний раз.
Маркиза стояла лицом к стене, перед гравюрой, изображавшей всадника, словно намеренно выбирая положение, в котором не нужно поворачиваться сразу.
Он остановился на пороге.
- Вы задержались, - произнесла она спокойно.
Он закрыл за собой дверь.
- Я приехал.
Она медленно повернулась. В её взгляде не было вопроса.
Он сделал несколько шагов и остановился на расстоянии, переставшем быть для них привычным.
- Вы уезжаете, - сказала она.
- Послезавтра.
Объяснений не требовалось.
- И всё же вы пришли.
Он посмотрел на неё прямо.
- Я предпочитаю завершать то, что начал.
Она слегка склонила голову.
- Разумеется.
И в этом согласии не было иронии. Только понимание.
Он подошёл ближе и взял её за руку. Она не отняла её.
- Мы не будем это обсуждать, - сказал он ровно.
Она посмотрела на него дольше обычного.
- Нет.
И только после этого приблизилась сама. Он коснулся её лица, не проверяя, а запоминая. Она закрыла глаза, позволяя его пальцам скользить по коже.
Он наклонился. Поцелуй был медленным. В нём не было ни спора, ни попытки удержать. Только ясное принятие того, что уже произошло и того, что будет завершено. Его рука обхватила её затылок, уверенно, но без прежнего давления. Она ответила, не сдерживаясь, но без попытки изменить ход происходящего. Это не было прощанием. Это было завершением.
Виконт отстранился первым, без паузы, которую можно было счесть за сожаление или желание что-то изменить.
Он посмотрел на неё спокойно:
- Этого не было.
Она не отвела глаза.
- Разумеется.
Он кивнул и вышел, не оглядываясь.

Осмотр дома состоялся во второй половине дня.
Дверь открыл пожилой слуга. Внутри пахло воском и холодным камином. Комнаты были светлыми, с высокими окнами, выходящими на аккуратный сад. В одной из гостиных виконт остановился, представив утренний чай, гостей, музыку и леди Фэйт Оукс.
- Дом сдаётся с мебелью? - спросил он.
- Частично, милорд.
Так было даже лучше.
Вернувшись домой, он написал письмо человеку, чьё слово имело вес. Рекомендация. Подтверждение, что он надёжный, достойный человек, и, что важнее всего, подходящий сосед.


Тишина в Уинчендон-Хаусе была не такой, как в Лондоне. Здесь не было той плотности звуков, за которой можно было спрятаться. Мысли звучали яснее.
Фэйт сидела у окна, но не видела сада. Она вспоминала. Не слухи, которые настигли ее даже здесь, не разговоры. Не чужие взгляды на балу в конце сезона.
Его. Таким, каким он был с ней.
Она опустила взгляд на свои слишком спокойные руки и позволила себе задать вопрос, который тогда не показался важным: «Когда именно он принял это решение?» До нее или уже после того... как позволил себе что-то еще? Мысль была острой, неприятной, но она не оттолкнула ее, потому что теперь это имело значение. Не для общества - для нее.
Фэйт медленно выпрямилась.
Он умел ждать. Умел вести. Умел выбирать момент.
Она тоже.
И если раньше она позволила ему задать правила – сейчас она их пересмотрит. Спокойно и точно. Без спешки.
Как он сам её и научил.

