Душа Пустыни

Лаура Эдельхардт:

xxx: Типа каждый шаг фотаеца и публикуется?
yyy: ПубликуеЦа! Сударь, извольте придерживаться стиля!
yyy: Придерживаца, конечно...
xxx: Прошу прощения, конешна!!!
yyy: Конешна! Конешна!

Я начинаю привыкать к ночам в пустыне среди песков и древних руин. Мне тоже любопытно, не так, как Теодору, но структура камня весьма любопытна. В некоторых угадывалась та же, что и в Храме, из которого пришлось уходить дворами. И я все еще думаю - почему в Храме возник Разлом, тогда во мне было слишком мало энергии Хаоса, чтобы его просто так открыть. Нестабильность мира, скорее всего. А род Эхнатон сохранил свою магию песка, похоже. Это будет действительно интересно.
Отличный настрой, господин комиссар. С верблюдом, который получил имя Идефикс - забавно звучит - мы почти подружились, он даже не жевал волосы, предпочитая колючки. Раз первая пирамида - Райшшан, значит, Вода. Вода мне нужна, это и последние связки в круге исцеления, завязанные на рунах Соулу и Лагуз, и реки, и Лед как полноценный Элемент, а не осколки в виде кристаллов в воздухе. Даже на обычные рунные круги окружающие реагировали с удивлением, и не только народ пустыни хмм... Или это я настолько привыкла к магии на Темном материке и рядом с Разломами.
- Так, давай сюда плащ Стренджа, будет добавлять обогрев, - ткань цвета марсала ложится в ладонь слабым уколом узнавания. Мой первый столь интересный артефакт.
- А тебе самой не холодно?
- Пфффф, - руны Высшего Ритуала на коже светятся легким кармином. - Нет. На Темном материке тоже бывает прохладно, особенно рядом с аномалиями. Вот, держи. Они реагируют на температуру тела - при нагревании - активируются руны охлаждения, и наоборот.
- Ты точно джинн!
- Ээээээ, а он выполняет желания бесплатно? Нет? Ладно, тогда я немного джинн, - в бирюзе с накидкой так точно. И с флиссой. Почему-то тогда меня выбрали именно южные клинки. Очередной вопрос.

Ооооо, а я все жду, когда ты спросишь, emirr'e'saqir*. Я ощущаю магию вокруг себя, и прятаться за палатками от меня... Забавно. Но вот Ядро... Оно есть, точнее, сосредоточие маны, что может развиться в полноценный Источник. Но что-то ему мешает, и оно дышит словно рывками. Может, магический стазис глушит любую магию вообще? Мою - нет, но... У меня-то Исток.
- К магу надлежит обращаться "мастер", shen'o'sabbah**, - собираю линии маны в основу с руной Халагаз по центру. Здесь не только ветер, не только снег. Элемент отвечает узнаванием, радостью, предвкушением, океанические течения резко ускоряются. - Но меня раздражает дворцовая ерунда, поэтому зови по имени.
Круги на Огне работают не на полную силу, но согреть способны. Стабилизация... Зарождающееся Ядро особенно уязвимо перед перепадами магического фона, тут любому будет... неуютно, кроме меня как воплощенной энергии. Ориффэ молчала, а призывать Сэтту пока нет смысла - разве что после Нэхид и Азэрри.

Слушаю слова архивариуса, Мины, и вспоминаю про зелья. У меня их три рунные цепочки. Если мы разделимся, и меня не будет рядом, зелья дадут шанс выжить. Хммм... Этим "карандашом" действительно удобно писать. А вот руны рисовать - нет. Пусть он создан магией, но не проводит ее. И это на самом деле отлично - все, что требует нейтральной маны, писать им будет намного безопаснее.
- Мина, и нет, не нужно "мастера", мы друг друга первый день знаем, что ли. Пусть запас зелий будет у тебя. Если кто-то получит ранение или укус... мало ли тут водится, те же скорпионы, они вам помогут. Те, что с рунными надписями - алхимические, остальные - нейтральные, на кругах исцеления.
Идефиксу больше нравится тропинка ближе к горной гряде, и я касаюсь кончиками пальцев скал. Они уже не спали, хотя стазис оставался. Ворочались, как Плотва в рунном камушке. Южный материк ждал. И пирамида Райшшана во льдах тоже. Этот лед... в нем чувствовалось что-то родное и отстраненное одновременно. Интересно будет разгадать эту загадку.
---
*юный эмир (принц)
** - песок утренней зари, первые песчинки, что поднимаются к Хоррашаду

...

Остин Дессен:

Остин поднял голову от записей, просьба застала его врасплох. Он посмотрел на Мину, потом на карандаш.
– Этот? – Он покрутил его между пальцами. – Нет.
Мина смущённо опустила взгляд.
– Не потому что жалко, – тут же добавил Остин, – а потому что он пока существует в единственном экземпляре и я ещё не убедился, что через два часа он не рассыпется у меня в руках.
Остин ненадолго задумался.
– Но идея хорошая.
Остин поднял голову и повысил голос:
– Лаура! Когда будет время, сможешь сделать ещё десятка три таких карандашей?
Он посмотрел на Мину.
– Один – архивариусу, один – Тьюрингу и ещё один Миттару. В общем, по одному каждому человеку, который ежедневно пишет больше страницы.
Оказавшись рядом с верблюдами, Остин машинально проверил крепление ближних к нему вьюков, несколько ремней подтянул сам, бормоча под нос:
– Если не придётся возить чернила, мы сэкономим место, воду и множество моих нервных клеток.
Он снова посмотрел на Мину.
– А этот, – показал карандаш, – останется у меня. Его ещё предстоит испытать.
Остин улыбнулся.
– Но ты не переживай. Если испытания пройдут успешно, через месяц будете спорить, кому достанется карандаш с более удобной заточкой.

В предгорьях было холоднее, чем ожидал Остин. Ночной воздух, скопившийся между каменными склонами, держался за землю до последнего, заставляя людей плотнее запахивать плащи. Впереди шёл Эхнатон. Не потому, что Остин безоговорочно ему доверял, а потому что он лучше знал эти горы, а этим глупо не воспользоваться. За принцем двигались Эрл с Беккетом, внимательно осматривая перевал. Следом шли женщины. Тьюринг, который каждые несколько сотен шагов останавливался, делал пометки и что-то быстро набрасывал на карте, замыкал колонну под присмотром Миттара и Теодора.
Остин держался в середине колонны, чтобы видеть всех.
Подъём оказался тяжелее, чем выглядел снизу. Дорога существовала лишь условно. Иногда она превращалась в узкую козью тропу, где два человека не могли разойтись плечами, а временами исчезала вовсе, растворяясь среди осыпей. Стоило неудачно наступить и под ногами начинал медленно сползать целый пласт щебня.

Остин дождался, пока Агния поравняется с ним. Он уже некоторое время наблюдал, как она сражается не столько с подъёмом, сколько с самим способом передвижения.
– Верблюд побеждает?
– Заметно?
– Только тому, кто последние полчаса наблюдает, как ты пытаешься выглядеть так, будто всё идёт по плану.
Он бросил взгляд на её руки, намертво вцепившиеся в луку седла.
– Расслабь плечи, – на её недоверчивый взгляд он ответил лёгкой улыбкой. – Серьёзно. Не пытайся победить верблюда – он тяжелее твоих принципов.
Он наблюдал за тем, как Агния пытается расслабить плечи.
– Не борись с качкой. Позволь качать тебя. Представь, что идёшь по палубе корабля.
Агния осторожно попробовала последовать его советам. Через несколько десятков шагов стало казаться, что дело пошло немного легче.
– Видишь? – кивнул Остин. – Теперь хотя бы позвоночник не будет пытаться уволиться.
Он уже собирался тронуть поводья, но добавил:
– Но если почувствуешь, что сейчас свалишься, – говори сразу. Не стесняйся и не геройствуй. Если сломаешь себе шею на первом перевале, мне придётся самому вести переговоры, – он многозначительно приподнял бровь. – А это плохая новость для обеих сторон.

Чем выше они поднимались, тем страннее становился окружающий мир. Знойная пустыня осталась позади – теперь вокруг были серые скалы, порывистый ветер, холод и тишина, нарушаемая дыханием людей и животных, редкими репликами и скрипом кожи и вьючных мешков.
К полудню перевал наконец вывел их на седловину.

