Клуб пенсионерок-любительниц [АРХИВ 1]

– Скажи, что мне делать, Йен. – Ее губы шевельнулись под его пальцами, заставляя каждый нерв его тела мычать от страсти. – Выбрать Уолфорда? Блэра? Монтроуза? Выбираешь ты.
Йен думал о каждом из мужчин, которых она называла, и вновь ему слышались ее тихие стоны наслаждения. Теперь эта страсть предназначалась какому то другому мужчине, но не ему.
«О, пожалуйста, о да, о, ласкай меня...»
Словно дуб от удара молнии, тело Йена раскололось на огненные щепки. Он схватил ее за плечи, сминая пальцами шелк этих нелепых пышных рукавов, и она откинулась назад, ударившись о стоявший позади нее стол. Йен, склонив голову, поцелуем прекратил всякие упоминании о каких либо других мужчинах.
Она слабо ахнула. Диадема и веер со стуком упали на каменный пол, а ее руки, затянутые в перчатки, коснулись его лица. Губы сразу же раскрылись, уступая его требовательному поцелую, и, проникая ей в рот, он чувствовал, что его сжигает желание.
Он говорил себе, что надо остановиться, но не мог этого сделать.
Он отпустил ее плечи и, просунув руки между их телами, приподнял ладонями ее груди. Они были само совершенство. Ему хотелось ласкать, целовать их, провести языком по ее теплой, гладкой, как шелк, коже. Он слышал, как рвется ее одежда, но не мог остановиться.
В сиянии утреннего солнца он увидел, что скрывалось под разорванной тканью, верхнюю часть ее грудей – соблазнительные формы и краешек ее соска. Он обвел его языком, увлажняя кожу и разорванную ткань. Лючия выгнулась, шепча его имя, и обняла его за шею.
Он услышал звук разбившихся горшков и понял, что, движением руки столкнув их на пол, уничтожил знаменитые орхидеи Тремора. Ухватившись за юбки Лючии, Йен лихорадочно откидывал к верху все эти шелка и муслины стремясь добраться до нежного, мягкого тела женщины. Затолкав юбки между их телами, он возился с крючками на панталонах Лючии. Расстегнув их, он спустил панталоны до ее бедер и, нащупав ягодицы, подхватил ее и положил на стол. Так он добрался до самой сладостной части ее тела.
Как и тогда, в карете, его пальцы скользили по разгоряченной податливой плоти. Он ласкал ее, и тело Лючии дергалось от неловкости отчаянного желания и неопытности. Она прижималась к нему, тяжело дыша ему в шею. Йен проникал все дальше в ее глубину, и она, вскрикивая, непроизвольно крутила бедрами. Он испытывал наслаждение, касаясь девственной упругости ее тела, и хотел сказать, что все хорошо, что он не причинит ей боли, что он остановится. Но это было бы ложью, и он не мог этого сказать. Потому что, помилуй его Боже, у него не было сил остановиться.
Он просунул руку между ее бедрами и снял с нее панталоны, стянув их через шелковые туфельки на ногах, отбросил в сторону кружевное батистовое белье, выпрямился и расстегнул брюки. Снова подхватив под ягодицы, он притянул ее к себе так, что оказался между ее бедер.
Сначала он дотронулся до нее кончиком пениса, a затем проскользнул между ее упругих влажных складок. Йен все глубже входил в нее, пока не коснулся девственной плевы. От этого прикосновения все первобытные желания, с которыми он так отчаянно боролся, всколыхнулись в нем, торжествуя победу, и все, о чем он мог думать, было обладание. Полное, безраздельное обладание. Он откинулся назад, затем одним движением вошел в нее.
Лючия, задыхаясь, хватала ртом воздух. Он знал, что причиняет ей боль, и его неприятно поразило, что он может испытывать такое острое наслаждение, делая ей больно. Но никакие силы не могли остановить его.