Когда экипаж появился на подъездной аллее, она узнала его сразу, но не глазами, а тем внутренним толчком, который невозможно спутать ни с чем другим.
Она не двинулась. Только пальцы всё-таки дрогнули.
Он приехал.
Мысль была почти отчужденной, но под ней слишком много того, чему нельзя давать волю. Она отступила вглубь комнаты и позволила себе закрыть глаза, чтобы собраться.
В приветствии дворецкого не было удивления. Ровные шаги стихли, переступив порог гостиной.
Фэйт обернулась до того, как он успел заговорить.
- Милорд.
Без тепла, но и без холодности.
Он остановился в нескольких шагах.
- Мисс Уортон.
Она видела, как его взгляд охватил ее всю сразу: взгляд, руки, осанку. Она не ждала объяснений, хотя хотела бы их услышать.
- Я не ожидал, что застану вас дома, - произнёс он, выбирая нейтральное.
- Сезон окончен, - ответила она мягко. – Мы все оказались там, где нам следует быть.
Легкий наклон головы и пауза.
Он выдержал взгляд.
- Именно поэтому я приехал.
Фэйт позволила паузе затянуться. Немного медленнее, чем обычно, прошла к креслу, не приглашая его, но и не исключая из пространства.
- Как удачно, - сказала она спокойно. - В таком случае, вы, вероятно, уже успели... уладить все свои дела в Лондоне?
Она не смотрела на него в этот момент, не желая видеть, но понимая, что он все поймет по формулировке.
Он сделал шаг вперед.
- Да.
Ответ был коротким, ясным – без оправданий. Она кивнула, будто услышала то, что ожидала.
- Хорошо, - произнесла она тихо и подняла на него взгляд.
Впервые позволив себе... не упрек, а оценку. Не его слов. Его выбора.
Он выдержал.
- Вы задали этот вопрос не ради ответа, - сказал он очень ровно.
- Разумеется, нет, - так же спокойно ответила она.
Она сделала два шага ближе, чтобы разговор перестал быть формальным.
- Я хотела понять, - добавила она мягче, - насколько хорошо вы понимаете... момент, в котором находитесь.
Он слегка склонил голову.
- Я понимаю его совершенно точно.
- В таком случае, - ее голос стал тише, - нам не придется возвращаться к нему снова.
Это было не прощение – это было условие.
Он смотрел на нее дольше, чем позволял себе обычно.
- Нет, - сказал он спокойно. – Не придётся.
Фэйт отвела взгляд первой, сохраняя лицо, но внутри все было иначе – там не было покоя.
- Вы проделали долгий путь, милорд, - произнесла она почти привычным тоном. – Полагаю, вы останетесь к обеду.
Как будто ничего не произошло.
- Полагаю, да.
Он стёр расстояние между ними и взял её за руку, чуть выше локтя. Фэйт напряженно замерла, но он не отпустил.
Она не подняла глаз. Через одно долгое мгновение она прислонилась лбом к его груди, линия ее плеч сломалась.
И они оба решили оставить это вне слов, но не вне памяти.


Он запомнил это как самое значимое из всего, что произошло с ними до и после.

Приехав в Уинчендон-Хаус, он рассчитывал на разговор, на холод, даже на отказ, но не на это.
Когда её рука напряглась под его пальцами, он уже понял, что всё пошло не так, как он рассчитывал. А когда она не подняла глаз... он впервые за долгое время не стал заполнять паузу. И это было решающим, потому что именно в эту паузу он почувствовал её состояние. Живое, настоящее – не рассчитанное.
Он удержал её не жеста ради – это было решение, принятое быстрее, чем он успел его обдумать.
Она... осталась. А когда её лоб коснулся его груди, он на долю секунды закрыл глаза. Не от нежности, а от понимания, что это значит. Не слабость. Не капитуляция. И уж точно не прощение. Доверие, которое она не собиралась давать - и всё же дала.
Ему.
После всего.
Его рука медленно сдвинулась, фиксируя этот момент, убеждаясь, что он действительно происходит.
Он не позволил себе обнять её, потому что она не простила. Он это знал. Чувствовал в неподвижности её фигуры, в том, как она не поднимала взгляд. В том, как её плечи... не выдержали. И именно это отозвалось в нём сильнее всего.
Не её условие, а этот единственный сбой.
Он всегда ценил в ней способность держать линию даже тогда, когда это стоило усилий. В тот момент он увидел, где эта линия проходит на самом деле, и как легко он может её разрушить.
Мысль была холодной, почти привычной и... чужой.
Потому что в следующий момент пришло тихое осознание, что он не хочет её разрушать. Он принял это понимание без пафоса, без сопротивления. Как факт.
Майкл провёл большим пальцем по ткани её платья. Жест, который со стороны мог показаться ничего не значащим, но не для неё. И не для него.

Он запомнил это не как победу и не как преимущество. Как границу, которую она позволила ему увидеть. И которую он себе больше не позволит перейти.