Остин несколько секунд смотрел на узкую тропу, затем перевёл взгляд на юношу.
– Хорошо, – он повернулся к остальным. – Слушаем внимательно. Зейн ведёт нас по местности. Если он говорит, что тропа опасна или впереди осыпь, значит, так и есть. В вопросах этой земли его опыт ценнее нашего.
Эхнатон заметно выпрямился.
Остин посмотрел на него и спокойно добавил:
– Но решения принимает не проводник, – он обвёл глазами группу. – Если маршрут придётся менять, если экспедиция будет останавливаться, разделяться или возвращаться – команду отдаю я.
Он посмотрел на Зейна уже мягче.
– Не воспринимай это как недоверие. Просто у нас разные обязанности.

По ту сторону гор лежал совсем другой мир. Пустыня исчезла, как будто и не было. Под склонами расстилалась широкая каменистая долина, а в самом её центре возвышалось нечто, что Остин сначала принял за заснеженную вершину. Но это была пирамида. Белоснежная. Гладкая. Настолько правильная, будто её не построили, а создали высшие силы. По её граням зеркальными лентами стекала вода, сверкавшая под холодным солнцем.
Внизу эта вода собиралась в прозрачное озеро, стоявшее как в чаше без видимых границ.
Остин некоторое время молчал, потом медленно выдохнул.
– Ладно. Признаю, на инженерное сооружение это похоже значительно больше, чем на пророчество. – Он ещё несколько секунд смотрел на сооружение внизу. – А если это центральный насос, то мне хотелось бы знать, почему он перестал качать.

В момент, когда он опустил взгляд на узкую тропу, уходящую вниз между серых скал, Остин остановил верблюда и дождался, пока Агния поравняется с ним.
– Спуск тяжелее подъёма. Ты удержишься?
– Не уверена, – честно признала Агния.
– Хорошо, что сказала.
Остин спрыгнул на землю, взял своего верблюда под уздцы, затем подошёл к её животному и перехватил повод.
– Дальше пойдём пешком. Это не обсуждается, – предупреждая возражения, без раздражения ответил он. – На таких склонах люди обычно падают только один раз. Предпочитаю, чтобы сегодня этот опыт получили не мы.
Он коротко кивнул в сторону колонны.
– Держись рядом. Если тропа начнёт осыпаться, верблюд всё равно пройдёт её увереннее человека.

...

Терон Миттар:

Терон ехал в хвосте колонны, сосредоточенно следя за тем, как верблюды ступают по осыпающейся тропе. Он то и дело поглядывал на вьюки, проверяя, не сбились ли ремни, не перекосился ли груз. Хотя он сам затягивал каждую пряжку перед выходом и знал, что узлы надежны, привычка заставляла его проверять снова и снова.
Он вел своего верблюда почти у самого обрыва – там, где камни были крупнее, а осыпь не такая скользкая. Тропа сужалась, и он слышал, как впереди переговариваются Остин с Агнией, как иногда останавливаются картографы, чтобы зарисовать очередной выступ. Его дыхание стало ровнее, хотя грудь все еще слегка давило от разреженного воздуха.
Терон покосился на вьюк перед собой – мешки были приторочены плотно, веревки не ослабли, поклажа сидела ровно, без перекоса. Он мысленно одобрил свою работу, но задержал взгляд на одном из ремней, где кожа чуть перекрутилась. Он мог бы исправить это прямо сейчас, но решил, что на ровном участке будет удобнее. Не хватало еще остановить всю колонну из-за такой мелочи.
Ветер снова донес запах снега – уже не просто льда, а влажного, тяжелого холода, который чувствовался даже сквозь плотную ткань его плаща. Терон невольно поежился. Он не привык к такому холоду. А здесь – скалы, камни, ветер, и впереди, кажется, начинается настоящий снег. Он еще раз оглянулся на верблюдов, проверяя их состояние. Все шли ровно, хотя на крутом спуске животные двигались медленнее, словно тоже чувствовали, что любое неверное движение может стать последним.

Терон придержал верблюда, заметив, как Тьюринг остановился и начал что-то быстро набрасывать в своей книжке, то и дело, поглядывая на скальный выступ слева от тропы.
– Опять рисуешь? – спросил он, подъезжая ближе. – Мы уже час едем, а ты все чертишь и чертишь. Скоро у тебя бумага кончится.
– Если не зарисую сейчас, забуду, – ответил Тьюринг, не отрываясь от книги. – Тропа меняется каждый год. Если не отмечу этот выступ, через месяц его уже не будет на карте.
– А комиссар потом будет спрашивать, почему нет? – усмехнулся Терон, оглядываясь на Теодора, который тоже остановился неподалеку.
– Комиссар будет спрашивать, есть ли карта, – ответил Тьюринг с легкой усмешкой, – а не смотрел ли я по сторонам.
Миттар усмехнулся.. Он смотрел на картографа с интересом, словно изучая его движения.
– Он прав, – негромко произнес Теодор, поглядывая на Терона. – Если карта будет точной, то мы сможем вернуться по ней и без проводника. А проводники, как ты знаешь, иногда бывают не слишком надежны.
Миттар слегка приподнялся в седле, силясь разглядеть, что именно картограф так усердно зарисовывает, но увидел только серый камень с обломанным краем.
– Если бы я умел так смотреть, я бы, наверное, видел, где прячутся торговцы с дешевым товаром.
Он провел рукой по шее своего верблюда, чувствуя, как тот напрягается на спуске, и снова осмотрел поклажу. Все было в порядке. Ремни не ослабли, груз не сместился. Терон удовлетворенно хмыкнул и продолжил путь. Он уже почти привык к горам. Почти.

Терон увидел, как Остин спешился и подошел к верблюду Агнии. Он придержал своего, наблюдая за ними, и, когда господин комиссар взял поводья Агнии, Терон подал знак своему верблюду опуститься. Животное послушно согнуло ноги, и Терон легко соскользнул на землю. Он поправил ремень, взял своего верблюда под уздцы и подошел ближе, но без слов – просто встал рядом, готовый двигаться дальше. Тропа становилась круче, и на таком склоне сидеть в седле было неспокойно. Он оглянулся на остальных – все спешивались, готовясь к спуску. Терон молча ждал, пока Остин даст знак двигаться, и, когда колонна тронулась, пошел следом, держа верблюда за повод. Идти было тяжело – ноги скользили по мелкой осыпи, верблюд то и дело упирался, не желая ступать по узкому карнизу, но Терон молча тянул его за собой, не обращая внимания на усталость. Его взгляд был сосредоточен на тропе впереди. Один неверный шаг – и можно было сорваться вниз. Он не думал о комиссаре, не думал об остальных. Только о том, чтобы удержать равновесие и не отпустить повод.

...

Эрл Тайринфер:

