Уважаемая Небесная канцелярия, хочу напомнить, что моя первая заброска в прошлое пришлась на конец декабря 1958 года. Свой первый отчет я закончила на том что, так и не узнав в Готхобе — главном поселке Гренландии — о теплоходе Ханс Хетдофт, я попросила куратора перенести нас в Копенгаген, откуда была вынуждена в спешном порядке вернуться в ХХI век в связи с семейными обстоятельствами.
Во второй раз я решила вернуться в прошлое в начало января 1959 года. Для большей ясности дальнейшего повествования хочу сказать, что после Второй мировой войны статус Гренландии сменился: из колонии она превратилась в равноправную часть датского государства с двумя представителями в фолькетинге — датском однопалатном парламенте. Именно там и решалась судьба «Ханса Хетдофта».
В Копенгагене мы поселились в округе Вестербро, расположенном на острове Зеландия. Это потом Вестербро станет неблагополучным районом с толпами наркоманов и тротуарами, усеянными шприцами. А в конце 50-х годов здесь еще вполне приемлемо. В заброшенном из-за упадка индустриализации промышленном здании, преобразованном в жилые помещения, мы сняли квартиру в стиле «лофт» с видом на канал. Большое пространство, открытая планировка, кирпичные стены, высокие потолки и огромные окна без штор — все это черты лофта.
После мелодичного итальянского датский язык оказался катастрофой. Только благодаря помощи Калиеля я смогла общаться с нужными для моего расследования людьми. А поначалу мое нетренированное ухо не улавливало согласных из-за чересчур мягкого произношения, и я всякий раз дергалась, когда слышала гласные звуки. Семантическое недоразумение в разговоре с господином Кранкелем, назвавшим меня «сиске» и нечаянно задевшим это место, когда мы ехали в такси в ресторан, стоило мне седых волос, сорванной встречи и напрасно потерянного времени.
— Сиске — это чижик по-русски, — объяснил Калиель, вернувшись в квартиру в Вестербро. — Ты так мило щебетала… — он стал снимать униформу водителя такси, — что Кранкель ничего не понял. Но ты не расстраивайся, — утешил меня ангел, — среди живущих здесь эмигрантов, бытует шутка: если взять норвежца, хорошенько его напоить, положить ему в рот горячую картофелину, и при этом он должен курить сигару и одновременно разговаривать на своем языке — вот это и будет датский язык.
— Ну как он, в порядке? — Несмотря на то что первый блин на поприще Маты Хари оказался комом, меня больше волновало здоровье пожилого господина.
— В полном. Завтра утром ничего не вспомнит и как ни в чем не бывало пойдет на службу, — Калиель расстегнул пояс брюк, — а тебе стоит осмотрительнее подходить к выбору одежды... — критическим взглядом он прошелся по моему платью. — Слишком фривольно. В следующий раз либо одевайся скромнее, либо выбирай молодых джентльменов с крепким здоровьем и железной выдержкой.
— Спасибо, куратор, я учту! — возмущенно цокая шпильками по цементному полу, я пошла переодеваться.
— Как насчет ужина?
— Калиель! Ходить надо, ходить! Ногами топ-топ, чтоб я слышала! — внезапное появление ангела застало меня врасплох. — По твоей милости я стану заикой, и тогда вообще никто не поймет, что я пытаюсь сказать!
— Это что такое? — грозно сдвинув брови, куратор указал на предмет из натуральной кожи.
Прятать было поздно, и пришлось признаться, что я прихватила с собой портфель Кранкеля, когда тому стало нехорошо.
— В карманах у него оказалось пусто, но не мог же он с пустыми руками явиться на встречу. — Я сидела по-турецки на кровати среди вороха старых и свежих номеров ежедневной газеты «Политикен» и держала в руках бумажку с напечатанным текстом.
— К утру собственность должна вернуться к хозяину. Удачи в изысканиях. — Калиель оставил меня наедине с трофеями.