Ноябрь

Лондон не остановился. Он никогда не останавливался. Кареты продолжали катиться по улицам, лавки открывались в обычный час, газеты выходили, как и прежде. Но в «как прежде» уже не было прежнего содержания. Газеты печатали цифры, имена, формулировки. Поражение под Йорктауном называли обстоятельством, капитуляцию – соглашением. И только между строк чувствовалось то, что нельзя было сказать прямо.
В клубах Вест-Энда разговоры стали короче. Те, кто ещё недавно говорили о войне как о деле решённом, теперь говорили о ней как о деле сложном. Разница для неискушённых была почти незаметной.
Кто-то утверждал, что это всего лишь эпизод. Другие - что Америка никогда не была по-настоящему контролируемой. Третьи предпочитали говорить о Франции. Почти никто не говорил о поражении. Это не было удобным.

В Вестминстере ситуация ощущалась острее. Там иначе выбирали слова.
Палата общин гудела не громче, чем обычно, но по-другому. В голосах появилась необходимость объяснить себе, что произошло. Часть тори требовали продолжения войны, виги – её завершения. О победе уже никто не говорил. Имя Фокса звучало чаще, потому что его прежние слова перестали быть преждевременными. Те, кто ещё недавно называли его опасным, теперь слушали внимательнее - не соглашаясь, но уже не отмахиваясь.

При дворе сохраняли порядок. Порядок – это последнее, что могло быть нарушено. Приёмы проходили по расписанию. Речь шла о погоде, о моде, о последних новостях с континента. Но иногда разговор коротко возвращался к Америке и тогда возникала пауза. Никто не говорил, что империя рушится, но впервые за долгое время возник вопрос, который раньше не допускался.

Город тоже держал форму. По вечерам в окнах зажигался свет, но сейчас он казался тусклее – не потому, что свечей стало меньше, а потому, что изменилось то, что он освещал.
Британия не потеряла себя, но она впервые увидела свои границы. И это знание оказалось тяжелее самого поражения.


*Филипп Джейкоб Оукс вернулся домой под Рождество как герой битвы под Йорктауном.


Апрель 1782 года

Победа колониальных войск под Йорктауном ещё не успела превратиться в историю, но уже перестала быть новостью.
Министерство лорда Норта пало. Кресло премьер-министра занял маркиз Рокингем.
Виги двигались быстрее времени: они не праздновали – они закрепляли, назначали, вписывали исход войны в структуру власти так же аккуратно, как секретарь вписывает имя в патентную грамоту.
Второе рокингемское министерство ознаменовалось уверенным началом переговоров о признании независимости Штатов. Они смело говорили об антикоррупционных мерах против личной власти Георга III и щедро награждали своих сторонников за верную политическую службу.

Палата лордов была полна не шумом, а напряжённым вниманием, которое всегда сопровождает моменты, когда власть не просто обсуждается, а перераспределяется.
Майкл стоял на своём месте, чуть позади отца, на расстоянии, указывающем на неравенство и в то же время на принадлежность. Он не двигался, не оглядывался, но видел всё: лица, жесты, едва заметные наклоны голов, которыми обменивались те, кто понимал, что происходит.
Сегодня не было неожиданностей, но именно поэтому это имело значение.

Филипп Чарльз Оукс, граф Стерлингтон, не принадлежал к числу людей, которые меняют сторону вместе с ветром. Его позиции были известны задолго до того, как они стали удобными. Ещё в те годы, когда говорить о примирении с колониями означало навлекать на себя обвинения в слабости, он уже говорил об этом. Спокойно. Без стремления заставить понять, но с уверенностью, которая не нуждается в одобрении. Он не любил громких слов – он знал цену последствиям.
С младшим сыном его роднила не только кровь, но и военная выправка. В старшем Оуксе она была тише, в младшем – слишком свежей.

Капитан Филипп Джейкоб Оукс в свои двадцать три был слишком молод для тишины, которую носил в себе. Чуть напряжённые плечи; взгляд, в котором оставались море, кровь, огонь и то, что не успело остыть до того, чтобы называться политикой.

Майкл оставался между ними, но позади – не обозначенный в этот момент официально, но присутствующий в каждом движении их линии.

Когда началось чтение, зал изменился.
Слова текли официально, размеренно, почти отрешённо, но смысл их был предельно ясным, чтобы нуждаться в интонации.

На мгновение в палате стало так тихо, что можно было услышать, как кто-то переставляет ногу на каменном полу. Майкл не смотрел на отца - он смотрел на реакцию зала. Виги демонстрировали тщательно дозированное удовлетворение, тори - холодную оценку.
Когда всё было закончено, и титул закреплён словами, печатями и молчаливым согласием зала, он позволил себе короткий взгляд. Отец казался почти равнодушным к происходящему, хоть и стоял теперь выше.