Ночь еще не до конца отступила, и воздух в предгорьях сохранял прохладу, заставляя плотнее запахивать плащи. Эрл привычно проверил, все ли на месте, коротко осмотрел снаряжение Беккета и лишь после этого занял свое место в колонне.
Остин дождался, пока все соберутся, и спокойно изложил план. Эрл слушал молча. Проверить предположение. Дойти. Вернуться живыми. Разумная последовательность.
Особенно он отметил: "Если ты говоришь: «туда нельзя», ты сразу объясняешь почему. Если я говорю: «нужно проверить», то объясняю зачем". Эрл кивнул - каждый отвечает за свое дело.
Когда колонна тронулась, Зейн уверенно вывел верблюдов на узкую горную тропу. Вместо зыбучих песков появились осыпи, трещины в скалах и крутые уступы, где один неверный шаг мог стоить жизни так же скоро, как попадение в пасть пустынного червя. Взгляд Эрла постоянно скользил по колонне. Он проверял расстояние между животными, оценивал ширину тропы, отмечал места, где невозможно разминуться, выступы, за которыми мог укрыться человек, и склоны, способные осыпаться под весом нескольких верблюдов. Если бы на перевале пришлось принимать бой, именно эти мелочи решили бы исход схватки.
Зейн вел уверенно, коротко называл ориентиры, предупреждал об опасных участках. Может, немного излишне самоуверенно, но сегодня говорил как проводник, а не как наследник исчезнувшего царства.
Когда тропа сузилась настолько, что верблюды начали осторожно переставлять ноги, осыпая вниз мелкий щебень, Эрл перевел взгляд назад. Агния держалась в седле заметно напряженнее остальных. Она старалась этого не показывать, но слишком крепко сжимала поводья и постоянно ловила равновесие. Остин тоже это заметил. Поравнявшись с ней, он что-то спокойно объяснил, заставив женщину расслабиться. Позже, уже перед спуском, комиссар без лишних слов приказал идти пешком и сам взял животных под уздцы. Эрл отметил это. Воля снова доказал, что хороший командир замечает не только угрозы вокруг, но и состояние своих людей.
Подъем продолжался несколько часов. Вместе с высотой менялся и воздух. Исчез привычный жар пустыни. Ветер становился холоднее. В нем появился запах влаги, даже мороза.
Наконец Зейн остановился, колонна вышла к перевалу. Эрл сделал еще несколько шагов вперед и остановился. За грядой лежал совсем другой мир: ни песка, ни раскаленных барханов - под голубым небом простиралась долина, а в ее центре возвышалась огромная белая пирамида. Ее гладкие грани сверкали холодным светом, а по ним стекали полосы воды, собираясь в прозрачное озеро у основания. Эрл смотрел недолго. Его взгляд опустился ниже, ища каменистые подходы, узкие участки, высокие уступы. Места, где можно укрыться, а где поставить дозор. Сколько времени займет подъем, когда они будут возвращаться. Пирамида никуда не денется, а вот путь к ней стоило запомнить сразу.
Он перевел взгляд на Остина. Тот тоже уже перестал смотреть на само сооружение. Взгляд комиссара скользил по дороге, ведущей вниз. Эрл едва заметно усмехнулся - они думали об одном и том же.
- Спускаемся, - спокойно сказал он Беккету, проверяя, чтобы оруженосец держался ближе к внутреннему краю тропы. - На спуске осторожнее, чем на подъеме. Горы не прощают ошибок.
Взяв за повод своего верблюда, Эрл молча последовал за Зейном вниз, к земле Белого Тигра.

...

Теодор Шайергер:

Утреннее пробуждение оказалось значительно менее мучительным, чем представлялось накануне.
Мышцы всё ещё напоминали о вчерашнем знакомстве с песками, однако теперь эта боль уже не казалась наказанием за чрезмерное усердие. Скорее она настойчиво предлагала как следует размяться, прежде чем вновь отправляться в дорогу.

Лагерь давно проснулся. Ещё накануне Остин распределил обязанности, поэтому теперь каждый без лишних вопросов занимался своим делом. Кто-то укреплял лагерь, кто-то готовил инструменты, кто-то проверял припасы перед новой отправкой. Их же небольшой отряд готовился к походу через перевал.
Верблюды ожидали людей с тем особенным выражением невозмутимости, которое, кажется, было свойственно исключительно этим животным. Пока вокруг них носились люди, подтягивали ремни, закрепляли поклажу и в последний раз проверяли снаряжение, сами хозяева каравана смотрели на происходящее с философским спокойствием существ, давно убедившихся, что человеческая суета — явление неизбежное, но совершенно не заслуживающее участия.
Теодор невольно улыбнулся. Пожалуй, именно они во всей экспедиции выглядели наиболее уверенными в завтрашнем дне.

Когда последние ремни были подтянуты, а поклажа наконец перестала кочевать с одного верблюда на другого, караван медленно тронулся с места. Животные сделали первые несколько шагов с таким видом, словно именно люди без конца всё усложняли, тогда как дорога существовала исключительно для того, чтобы однажды по ней пройти. Верблюды это, похоже, понимали значительно лучше своих спутников.

Когда караван наконец двинулся в путь, он поймал себя на том, что время от времени невольно наблюдает за проводником. Юный принц говорил уверенно, подробно объясняя особенности дороги, предупреждая об опасных местах и называя ориентиры так, словно произносил имена старых друзей. В его голосе чувствовалось искреннее желание доказать, что именно здесь, среди этих скал, он действительно знает больше любого пришельца.
И, пожалуй, так оно и было. Теодор вовсе не собирался спорить с человеком, выросшим в этих горах.
Разве что невольно вспомнил совсем другой подъём, случившийся не так давно. Тогда им приходилось карабкаться по осыпавшейся тропе к древней крепости, прекрасно понимая, что за спиной с каждой секундой становится всё больше тварей, выбиравшихся из разлома.
По сравнению с тем переходом нынешняя дорога выглядела почти мирной. Почти. Потому что горы, как и пустыня, не слишком любили человеческую самоуверенность.

Подъём оказался значительно тяжелее, чем представлялся снизу. Первые сотни шагов почти не ощущались, однако чем выше уходила тропа, тем чаще приходилось ловить себя на желании остановиться хотя бы на минуту и сделать несколько глубоких вдохов. Воздух становился всё суше и прозрачнее, словно его кто-то незаметно разбавлял пустотой. Сердце начинало биться быстрее обычного, а голова временами делалась удивительно лёгкой, будто вместе с высотой человек постепенно терял и часть собственного веса.
Холод тоже подкрадывался исподволь. Ещё совсем недавно казалось невозможным представить себе место, где после вчерашней нестерпимой жары захочется плотнее запахнуть плащ. Теперь же ветер, срывавшийся с вершин, без труда находил малейшую щель между воротником и шеей, заставляя невольно поёжиться.
Теодор поймал себя на мысли, что Южный материк обладает довольно своеобразным чувством гостеприимства. Сначала он проверял человека жаром, теперь — холодом. Оставалось лишь гадать, что ещё приберёг для своих гостей.

Когда же караван наконец перевалил через гребень, Теодор даже не сразу понял, что остановил верблюда. Некоторое время он просто сидел молча, не отрывая взгляда от открывшейся перед ними долины. Пустыня исчезла так внезапно, словно её и не существовало. Среди суровых скал лежала широкая долина, а в самом её центре возвышалась пирамида такой ослепительной белизны, что первое мгновение казалась не сооружением, а огромным кристаллом, случайно выросшим среди гор. По её гладким граням струились потоки воды, сверкавшие на солнце, словно расплавленное серебро. Всё, что рассказывали о Храме Белого Тигра, вдруг перестало быть древними легендами. Белоснежная пирамида действительно существовала. Не в книгах. Не в преданиях. Она спокойно стояла перед ними, словно все эти тысячелетия вовсе не считала нужным скрываться от человеческих глаз.
Это был совсем иной мир.

Несколько секунд Теодор просто молча смотрел вперёд.
«Значит... это всё-таки правда...»
Храмы Хранителей. Тысячелетиями никто не мог подтвердить, существуют ли они в действительности, а теперь один из них спокойно возвышался перед глазами, словно никогда и не собирался становиться мифом.
«Если храм оказался настоящим...» — мелькнула мысль. — «Кто знает, сколько ещё древних сказаний ждут своего часа.»

Однако любоваться открывшимся видом пришлось недолго. Спуск оказался куда опаснее подъёма.
Вскоре почти всем пришлось спешиться и вести верблюдов за поводья. Подтаявший днём, а затем вновь схваченный холодом камень превратил тропу в коварную полосу льда. Каждый шаг требовал осторожности. Нога то и дело пыталась соскользнуть, а осыпавшиеся под копытами камни с неприятным стуком исчезали где-то далеко внизу.
В какой-то момент Теодор поймал себя на том, что уже не впервые за день опирается на посох, подаренный Талеоной.
Он усмехнулся.
«Кажется, ты всё-таки знала, что делаешь.»
Эта мысль неожиданно согрела куда лучше шерстяного плаща.

Когда же впереди остановился Тьюринг, вновь принявшийся торопливо заносить что-то в свои записи, отбиваясь от вопросов Терона, Теодор не удержался от улыбки.
— Он прав, — спокойно произнёс он, обращаясь к Терону. — Если карта получится достаточно точной, однажды мы сумеем пройти этой дорогой и без проводника.
Он перевёл взгляд на извилистую тропу, скрывавшуюся за скалами.
— А проводники... как ты знаешь, иногда оказываются не слишком надёжны.
И после небольшой паузы, уже с едва заметной улыбкой:
— К тому же у карт есть ещё одно достоинство. Они не обижаются, если однажды приходится усомниться, правда ли то, что они говорят.

...