Сначала я переписала то, что было напечатано на листке:
Ауго Линге, коренной житель Гренландии, представитель в фолькетинге. Противник строительства судна «Ханс Хедтофт», как пассажирского. Причины:
*вред для эскимосской самобытности от развязных янки с их сомнительной цивилизацией и прогрессом;
*эскимосы не станут пользоваться морским транспортом — нет необходимости посещать Европу;
*опасность пассажирских перевозок вдали от зон контроля морского патруля;
*огромный риск плавания в ледовых условиях в период полярной ночи.
А. Линге. Уникальные архивные материалы. Необходимость доставки самолетом из Готхоба в Копенгаген на хранение в королевскую сокровищницу.
«Отмахнулись от вас в парламенте, уважаемый Линге, — пришла я к выводу, перелопатив номера «Политикен». — Авиаперевозки дороги, арендовать суда не выгодно, и теплоход в итоге построили, на безопасность наплевали. А все деньги, деньги, деньги… Ох уж эти капиталисты».
Просматривая прессу, нашла заметку об американской военно-морской базе «Туле», оснащенной ядерным оружием и расположенной на самом северном побережье Гренландии. Сей факт вызвал у меня большой интерес: у немцев существовал тайный нацистский орден, в состав которого входило мистико-оккультное общество с названием, идентичным названию военной базы янки. И нацисты, во время войны обосновавшись в Гренландии, испытывали во льдах изобретение своих ученых — аппараты с вертикальным взлетом дисковидной формы.
«Может, все это неспроста — совпадение названий, послевоенный интерес американцев к немецким техническим разработкам, уникальные документы Ауго Линго… может, теплоход не сам утонул, а ему помогли… — я еле ворочала извилинами, освобождая кровать от газет. — Как бы не проспать отплытие «Ханса Хедтофта» в Готхоб…»
Я все же проспала. И не столько из-за того, что засиделась до самого рассвета, сортируя в голове информацию из настоящего и будущего, сколько из-за странного сновидения. Поначалу это был обычный сон, навеянный ночными поисками в интернете: серебристые дисколеты немцев, которые американские моряки пытались поймать сетями и напевали «Янки дудл», а гренландские шаманы жгли костры, бормотали «янки гоу хоум» и вызывали духов своих предков.
Затем сон плавно перетек в сновидение, и я
оказалась сидящей на тюленьих шкурах в чуме эскимосского сенситива. Шаман сидел напротив и попыхивал трубкой. Между нами в небольшом углублении тлели угольки, и табачный дымок, смешиваясь с дымом затухающего костра, вызывал причудливые картины. Я будто видела все со стороны и, в тоже время, участвовала в событиях, переживая душераздирающие эмоции: меня захлестнуло горе и отчаяние, и, обернувшись кошкой, я рвала когтями мужскую грудь, впивалась клыками и выла «Мое место! Это мое место!». Крики перешли в жалобное охрипшее мяуканье, и с растерзанным, разбитым сердцем я бежала по горной долине, заросшей высокой травой. Я знала, что плато скоро закончится обрывом, и острые камни внизу принесут спасительное забвение. Высоко надо мной в восходящих потоках теплого воздуха
Острым кошачьим зрением я видела широкий размах крыльев. «Аквила. Беркут, — отстранено подумала, — в апреле у них брачные игры, а этот одинок». Издав тонкий мелодичный посвист, орел сложил крылья и устремился вниз. Настигнув добычу, он вонзил в нее острые когти и одним взмахом оторвался от земли, унося кошку в свое гнездо на вершине скалы. Я не испытывала ни боли, ни страха. Боль в пробитой шкуре была ничто по сравнению с горем. Но там, наверху, оно отступило, ушло, словно не место ему было в выстланном мягкими перьями гнезде, под сильными орлиными крыльями, оберегавшими покой. Кошка зализывала пораненную спину, смотрела в голубые, как небо Испании глаза, и сердечные раны затягивались, не оставляя шрамов…
Я проснулась сбитая с толку, посмотрела на часы и пулей выскочила из кровати.