Второе чтение вызвало уже другое напряжение.

Слово «Йорктаун» прозвучало особенно ясно.
В этот момент в палате что-то сдвинулось в ощущении веса войны. Победа колоний была окончательной и теперь она распределялась по людям. Майкл увидел, как брат едва заметно выпрямился. Не от гордости, а от того, что его имя наконец-то стало тем, что можно произнести вслух без оговорок. Барон Лайм - уже не офицер, а часть системы.
Майкл остался на месте ещё на мгновение дольше остальных.
Когда всё закончилось, они вышли вместе. Маркиз Дорсет шёл первым. За ним барон Лайм и граф Стерлингтон.
На ступенях Вестминстера их ждали поздравления, поклоны, рукопожатия.
С сегодняшнего дня они были не просто семьёй – они стали политическим фактом.


Он открыл дверь экипажа прежде, чем это успел сделать слуга. Майкл ступил на мостовую, не дожидаясь привычной последовательности движений.
Что-то было не так. Дверь в дом распахнута, голоса внутри – беспорядочные. Один из слуг вылетел из холла почти бегом, едва не столкнувшись с ним. Он не поклонился, даже не остановился.
Майкл вошёл в дом. Движение в холле не имело структуры. Кто-то отдавал распоряжения, но их словно не слышали, несколько слуг стояли неподвижно, не зная, что делать. На полу – в центре этого беспорядка – лежала Фэйт.
Он остановился не от нерешительности, а от неожиданности.
Её платье сбилось, рука лежала неровно, слишком неподвижно. Лицо было бледным, глаза закрыты.
Он подошёл слишком быстро. Колено коснулось пола, раньше, чем он это понял. Его рука легла на её запястье – резче, чем следовало. Пальцы сжались, как будто он мог при необходимости запустить пульс.
Он нашёл его. Слишком слабый, но есть.
- Когда? - спросил он.
Голос был почти ровным.
- Несколько минут назад, милорд... - сглотнула служанка.
Он не смотрел на неё. Его взгляд был направлен на жену, на линию её губ, на бездвижно замершие ресницы. На прядь у виска, нарушившую порядок. Он протянул руку, и остановился, как будто касание могло сделать хуже.
- Она была одна? – спросил он.
- Нет, милорд... леди распоряжалась... и потом...
Не выдержала.
Он понял это, не нуждаясь в подтверждении. Об этом говорил рисунок их совместной жизни. Ритм. То, как она не замедлялась ни на мгновение.
Он видел и ничего не изменил.
- Врача, - сказал он.
- Уже послали, милорд.
Он кивнул. Его пальцы всё ещё слишком крепко сжимали её запястье. Он это понял и ослабил давление, но не отпустил.
- Фэйт.
Слово вышло тихо. Он наклонился ниже.
- Милорд, нужно перенести её.
Он посмотрел на руки, которые уже тянулись, чтобы поднять её. Слишком много людей. Слишком близко.
- Я сам, - сказал он.
И в этот момент понял, что слова прозвучали слишком резко.
- Милорд?..
Виконт поднял взгляд. Слуги замолчали на долю секунды.
Он поднял Фэйт на руки и двинулся по лестнице, сопровождаемый вереницей слуг. Он не смотрел по сторонам, только вперёд, держа её так бережно, будто это что-то могло изменить.
В спальне он опустил её на постель осторожнее, чем когда-либо. На мгновение задержал руки, как если бы отпустить её требовало усилий. Медленно провёл пальцем по ткани её рукава. Жест почти незаметный, лишённый смысла для любого, кто мог это увидеть. Но не для него.
- Милорд, - голос за спиной.
Он не обернулся.
- Позвольте.
Рука коснулась его плеча – осторожно, но настойчиво. Он не сразу понял, что от него хотят. А когда понял, не отстранился, не отодвинулся. На мгновение он остался на месте, словно не соглашаясь с тем, что не может ничем помочь. Потом сделал шаг назад.
Врач занял его место. Чужие, уверенные руки оправляли на ней платье, проверяли дыхание. Врач отдавал короткие распоряжения. Майкл стоял рядом, не вмешиваясь, но отмечая каждую деталь так же точно, как если бы сам отдавал эти приказы. Он не сказал ни слова, потому что понял, что его вмешательство не изменит исхода.
Слуги двигались быстрее, чем прежде. Один открыл окно, другая принесла воду, дворецкий стоял у двери, ожидая следующего распоряжения. Порядок был восстановлен без него. Он принял и это.
Когда врач выпрямился и коротко кивнул, слуги начали выходить. Майкл вышел последним. Не потому, что его просили, а потому что так было правильно.
Дверь в спальню закрылась.
Он положил руку на ручку двери, но не открыл её.
Тихие голоса внутри были едва различимы.
Он стоял, не двигаясь. И только через несколько мгновений понял, что не дышит. Медленный вдох – неполный, как если бы хотел им поделиться. Пальцы на ручке двери сжались сильнее. Он заметил это и ослабил хватку. Он закрыл глаза на долю секунды, понимая, что может потерять её и ничего с этим не сделать. В короткой темноте возникло не воспоминание – её взгляд и слова, когда она приняла его предложение. «Некоторые вещи, милорд, становятся ясны не с первого взгляда... но от этого они не менее неизбежны».
Рука медленно отпустила ручку. Он отступил на шаг, но остался.