Остин Дессен:

Как и ожидалось, спуск оказался тяжелее подъёма. Тропа, по которой они шли вниз, была круче, а камни – коварнее. Каждая осыпь отзывалась глухим рокотом на десятки шагов вниз, в белёсую пустоту долины. Остин вёл в поводу двух верблюдов, время от времени придерживая животных за поводья на особенно крутых участках и не теряя из вида Агнию. Он всё чаще смотрел не на долину, а под ноги людям. Спуск убивает гораздо вернее подъёма.
С каждым десятком метров воздух становился холоднее. Вместо раскалённого дыхания пустыни лицо обдувал холодный сырой ветер. Серый сланец постепенно уступал место белёсой породе, словно гора меняла кожу. Когда они наконец вышли из теснины перевала, разговоры смолкли сами собой.
Посреди долины возвышалась пирамида. Белоснежная. Настолько белая, что казалось – сама стала воплощением этого цвета. Грани казались настолько правильными, что человеческая рука не могла создать подобного. По гладким стенам непрерывно стекала вода – прозрачными широкими полотнами. Потоки сходились у основания и собирались в огромное озеро удивительно спокойной воды без ряби и волн. Только ровная зеркальная гладь.
Остин снял карту с вьюка, сверился с отметками Тьюринга и ещё раз посмотрел на солнце.
– После полудня, – негромко сказал он. – До темноты несколько часов.
Он перевёл взгляд на Эрла, потом на Теодора, Антею, Агнию и Лауру.
– Если оставим пирамиду на завтра - только потеряем день. Лучше сделаем дело, а потом отдохнём.

Все быстро перекусили недалеко от озера. Вяленое мясо, лепёшки, немного сыра, вода из бурдюков – никто не задерживался дольше необходимого. Даже разговоров почти не было – слишком уж давила молчанием белоснежная громада впереди.
Остин поднялся первым.
– Тьюринг, Миттар, вы остаётесь здесь. С вами лекарь, Мина и Беккет.
Юный оруженосец удивлённо поднял голову.
– Поможешь поставить лагерь. Эрл сегодня обойдётся без тебя. Эрл?
Тот коротко кивнул.
– Разбивайте стоянку, караул выставите сразу. Если мы не вернёмся до темноты – никаких спасательных операций.
Миттар среагировал деловито.
– Костёр?
– Развести. Горячая еда должна ждать нас независимо от того, когда мы вернёмся.
Тьюринг убрал карту в тубус.
– Понял.
– Если услышите что-нибудь необычное, – Остин усмехнулся. – сначала убедитесь, что это слышите не только вы. Если нет – запишите, но не бегите проверять в одиночку. Вопросы?
Их не было.
– Тогда работаем.

К пирамиде пошли семеро.
Остин. Эрл. Лаура. Агния. Теодор. Антея. Зейн.
Чем ближе они подходили, тем сильнее становилось ощущение неправильности происходящего. Вода не кидала брызги, не шумела и не пенилась. Она текла совершенно бесшумно. Словно не падала вниз, а медленно скользила по идеально гладкому стеклу.
– Ни единого шва, ни одной трещины, – заметил Остин.
Даже входа не было видно. Только сплошная, прозрачная завеса воды, скрывавшая всё, что находилось внутри.
Они остановились в нескольких шагах. Остин обвёл взглядом основание пирамиды.
– Входа нет.
– Есть, – ответил Теодор.
– Где?
– Она сама решает, кто его увидит, – сказал Зейн.
Остин медленно перевёл взгляд на него, потом на водную стену.
– Разумеется, – он тяжело вздохнул. – Последний раз, когда я оказался единственным достойным, мне предложили решить судьбу мира.
Поверхность воды дрогнула, по ней побежали ровные круги, потоки начали менять направление. Они поднимались вверх, закручивались, вода собиралась в одном месте, вытягиваясь выше. Через несколько секунд перед Остином стояла женская фигура. Сотканная не из плоти, а из живой воды и прозрачного льда. Её длинные волосы непрерывно текли вниз ручьями, одежды переливались тонкими ледяными пластинами. Лицо было спокойным, почти бесстрастным – лишённым той живости и лукавства, что отличали настоящую Лауру. Она протянула ему руку и Остин, подавив желание посмотреть на настоящую Лауру, которая стояла всего в двух шагах от него, положил свою руку в её ладонь.

...

Антея Гея:

Кажется, только-только сомкнула глаза, как уже разбудили, сказав, что необходимо выдвигаться через двадцать минут, а до этого ещё собираемся все для финальной переклички. Сон будто смыло ледяной волной: я резко сажусь, хватаю с пола свёрнутый плащ, накидываю его на плечи и выхожу наружу. Воздух уже не ночной, но ещё не дневной — пронизывающий, с привкусом соли и пыли. В лагере кипит деловитая суета: кто‑то затягивает ремни, кто‑то проверяет фляги, Лаура что‑то быстро чертит на камне, будто закрепляет последние штрихи руны.
— Готова? — рядом возникает Агния, протягивая мне флягу. — Пей. Впереди подъём, и воды будет мало.
Я делаю несколько глотков, чувствуя, как холод обжигает горло, и киваю. Готова ли я? Не совсем. Но выбора нет.
«Маленький принц» снова, будто попав в свою стихию, оказавшись среди этой мини‑экспедиции, обретает храбрость, став проводником в горах. Его глаза горят, спина выпрямляется, и даже походка становится увереннее. Он показывает нам тропу, объясняет, где лучше ставить ногу, где держаться за выступы, где песок слишком рыхлый и может осыпаться. В нём столько рвения, столько желания быть полезным, что я невольно улыбаюсь. Пусть он и «маленький», но именно такие, самые искренние, порой и держат на себе целые миры.
Вся группа выдвигается рано, едва солнце только восходит над бескрайними золотистыми дюнами. Его первые лучи скользят по песку, окрашивая его в тёплые оттенки мёда и янтаря, и кажется, что пустыня улыбается нам на прощание. Но чем выше мы поднимаемся, тем быстрее эта улыбка тает. Песок сменяется камнями, камни — острыми выступами, и вот уже под ногами хрустит мелкая крошка, которая предательски скользит при каждом шаге.
Сначала подъём, потом проход по узкому ущелью, и в этот момент я сильно сожалею, что вместо верблюдов у нас не лошади. Корабли пустыни не самые надёжные спутники по такой местности: их широкие ступни не предназначены для узких троп, они неуверенно ставят ноги, фыркают, будто осуждая нас за эту авантюру. Однако никто и не собирался покорять Эверест, когда собирались сюда. Мы идём не за рекордами, а за ответами.
В ущелье значительно холоднее, чем даже на высоте полторы тысячи метров. Ветер здесь не гуляет — он бьёт в лицо, как ледяные иглы, и каждый вдох отдаётся в груди колючим холодом. Я плотнее запахиваю плащ, но ткань не спасает от этого пронизывающего ветра.
Усмехаюсь, вспоминая комментарий Зейна по поводу отсутствия магии наверху.
«Что такое полторы тысячи, мальчик, если есть горы выше? Я люблю горы, люблю их монолитное величие, эту тишину, которая, кажется, оглушает громче любых звуков.»
Я действительно люблю это: эту тяжесть воздуха, это ощущение, будто сама земля прижимает тебя к себе, не давая улететь. Помимо естественного атмосферного давления, ещё и тишина добавляет ощущения заложенности в ушах — будто мир решил на время закрыть все двери и окна, оставив нас наедине с собой.
Но быть на вершине, смотреть вниз с высоты на маленькую землю — это нереальное удовольствие. Вот только не когда верблюд шагает по узкой, не больше метра, тропе вдоль обрывистого склона. Сердце сжимается так сильно, что кажется, готово остановиться. Каждый шаг животного отзывается во мне дрожью, и я изо всех сил стараюсь не смотреть вниз, где пропасть манит своей бездной, обещая, что один неверный шаг — и всё закончится.
«Я ведьма. Я сражалась с призрачными гончими, танцевала на грани между мирами, но сейчас, стоя на этой тропе, я боюсь не магии, не тьмы, а простой физики. Боюсь, что гравитация окажется сильнее моего желания жить.»
Но вот этот путь преодолели, и мы выходим к первому месту — к пирамиде Райшшана.
Со стороны кажется, что это просто очередной пик горы, покрытый многовековой шапкой льда. Но при лучшем рассмотрении становится понятно, что этот «пик» слишком уж правильной формы. Слишком уж он сверкает в лучах восходящего солнца, будто соткан из тысяч крошечных зеркал. Это и есть обитель Белого Тигра, Хранителя Воды, Зимы и Севера.
Зимой, под холодным серебряным светом луны Мэхаттэб, её стены, покрытые толстой коркой прозрачного льда, сияют призрачным, потусторонним светом. Она выглядит абсолютно неприступной, монолитной глыбой льда посреди замёрзших северных пустошей, где застыло само время. Но сейчас — начало лета. По белым стенам течёт вода, тонкие ручейки сбегают вниз, собираясь в небольшие лужицы, и воздух наполнен влажным холодом, который пробирает до костей.
Мы останавливаемся у подножия, и тишина становится почти осязаемой. Здесь нет ветра, нет криков птиц, нет даже шороха песка — только тихий плеск воды и наше тяжёлое дыхание.
— Пройти сквозь неё, не оказав доверия, нельзя, — тихо произносит Зейн, глядя на пирамиду с благоговейным страхом. — Говорят, она чувствует намерения. Если в сердце есть ложь или страх, лёд сомкнётся и не пустит.
Я смотрю на эти сверкающие стены и понимаю: он прав. Это не просто строение, не просто камень и лёд. Это страж, который ждёт, что мы докажем, что достойны войти.
В груди смешиваются восторг и тревога. Я хочу увидеть, что скрыто внутри. Хочу узнать тайны, которые хранит эта пирамида. Но в то же время меня терзает страх: а вдруг я не готова к этим знаниям? Вдруг то, что я найду, изменит меня навсегда?
Мы подходим ближе, и лёд начинает мерцать, отзываясь на наше присутствие. Тонкие прожилки света бегут по его поверхности, сплетаясь в узоры, которые кажутся живыми.
И в этот момент я понимаю: мы не просто пришли сюда за ответами. Мы пришли, чтобы встретиться с чем‑то древним, могущественным и, возможно, безжалостным. И теперь уже поздно поворачивать назад.
— Ну что, — говорю я, стараясь, чтобы голос звучал уверенно. — Кто первый?
И конечно же, первым был как и всегда Остин.