Он покрывал поцелуями ее лицо, волосы, шею, все, до чего мог дотянуться. Он слышал свой голос, произносивший какие то несвязные слова, желая успокоить ее, несмотря даже на то, что эти слова только разжигали его самого.
«Прекрасная Лючия, такая нежная... Лючия... о Боже, как хорошо... мечтал об этом... о тебе... так... долго...»
Ее дыхание прерывали короткие тихие рыдания, и он старался сдержать себя, немного выждать, чтобы дать ей время привыкнуть к его вторжению в ее тело, но это оказалось невозможным. Он крепко обхватил ее бедра и вошел в нее еще раз. Затем еще, а потом снова и снова.
И с каждым разом он чувствовал, как нарастает его возбуждение, жаркое, терпкое, приближаясь к своей вершине. Наконец его подхватил поток наслаждения, такого неистового, что он едва устоял на ногах.
Он зарылся лицом в пушистые волосы, тяжело дыша и обнимая ее. Она, все еще прижавшись к его шее, обнимала его.
– С тобой все в порядке? – шепотом спросил он.
– Я... – Ее голос прозвучал приглушенно.
Она покачала головой.
– Я не знаю.
В нем пробудилось раскаяние и смутное сознание вины. Он выдернул из под Лючии руки и освободил свой пенис.
– О! – сказала она с некоторым удивлением, как будто до этой минуты так до конца и не понимала, что произошло.
Лючия подняла голову и посмотрела ему в лицо, затем ее губы скривились, и она сразу же опустила глаза. Он не знал, что она увидела на его лице, и не хотел знать. Он отвернулся, оправил рубашку и застегнул брюки, потом взглянул на пол и увидел ее панталоны. Подобрав их с пола, он встал перед ней на колени. Он натянул батистовые панталоны через ноги в розовых туфельках и начал надевать их на ее бедра.
Дотянув их до ее колен, он остановился. Ее юбки упали и прикрыли колени, и он не мог видеть темные завитки волос там, где соединялись ее бедра, но мог представить, как это выглядело. В нем снова шевельнулось желание, и он вскочил на ноги.
– Пожалуйста, приподними бедра, – сказал он.
Она уперлась ладонями о стол и выполнила его просьбу, давая ему возможность натянуть панталоны до самой талии. Его руки путались в волнах розового и белого батиста, и он не видел, что они делают, но он одел и раздел за свою жизнь достаточно женщин, чтобы нащупать маленькие крючочки и застегнуть их.
Одевая ее, он старался ни о чем не думать. Он опустил и разгладил ее юбки, прикрепил на талии розовый с золотом пояс, вынул из волос помятый розовый бутон, оттягивая время возвращения к реальности этими мелкими знаками внимания, этими пародиями на джентльменскую заботу.
Он заметил, что лиф платья, как и корсет под ним, был разорван. Это сделал он. Порвал ее платье и что то еще.
Йен испытывал стыд, глядя на ее погубленное платы и опущенную голову. Он протянул руку, чтобы соединить кое где разорванные края, спрятать от себя то, что он сделал, но этого не спрячешь. Некоторые вещи невозможно скрыть. И нельзя исправить. Его рука застыла над ее шелковым платьем и батистовым бельем, он себя возненавидел. Он открыл было рот, собираясь что то сказать. Извиниться, хотя он ни о чем не сожалел. Сказать, что больше и такого не будет, хотя он знал, что если подвернется случай, это произойдет. Обещать ей, что все будет хорошо, это нереально. И он ничего не сказал.
Она подняла голову и смотрела на него. Ее глаза казались огромными, теплыми и карими, как глаза лани, и он не понял, что увидел в их глубине – страх или осуждение. Возможно, то и другое. Если это так, он заслуживал этого, ибо, несмотря на ее эксперименты с поцелуями, она оставалась девственницей. Он же не мог сослаться на неопытность. Он прекрасно все понимал, знал, что может случиться и что это будет значить. Она же, даже со всеми своими опрометчивыми поступками в прошлом, ничего не знала. Никто по настоящему не понимал, что такое невинность, пока не терял ее.