...

мисс Крессида Ярвуд:

Август, 1781. Четсфилд 
Четсфилд Крессиде понравился. С мыслью о расставании с отчим домом, каковым Чедли-Парк перестал быть уже четыре года как, она давно свыклась. Лондон ей хоть и понравился, но был слишком суетным и требовательным, а поместье оказалось по-домашнему уютным, несмотря на огромные размеры. Большой и красивый дом, ухоженный парк, просторы окрестных лугов и лесов - всё казалось ей прекрасным и готовым войти в её открытое для всего нового сердце. Крессида с удовольствием исследовала окрестности нового дома вместе с графом, ежедневно отправляясь с ним на прогулки, в которых наконец-то их не требовалось кому-то сопровождать ради правил приличия. Больше им не запрещалось проводить время наедине, устраивать пикники на двоих на полюбившейся Крессиде излучине реки, исследовать вдвоём парк, в котором оказалось необыкновенно много укромных уголков. Знакомили молодую графиню и с арендаторами и соседями, и вся эта размеренная деревенская жизнь, даже и взбудораженная её неожиданным для местных появлением, дарила Крессиде умиротворение, а то, как складывались отношения с мужем, давало основания считать их брак очень удачным и даже как-то совершенно неприлично счастливым.

Обязанности, возлагаемые на графиню, не стали для Крессиды чем-то совершенно новым и незнакомым. Ещё в пору, когда были живы родители, ей доводилось помогать матери, после же,  как старшей дочери баронета, ей и вовсе пришлось полностью взять на себя все обязанности леди Чедли. Безусловно, дела баронетства и графства заметно разнились и количеством, и масштабом, и ответственностью, но не сутью. К тому же вдовствующая графиня Кавендиш охотно помогала невестке. Если осеннюю ярмарку только что приехавшая молодая графиня не могла успеть взять на себя, хоть и с готовностью влилась в подготовку, то благотворительная зимняя, рождественская, станет её полноценным дебютом. На рождественские же праздники планировалось пригласить гостей, в том числе семью барона Виртона, чтобы у Миллисент была возможность поближе с ними познакомиться.

Барон Виртон сделал предложение Миллисент перед свадьбой старшей сестры, когда её законный опекун, баронет Чедли, прибыл в Лондон. На осторожный вопрос, не торопится ли он с предложением, барон заявил, что опасается не столько поторопиться, сколько опоздать. Свадьбу назначили на следующую осень, тем более что граф Кавендиш взял на себя обязательства по содержанию младшей сестры своей жены, так что баронет Чедли более не настаивал на скорейшем сбытии с рук молодой родственницы. Графиня же Бристоль наоборот, предлагала подождать с помолвкой, рассчитывая на более удачную партию для сестры графини Кавендиш, хотя и барона всё же сочла неплохой партией.
Но как же была рада Крессида, узнав от баронета Чедли великодушном предложении жениха для её сестры! С какой смесью тревоги и надежды спрашивала, в самом ли деле тот не возражает против присутствия в их жизни Миллисент? Тем более, официального предложения от лорда Виртона на тот момент ещё не прозвучало и младшая мисс Ярвуд могла задержаться на неопределённое время. Чему, впрочем, Крессида была бы только рада - лучше так, чем выйти просто за того, кто сделает предложение.
Но какая ирония судьбы в том, как сложились обстоятельства! Отправляясь в Лондон, Крессида думала о том, что могла бы после свадьбы Миллисент жить при ней, а вышло всё совершенно противоположным образом.