...

Агния Кастос:

Когда рядом оказался Остин, первой мыслью Агнии было сделать вид, будто всё идёт именно так, как и должно идти. Судя по его улыбке, попытка оказалась не слишком убедительной.
Несколько простых советов, сказанных без тени насмешки, неожиданно действительно помогли. Стоило перестать бороться с каждым движением верблюда и позволить телу двигаться вместе с ним, как дорога сразу перестала казаться бесконечной пыткой. Нет, качка никуда не исчезла, но теперь она хотя бы перестала ощущаться как издевательство.
— Спасибо, — тихо произнесла Агния спустя некоторое время, когда стало ясно, что Остин, как обычно, оказался прав.
До перевала они добрались без происшествий. А вот спуск заставил её с тревогой посмотреть вниз ещё прежде, чем верблюд сделал первый шаг. Узкая тропа змейкой уходила между скал, местами почти исчезая под осыпавшимися камнями и тонкой коркой льда. Стоило представить, как животное поскользнётся на таком склоне, и желание продолжать путь верхом исчезло само собой.
Поэтому, когда Остин предложил дальше идти пешком, Агния испытала скорее облегчение, чем неловкость. Спешившись, она осторожно ступила на тропу. Впрочем, даже так дорога не стала легче. Камни то и дело уходили из-под ног, холодный ветер норовил толкнуть в спину именно в тот момент, когда приходилось обходить особенно опасные места, а пропасть сбоку выглядела настолько убедительно, что взгляд сам собой старался держаться подальше от её края. Каждый следующий шаг казался маленькой победой.
Зато наградой за этот путь стало зрелище, к которому невозможно было подготовиться заранее.
Когда горы наконец расступились, Агния невольно остановилась.
Перед ними лежала широкая долина, удивительно тихая и почти нереальная. В самом её центре возвышалась белоснежная пирамида, настолько правильная и совершенная, что человеческие руки казались неспособными создать нечто подобное. По её гладким граням медленно стекали прозрачные потоки воды, сверкая на солнце, словно расплавленный хрусталь.
На какое-то мгновение ей даже показалось, что стоит моргнуть — и видение исчезнет, растворившись в холодном горном воздухе.
— Какая... красивая... — почти шёпотом произнесла она, сама не заметив, что сказала это вслух.
Если бы кто-нибудь ещё вчера рассказал ей о подобном месте, она, наверное, решила бы, что слышит одну из древних легенд. Теперь легенда стояла перед ней. Настоящая.

У самого озера сделали короткий привал.
Никто не задерживался дольше необходимого, но даже нескольких минут оказалось достаточно, чтобы дать отдых уставшим ногам. Агния с благодарностью приняла кусок лепёшки и немного сыра, запив всё прохладной водой. После долгого перехода самая простая пища неожиданно показалась удивительно вкусной.
Разговор почти не клеился. То ли все слишком устали, то ли причина заключалась в другом. Белоснежная громада пирамиды, возвышавшаяся совсем рядом, будто незримо напоминала о себе каждую секунду. Она притягивала взгляд, не позволяя надолго отвлечься ни на еду, ни на разговоры.
Казалось странным смеяться или говорить слишком громко в присутствии чего-то настолько древнего.
Когда Остин поднялся, остальные без слов последовали за ним.
Чем ближе они подходили к пирамиде, тем сильнее менялось ощущение окружающего мира.
Вода продолжала медленно стекать по её гладким стенам, но при этом не было слышно ни привычного журчания, ни плеска, ни даже тихого шороха падающих струй. Она двигалась совершенно бесшумно, словно перед людьми находилась не настоящая вода, а искусная иллюзия, созданная неизвестным мастером.
Агния невольно замедлила шаг.
Иногда тишина производит куда более сильное впечатление, чем самый громкий звук. И сейчас именно эта невозможная, необъяснимая тишина пугала её значительно больше, чем сама величественная пирамида. Она будто предупреждала: здесь действуют совсем другие законы, к которым ни один из них ещё не успел привыкнуть.
В этот момент она почувствовала, как чья-то ладонь осторожно коснулась её руки. Агния вздрогнула и повернула голову. Рядом шла Антея. Та ничего не сказала. Лишь слегка сжала её пальцы, словно без слов признаваясь, что и сама ощущает ту же необъяснимую тревогу.
Агния ответила таким же лёгким пожатием.
Иногда присутствие рядом человека, которому не нужно ничего объяснять, придаёт куда больше сил, чем самые правильные слова.

...

Терон Миттар:

Идя следом за остальными, Терон молча вел верблюда под уздцы. Он не смотрел по сторонам, не любовался пирамидой – он смотрел под ноги и слушал, как мелкие камни осыпаются под копытами и сапогами вниз, в белесую дымку над озером. Каждое движение давалось с трудом, и он старался не торопиться. Верблюды тоже чувствовали неустойчивость тропы и шли осторожно, иногда упираясь, когда под копытами начинала двигаться осыпь.
Когда они наконец вышли из теснины на ровное место, Терон перевел дыхание и оглянулся. Пирамида возвышалась над озером, гладкая, белая, почти нереальная в своей правильности. Он уже видел ее сверху, но сейчас, снизу, она казалась еще более огромной и чужой.
– Ну, надо же, – тихо сказал он себе под нос.
Он услышал, как Остин говорит о том, что не стоит откладывать осмотр на завтра. Терон подошел к группе, придерживая верблюда, и сказал негромко, но так, чтобы его слышали:
– Если вы решите пойти в пирамиду – я останусь с верблюдами и припасами. Кто-то должен присматривать за животными, пока вы будете там. И за вещами.

Терон сидел на камне, жуя вяленое мясо, и слушал, как Остин распределяет, кто идет в пирамиду, а кто остается.

Когда господин комиссар назвал его имя в числе тех, кто разбивает лагерь, он едва заметно выдохнул и даже не стал скрывать облегчения. Пирамида была красивой, но красивое в этих местах обычно означало опасное. А лезть в нее, когда никто не знает, что там внутри, – занятие не для него. Черт знает, что могло ждать его там: древние ловушки, проклятые камни.