— Калиель! Мы проспали! Цигель-цигель айлюлю, теплоход «Николай Светлов» давно ту-ту! — вопила я на всю нашу немаленькую квартиру, поспешно одеваясь.
Позаимствованный трофей с газетами исчез, ангел пил кофе, приготовив кружку и для меня:
— Если поторопишься, успеем застать его в порту.
Когда мы появились на пристани, «Ханс Хедтофт», отдав швартовы, отправился в свой первый и последний рейс Копенгаген — Готхоб — Копенгаген.
Но сегодня было седьмое января 1959 года, и до Гренландии теплоход доберется без драматических событий. Он затонет через три недели на обратном пути. А пока у меня достаточно времени.
— Калиель, где сейчас находится Ауго Линг?
— Здесь, в Копенгагене.
— Тогда перенеси нас, пожалуйста, в его дом в Готхобе. Хочу там кое-что проверить.
На удивление, ангел не упрекнул меня за желание без спроса проникнуть на чужую территорию, как было с портфелем Кранкеля. Мы вернулись в квартиру, я теплее оделась и не успела моргнуть глазом, как оказалась доме Линга.
— Надеюсь, ты не станешь проверять карманы его одежды?
— Нет, Калиель, то, что меня интересует, в карманах не спрячешь.
В одной из комнат я нашла тринадцать металлических ящиков, которые политик, историк и писатель Ауго Линг приготовил для перевозки в Копенгаген, чтоб передать в королевскую сокровищницу. Изучая содержимое ящиков, я обнаружила в них бесценные свидетельства, связанные с открытием Гренландии в десятом веке норвежским викингом Эйриком Торвальдсоном по прозвищу Эйрик Рыжий, и записи датского пастора Ханса Эгеде, датируемые началом восемнадцатого века. Закончив со старинными документами, я все разложила по местам и, осматриваясь, наткнулась на более свежие. Они лежали на писательском столе. По мере их прочтения я не смогла сдержать возгласа удивления:
— Калиель, ты не поверишь! Немецкий историк Отто Ран, по преданию нашедший Чашу Грааля, искал в Гренландии следы «крылатых людей» — валькирий и нашел! Да такие, что, доставив свои находки в Германию, сначала угодил в концентрационный лагерь Дахау, после чего был вынужден подать в отставку, а потом вроде застрелился.
— Почему? — поинтересовался ангел.
— Отто Ран считал, что Эйрик Рыжий высадился в Гренландии, чтоб пообщаться с богами. И сам Отто был уверен, что бессмертные боги до сих пор запросто бродят по безлюдному острову — двадцать тысяч каких-то эскимосов для нациста не в счет. Разыскивая доказательства, Ран отколол пласт скалы и обнаружил под ним хорошо сохранившийся отпечаток: череп, строение конечностей, ребер, позвоночника — все указывало на то, что Древнюю Гренландию населяли крылатые люди. Вот оно, величие нордической расы! В Германии находку тщательно изучили и смутились: отпечаток черепа принадлежал негру… Да уж, неувязочка вышла с величием… Да ты сам посмотри… —
— Результаты экспедиции Рана хранились в глубочайшей тайне. Так решило руководство Третьего рейха. И это решение почему-то нашло понимание у глав держав-победительниц. Непонятно… Эх, жаль, что нельзя подменить оригиналы копиями — такие сокровища утонут.
— А людей тебе, значит, не жалко?
— Калиель, я могу и обидеться.
— Не стоит. Я все понимаю. Домой не хочешь вернуться?
— Хочу. И кушать хочу. В Дании такой вкусный бекон!
— А пасхальный кулич?
— А причем здесь он? — удивилась я.
— Святое Воскресение…
— Когда?!
— Завтра, — улыбнулся ангел.
— И ты молчал?! Да я же!.. Да мне же!.. — я продолжала возмущаться, уже находясь в киевской квартире.