Сентябрь, 1781. Четсфилд 
После завтрака Крессида разбирала пришедшую на её имя почту. Несколько писем пришло из Лондона, от тех, с кем довелось завести дружеские отношения. И среди них - ожидаемая весточка от сестры. Молодая графиня Кавендиш нетерпеливо вскрыла его, пробежала глазами, просияла. И, не в силах держать радость при себе, отправилась в кабинет к супругу. В конце концов, он всегда был доволен, когда она выходила за рамки привычной сдержанности, ему и пожинать плоды её повышенного эмоционального состояния.
- Миллисент приезжает через неделю! - с довольной улыбкой объявила она, убедившись, что муж в кабинете один. - И леди Бристоль, конечно, она сопровождает мою сестру и погостит у нас немного.
Кавендиш кивнул, принимая новость, и Крессида, откладывая сжимаемое  до этого момента в руке письмо поверх лежащих на столе бумаг, обошла стол.
- Ах, Грегори, я не могу выразить словами то, как вам благодарна за Миллисент, - она протянула мужу обе руки. - За то, что ей не нужно возвращаться в Окли, и она проведёт этот год под нашим присмотром, и мы сами будем отдавать её замуж, и... - она запнулась, осознав, что уже находится в объятьях графа, вставшего навстречу её порыву. 
- К чему слова, - ухмыльнулся супруг. - Выразите делом, моя дорогая.
- О! Я... - Крессида смущённо порозовела, прикусывая губу. За прошедшее со время свадьбы время она так много краснела, что должна была бы уже привыкнуть, а то и вовсе разучиться это делать, тем более что она была совершенно уверена, что Кавендиш намеренно её на это провоцировал. Но она всё равно продолжала смущаться и краснеть. - Так? - Она улыбнулась и, привстав на цыпочки, легонько коснулась его губ.
- Ммм... Попробуйте ещё, миледи,  - со скептическим видом предложил граф.
Она не выдержала и негромко засмеялась. Высвободила руки и обняла мужа, прижимаясь к нему и устраивая ладони на его спине. И поцеловала его так, как уже точно знала, что ему понравится. Она была очень-очень благодарна и очень сильно хотела выразить эту благодарность и свою благосклонность. Ей нечасто доводилось проявлять инициативу, по правде говоря, она просто не успевала это делать первой. Но сейчас была и возможность, и повод.

К приезду Миллисент в Четсфилд приехала и их с Крессидой служанка. Миссис Кроули служила горничной ещё их матери, а после жила с девушками в их коттедже в качестве единственной служанки. С собой она привезла оставленные ими дома памятные вещи,  новости из Окли, и намерение в будущем последовать за Миллисент в её новый дом, а пока, как она выражалась, "присмотреть за девочками здесь, и, даст Бог, успеть понянчить младенчика мисс Крессиды". Вопрос со младенцем был остро-актуальным. Осторожные расспросы вдовствующей графини Кавендиш о матери Крессиды показали, как мало та знала о животрепещущих вопросах своей наследственности, поскольку детей в подобные вещи не посвещали, а после стало не до трого. Миссис Кроули же смогла приоткрыть завесу тайны, почему у баронета Чедли было всего лишь две дочери с разницей в шесть лет. И Крессида начала бояться, что и её постигнет та же участь - сложности с зачатием, неудачные беременности, недоношенные дети, тяжёлые роды. Что, если она не сможет выполнить свой долг и подарить графу наследника? Никакая из когда-либо лежащих на ней обязанностей не пугала её так сильно, как вероятность невозможности этой.
Тем не менее, в мае 1782 на свет появился Майкл Бенедикт Уилтшир, виконт Блэкмор.
Потом появятся и другие дети, две девочки и ещё один мальчик, будут и неслучившиеся -  когда не соблюдался запрет доктора выдерживать два-три года между беременностями, и будет ещё много разных и печалей, и радостей, но главное - что всё это у них будет.

...