Терон слегка нахмурился, переваривая сказанное. Смысл фразы ускользал от него.
«Что значит «убедиться, что это слышите не только вы»? – подумал он. – Мы что, должны теперь проверять друг у друга, не мерещится ли нам? Это же горы. Здесь всегда что-то шумит, свистит, осыпается. Если я начну подходить к каждому и спрашивать: «Ты слышал?» – меня примут за сумасшедшего».
Он коротко усмехнулся, но промолчал, решив не уточнять. Очевидно, комиссар имел в виду что-то важное, но Терон не мог понять, что именно. «Если я услышу что-то странное, – решил он про себя, – я просто пойду и посмотрю, откуда звук. Без советов. А если там окажется что-то опасное – я вернусь и расскажу остальным. Но бегать и проверять, слышал ли кто-то еще, я не буду. У меня есть глаза и уши, и я им доверяю».
Он перевел взгляд на Остина, который явно ждал кивка или подтверждения, и коротко мотнул головой:
– Понял. Если услышу что-то – скажу остальным. Но проверять, слышали ли они то же самое, я, наверное, не буду. Просто скажу, что слышал, и мы решим вместе.
Он сказал это спокойно, без вызова, и в его голосе не было насмешки. Только легкое недоумение человека, который пытался понять логику странного приказа.

Миттар проводил взглядом группу, которая направилась в сторону белоснежной пирамиды. Остин, Агния, Антея, Лаура, Эрл, Зейн – их фигуры быстро растворялись в каменистом безмолвии предгорий. Он смотрел им вслед всего пару мгновений, потом перевел взгляд на оставшихся: Тьюринг уже разворачивал карту, Мина стояла с книгой в руках, готовая записывать, лекарь оглядывал склон, а Беккет ждал указаний.
– Искать место для ночлега будем здесь, – сказал Терон, указывая на скальный массив слева. – В пещере. Я видел ее, когда мы спускались.
Он подошел к ближайшему выступу, где тень ложилась на камни, и присмотрелся. Вход был невысоким – в рост человека, – но за ним угадывалось пространство. Терон шагнул внутрь, провел рукой по стене, проверяя, не осыпается ли порода. Сухо. Ветра почти нет. Пол ровный, без крупных камней.
– Здесь, – сказал он, выходя наружу. – Достаточно места для людей и для верблюдов. Огонь можно развести у входа – дым уйдет вверх по склону, а ветер не задует вглубь. Вода есть, мы проходили мимо ручья. Запас дров... – он оглянулся на сухие кусты, темневшие среди камней. – Натаскаем.
Он повернулся к Беккету:
– Разгружайте верблюдов. Снаряжение и припасы – в пещеру, подальше от входа, чтобы не промокло, если пойдет снег.
К лекарю:
– Осмотри склон выше пещеры. Убедись, что камни не сыпятся и сверху ничего не упадет. Если увидишь трещины – скажи сразу.
К Мине:
Терон открыл было рот, чтобы сказать ей что-то дельное, но в памяти всплыл вчерашний разговор на побережье. Как он спросил, умеет ли она отличать пшеницу от овса, а она ответила так, что он на мгновение опешил. «Я не настолько глупа, чтобы не знать, что делать с вещами, за которые взяла ответственность». И этот взгляд, которым она его тогда одарила – спокойный, твердый, без тени испуга. Она явно была не из тех, кто будет беспрекословно кивать на каждое слово. Терон усмехнулся про себя, глядя на нее, и сказал, чуть склонив голову:
– Ладно, архивариус… Мина, – сказал он, кивнув в сторону верблюдов. – Если ты настолько уверена в своей ответственности, берись за разгрузку.
К Тьюрингу:
– Ты с нами или на разведку?
Картограф покачал головой, не отрываясь от карты:
– Я с вами. Посмотрю, что можно еще нанести, пока есть свет.
Терон кивнул и, уже направляясь к верблюдам, оглянулся на пирамиду. Солнце начинало садиться за ее вершину, и на миг ему показалось, что вода на гранях вспыхнула алым. Но он тут же отвернулся – некогда было смотреть на чудеса. А в чудеса Миттар не верил. Если у него в жизни и была какая-то философия, то она ограничивалась классическим «дерьмо случается», и, как правило, самое скверное дерьмо.
Он взял первый тюк, перекинул через плечо и пошел в пещеру, оставляя остальных разбираться с поклажей. Внутри было прохладно, но сухо. Терон опустил груз на пол, выпрямился и, прищурившись, оглядел стены. Хорошее место. И комиссар, когда вернется, сможет спокойно отдохнуть. Если, конечно, вернется. Но Терон не позволял себе думать об этом. Была работа, и он делал ее.

продолжение следует...

...

Зейн Халид Эхнатон:

Спуск пешком после резких слов Комиссара давался Зейну тяжело - не для тела, а для его гордости. Комиссар Дессен четко очертил границы: Зейн - лишь инструмент, указывающий направление, но не рука, держащая поводья всей экспедиции. «У нас разные обязанности». Зейн шел впереди, ведя своего верблюда под уздцы. Подошвы сандалий скользили по мелкой каменной крошке, пальцы на поводьях замерзли, а внутри все клокотало. Ему хотелось доказать этому чернокожему имперцу, что без него они и шага ступить не смогут, но... тот был прав - на этих крутых склонах, ведущих в долину Белого Тигра, один неверный шаг животного сбросил бы всадника в пропасть.
Все злые мысли о Дессене вылетели у Зейна из головы, стоило Лауре заговорить.

От того, как легко эта чужестранка произнесла древнее, почти забытое слово его родного языка, у Зейна по спине пробежали покалывающие искры. Она знала. Она видела его насквозь! Когда Лаура упомянула, что чувствует, как он прячется за палатками, и назвала его маленьким эмиром, - Зейну показалось, что воздух вокруг него сгустился, стал осязаемым. А затем его грудную клетку изнутри обожгло. Его Ядро - та самая скрытая, зажатая в тиски стазиса сила, которая раньше просыпалась лишь жалкими песчаными вспышками, - вдруг дернулось. Оно забилось тяжело, неровно, словно испуганная птица в клетке, реагируя на чудовищную, чистую ману, которую Лаура без усилий собирала вокруг своих пальцев. Руна Халагаз в ее руках дышала холодом и предвкушением - для Зейна это было сродни религиозному шоку. Он заставил себя не останавливаться, чтобы не показать своего замешательства шагающему следом Избранному, но голову к мастеру Лауре все же повернул. Его темные глаза расширились, в них был обнаженный, жадный восторг неофита, увидевшего истинное божество.

- Лаура... - Зейн впервые назвал её по имени, и это слово прозвучало непривычно мягко на его жестком имперском выговоре. Он перехватил поводья похолодевшими пальцами, глядя, как ее лазурные руны спорят со стужей гор. - В моем мире... в Оредеа Зарифф, мастеров не осталось уже триста лет. Мой род хранит лишь крохи. Песок слушается меня, когда я зол или напуган, но это... то, что делаешь ты... земля отвечает тебе, как животное хозяину.

Он обернулся, указывая рукой на колоссальную белоснежную пирамиду в центре долины, по граням которой зеркальными лентами стекала вода, образуя прозрачное озеро. Холодный воздух долины Райшшана пах льдом и спящей, но готовой проснуться мощью.

- Смотри. Вода не уходит в иссохшую землю, она заперта в этой чаше силой Белого Тигра. Комиссар называет это «насосом», но это - воля Хранителя. Мое Ядро... - Зейн запнулся, признаваясь в том, о чем никогда не говорил вслух даже бабке, - оно горит, когда ты колдуешь. Мне душно. Словно эта гора давит мне на грудь. Что со мной? Это и есть тот самый «магический стазис», о котором ты говорила?

Она должна ответить. Пожалуйста. Если кто-то в этих мирах и может объяснить, кто я такой и на что способен - то только великий Мастер Хаоса.

Юноша резко повернулся к Остину, возвращая себе маску собранного проводника, хотя дыхание его оставалось неровным.

- Господин Комиссар, спуск окончен. Пирамида Райшшана перед нами. Прикажите людям проверить обувь, прежде чем мы подойдем к воде.

Белоснежная громада, высившаяся посреди ледяной долины, заставила сердце Зейна замереть. Вот оно. Настоящее величие Хранителей, о котором бабка твердила ему с пеленок. Пирамида Райшшана казалась безупречной, чуждой этому обнищавшему миру, и юноша смотрел на нее с затаенным, благоговейным торжеством.

Я дошел. Я привел их сюда. Сейчас Древние увидят мою кровь, увидят, что истинный наследник Эхнатонов вернулся, чтобы забрать то, что принадлежит ему по праву!

Он шел к водному полотну, гордо вскинув подбородок, готовый к триумфу, к признанию, к силе, которая наконец-то пробудит его спящее Ядро. Слова Остина о «насосах» и «чертежах» казались ему кощунственной глупостью имперского сухаря. Зейн ждал знака. Он заслужил его, и знал, что Белый Тигр склонится перед его королевским происхождением.

...

Лаура Эдельхардт:

"То, что мы есть сегодня, - это следствие наших вчерашних мыслей, а сегодняшние мысли создают завтрашнюю жизнь. Жизнь - это порождение нашего разума." (Будда Шакьямуни)

Пирамида наглой кошатинки Белого Тигра

Раньше нас окружали янтарные сыпучие дюны, теперь же, по ту сторону гор, лежал снег. Ослепительно-белый, отражающий лучи восстающего Хоррашада, спокойный, недвижимый, далекий. Чувство Элемента говорило - он иной. Хаос вокруг утверждал - он постоянство. Даа... Я была права, с Нэхид - летящим Воздухом и Азэрри - сутью которой есть Огонь и жаркое Лето, мне будет проще найти общий язык, чем с Райшшаном. Пирамида - идеально гладкая и сверкающая цветами снежинок в лучах света, словно единый монолит, молчание нарушал плеск воды в озере рядом с пирамидой Белого Тигра. Это озеро не вода как стихия, она другое.

Хоооо... Ты любишь подкидывать загадки, да, пустыня? Сначала Плотва, потом Песнь, и вот - маленький принц, который едва может сладить с проявлением "выбросов маны". Энергия в замкнутом круге, и не может... как говорят иномирцы... синхронизироваться с окружающим миром. Вместо гармоничного сосуществования получается грубо вырванный кусок ткани реальности, который пронизанный нитями силы, но не так узор, а как клубок, что сжимается и сжимается. Сильные эмоции служат толчком, но запустить Источник не могут. Да... определенно часть стазиса. Но - лишь часть. В крови потомков рода Эхнатон есть сила, но я не могу назвать их магами. Это нечто иное. Но попробовать стоит. Иначе однажды такой выброс убьет носителя старой, сильной, но подвергшейся воздействию соприкосновения миров, как и все в Эрриштаре, крови.
- Не спеши, Riah'e'shaaqib*. - Усиление. Укрепление. Стабилизация. - Частично это последствия Конвергенции. Без Хранителей вся структура неполноценна, сейчас пробуй менять форму песка. Что-то кроме Ahang’e Alkamar. И не делай ничего... ни-че-го необдуманного, emirr'e'saqir, - поздравь меня, Лид, я теперь почти сенсей.

- Думаю, да. Это не требует много маны. Только нужно время на трансмутацию дерева. Ищи... - светящаяся синеватыми рунами флисса растворяется в воздухе - тут миры не пересекаются, они останавливаются. Или пробиваться через домены астральных планов (что может и не получиться - тут очень насыщенное пространство), или... пройти тот путь, что указывает Хранитель Зимы.

Во мне что-то действительно изменилось... Раньше я бы ударила Огнем, несомненно. Или Молнией. Но мир с Седьмой Звездой пришел в равновесие, и гармония глушила порывы самой необузданной и обжигающе-яростной стихии. Перевал показал - не нужно сдерживать их в себе - иногда воде нужно позволить течь. И потоки складывались в очертания человеческой фигуры у входа. Бесшумные, льдисто-холодные, белые, то медленные, то стремительные. Разумеется... Ты выбираешь противоположности, противоречия, контрасты. Что ж, пути назад нет, поэтому протягиваю руку зеркальному отражению имперского Комиссара. Движения становятся медленными, тягучими, будто под толщей воды. Стена из леденящих потоков смыкается и являет взору пирамиду изнутри - холодную, застывшую и словно насмешливую. Фонтан и мозаика на дне, изображающая Райшшана, стук капель воды по стенам и полу, плеск волн везде, даже под высоким, уходящим вдаль, потолком. Полутьма, вода и холод. Отражение дрожит и расплывается, чтобы восстать фигурой из жидкого льда. Величественный силуэт смотрит не в глаза, он взвешивает душу. Он словно смеется, произнося одну-единственную фразу.
- Вы пришли сюда вместе... и протянули руку тому, кому боялись довериться. Что ж, помните, сжимая кулаки, воду не удержать.
И это не Элемент как таковой, я отчетливо ощущаю энергию иных миров. Хранители... занятные магические сущности. Но одна конкретная сейчас заставляет вспомнить фразу, произнесенную на Темном материке.
- Теперь я тебя понимаю, Остин. ******** пророчества!
---
*мятежный ветер (бунтарь) на языке Юга

...

Антея Гея:

Мы подходим к водному заслону — семеро, плечом к плечу, но для меня весь мир сужается до узкой полосы между льдом и водой. До одного‑единственного шага, который может всё изменить. Я не смотрю по сторонам: мне не нужны чужие испытания, чужие призраки. Своих хватает с лихвой.
Поверхность воды поднимается — не волной, не брызгами, а единым, тяжёлым, почти медным движением, будто сама гора выдыхает, выдавливая из своих недр образ, который нужен именно мне. Сначала это просто рябь, потом — сгусток, затем — очертания. Капля за каплей, волна за волной вода лепит фигуру. И вот передо мной стоит Теодор.
Тот самый. До последней чёрточки. Даже лёгкая тень усталости в уголках глаз, даже едва заметная складка между бровями — всё на месте. Даже эта его привычка чуть склонять голову, будто он всегда слушает не слова, а то, что прячется между ними. Водный двойник протягивает мне руку. Не настойчиво, не властно — просто предлагает опереться. Как делал всегда, когда я спотыкалась о собственные решения.
А рядом, совсем близко, стоит настоящий Теодор. От него пахнет холодом, камнем, ветром — всем тем, что остаётся, когда сгорают иллюзии. Он не говорит ни слова. Не подталкивает. Не советует. Просто стоит рядом, давая мне право самой сделать шаг. В его молчании — больше поддержки, чем в любых клятвах.
Я смотрю на протянутую руку из воды. И на плечо настоящего Теодора. В груди всё сжимается от мысли, что одно движение может стереть другое. Что, приняв иллюзию, я как будто предам реальность. А отказавшись — признаю, что боюсь снова поверить.
За всё это время мы с Теодором взаимодействовали меньше всех. Он всегда себе на уме, с этим своим особым юмором, который не каждый и не сразу поймёт. Но именно в этом была его надёжность: он не лез с советами, не пытался переделать меня, просто был рядом.
«Я боюсь не воды, — думаю я, чувствуя, как внутри всё стягивается тугим узлом. — Я боюсь, что, коснувшись его, я снова почувствую, как он уходит. Что эта рука станет последней, что я смогу удержать. Но если я не протяну свою — значит, я уже сдалась. Значит, я поверила, что доверие — это слабость. А это не так. Это риск. Это больно. Но это единственное, что держит нас на краю. Только… у меня плохо получается доверять. Слишком много раз это оборачивалось против меня».
В памяти всплывает не Теодор даже, а другой силуэт — тёмный, размытый, из того времени, когда я была ещё совсем юной ведьмой. Слишком гордой, чтобы просить о помощи, и слишком наивной, чтобы понять, что мне её не дадут. Тогда я поверила одному человеку — тому, кто клялся, что знает, как раскрыть мою силу, как сделать меня неуязвимой. Я открыла ему свои страхи, свои слабости, свои самые тёмные уголки души. А он использовал это. Не для удара в спину — для чего‑то хуже: он превратил мои сомнения в оружие и направил их против меня же, заставив поверить, что я опасна, что моя сила — проклятие, что лучше держать всех на расстоянии вытянутой руки.
С тех пор доверие для меня — как тонкий лёд: я чувствую, как он трещит под каждым шагом. Я научилась полагаться на себя, на свою скорость, на интуицию и на холодный расчёт. А протянуть руку — значит снова услышать этот треск.
Но сейчас передо мной Теодор. Тот, кто ни разу не использовал мои слабости против меня. Тот, кто, наоборот, прикрывал эти слабости своим молчанием, своим присутствием, своей упрямой верой в меня, даже когда я сама в себя не верила.
Я делаю вдох, такой глубокий, что холод пробирается до самых костей. Закрываю глаза, чтобы на миг отсечь всё лишнее, и медленно протягиваю руку. Касаюсь пальцев водяного двойника.

И в тот же миг фигура из воды обретает плотность. Вода густеет, становится тяжёлой, почти твёрдой, словно превращается в стекло, в которое вморожен живой человек. На долю секунды обе фигуры — и отражение, и настоящий Теодор — совпадают, сливаются в один силуэт, в одну тень, в одно движение. А потом он исчезает в глубине, и я следую за ним. Со стороны это выглядит так, будто вода просто проглотила нас: ни всплеска, ни крика — только лёгкая рябь пробегает по поверхности и тут же затихает, будто ничего и не было.
Внутри прохладно, и этот холод не пробирает — он обнимает, словно древний страж проверяет, достойна ли я войти. Повсюду журчит вода: она стекает по стенам тонкими нитями, собирается в ручьи, убегает в невидимые щели, шепчет что‑то на языке, который я почти понимаю, но каждый раз, когда пытаюсь уловить смысл, слова ускользают, как песок сквозь пальцы.
В центральном зале меня встречает огромный бассейн с чистейшей водой — такой прозрачной, что кажется, будто дна и вовсе нет. Но оно есть: на дне сияет мозаика Белого Тигра, выложенная из самоцветов и перламутра. Каждый камень ловит свет и возвращает его, превращая воду в живое полотно, в котором мелькают тени, будто кто‑то ходит по дну.
Райшшан лениво зевает — его отражение появляется в воде, искажённое рябью, но узнаваемое: огромные глаза, вытянутая морда, усы, похожие на ледяные иглы. Он смотрит на меня с ехидной усмешкой и шепчет, и голос его звучит сразу отовсюду — из воды, из стен, из самого воздуха:
— Вы пришли сюда вместе… и протянули руку тому, кому меньше всего доверяете. Что ж, помните: сжимая кулаки, воду не удержать.
Стены из прозрачного, как лёд, горного хрусталя вырастают вокруг, отрезая меня от всего остального мира. Они не просто разделяют пространство — они отражают меня саму, множат мои сомнения, возвращают мне каждый страх, каждую тень, которую я пыталась спрятать. Ловушки Райшшана не из камня и не из магии. Это Кризис Доверия — и теперь он смотрит на меня моими же собственными глазами.
Каждое моё движение рождает десятки отражений, и в каждом — своя Антея: одна сжимает кулаки, другая отводит взгляд, третья вообще не делает шага, застыв в нерешительности. И только одна — та, что в центре, — стоит прямо, не опуская головы.
Я делаю шаг вперёд, и хрусталь отзывается тихим звоном, будто пробует меня на прочность. Я не оглядываюсь — потому что знаю: позади нет выхода. Только вперёд. Только сквозь.
— Я не сжимаю кулаки, — тихо говорю я, глядя на своё отражение, на дрожащие линии стен, на мозаичного тигра на дне. — Я протягиваю руку. И если она дрожит — это не от страха. Это от того, что мне есть кого ждать. Да, у меня проблемы с доверием. Я обжигалась. Много раз. Но я не позволю этому страху решать за меня.
Вода в бассейне едва заметно темнеет, будто прислушивается. Мозаика вспыхивает ярче, и на мгновение мне кажется, что тигр на дне приоткрывает один глаз. А потом свет ползёт по стенам, вычерчивая на хрустале тонкие линии, словно карту моих сомнений.
Испытание только начинается. И теперь оно не спрашивает, сильна ли я. Оно спрашивает: «А ты всё ещё умеешь верить? Или ты позволила одному предательству затмить все хорошие руки, которые тянулись к тебе?»
Страх есть, но он больше не управляет мной. Я чувствую, как где‑то глубоко внутри что‑то встаёт на место, будто сломанная пружина наконец‑то распрямилась. Я не знаю, что ждёт меня дальше, но знаю одно: я не отступлю. Потому что доверие — это тоже сила. И я готова её использовать — даже если каждый шаг даётся через боль.

...

Теодор Шайергер:

Когда они остановились у самого подножия пирамиды, Теодор ещё раз медленно провёл взглядом по её гладким белоснежным граням.
Чем дольше он смотрел, тем отчётливее понимал, что перед ним находится не просто выдающееся сооружение древней магии. Его не покидало странное ощущение, будто сама пирамида существует по иным законам, нежели окружающий мир. Ни единой трещины. Ни одного шва. Ни малейшего следа времени, которое обычно неизбежно оставляет свой отпечаток даже на самом прочном камне. Казалось, века лишь обходили её стороной, не смея прикоснуться.
Вода медленно стекала по белым стенам, прозрачной завесой скрывая всё, что находилось внутри. Но и она вела себя непривычно. Не разбивалась о камень на тысячи сверкающих капель, не шумела, не плескалась. Она словно забыла, что такое падение, и теперь беззвучно скользила вниз по гладкой поверхности, будто её движение подчинялось совсем не тем законам, к которым привык человеческий взгляд.

— Она сама решает, кто его увидит...
Необычная мысль.
Для человека, всю жизнь изучавшего древние тексты, подобные легенды не были редкостью. Куда реже случалось видеть, как они начинают подтверждаться прямо на глазах. За долгие годы ему довелось прочитать немало древних хроник, в которых святилища испытывали пришедших, выбирали достойных или вовсе оставались невидимыми для случайных путников. Он слишком хорошо знал цену подобным легендам. Чаще всего за ними скрывались красивые аллегории, постепенно превращавшиеся в народные сказания, неизменно обрастая подробностями с каждым новым поколением рассказчиков. Поэтому в первое мгновение он ожидал услышать ещё одну легенду. Но вода неожиданно решила возразить.

Сначала едва заметно дрогнула её поверхность. Затем по прозрачной стене медленно разошлись круги, словно кто-то невидимый прикоснулся к ней изнутри. Потоки, ещё секунду назад спокойно скользившие вниз, начали менять направление. Они переплетались между собой, поднимались навстречу друг другу, постепенно собираясь в человеческий силуэт.
Теодор смотрел, почти забыв моргать. Не потому, что происходящее казалось страшным. Потому, что оно было невозможным.
Лишь когда фигура окончательно обрела человеческие очертания, он узнал её. Перед ним стояла Агния.
Во всяком случае, так решил бы любой человек, бросивший на неё беглый взгляд. Та же осанка. Тот же спокойный поворот головы. Даже выражение лица казалось удивительно похожим.
И всё же сходство заканчивалось там, где начиналась вода.
Вместо кожи она была соткана из прозрачных струй. Вместо волос по плечам непрерывно стекали тонкие ручьи, а складки одежды рождались и исчезали, словно были сделаны не из ткани, а из текущего льда.
Фигура молча протянула ему руку. Теодор невольно перевёл взгляд на настоящую Агнию. Она стояла совсем рядом. Такая же растерянная, как, вероятно, выглядел сейчас он сам.
— Любопытно... — едва слышно произнёс он.
Неизвестно, относилось ли это к происходящему или к самому храму. Несколько мгновений он колебался. Любая древняя цивилизация оставляет после себя загадки. Но далеко не каждая предлагает начать исследование с рукопожатия. Он ещё раз внимательно посмотрел на странное создание, надеясь заметить хоть что-нибудь, способное объяснить происходящее. Напрасно. Перед ним оставалась всё та же невозможная загадка.
Он едва заметно улыбнулся. Пожалуй, трудно было придумать более необычное приглашение войти в древний храм. Теодор протянул руку навстречу водяной ладони. В тот же миг вода перестала быть водой.
Пальцы ощутили живое человеческое тепло, а стоявшая перед ним фигура вдруг обрела плотность, словно всё это время только ожидала одного-единственного прикосновения. Мир качнулся. Водная стена сомкнулась вокруг него без единого всплеска.
Последнее, что Теодор успел увидеть перед тем, как прозрачная завеса окончательно закрылась, было лицо настоящей Агнии, так же исчезавшей в глубине пирамиды вслед за своим отражением.

...

Зейн Халид Эхнатон:

Слова мастера Лауры ударили Зейна под дых сильнее, чем разреженный горный воздух. Он едва не споткнулся на ровном месте, но упрямо заставил себя сделать ещё несколько шагов вниз по склону, крепче перехватывая поводья верблюда. Его Ядро внутри груди испуганно сжалось, словно подтверждая ее слова, - этот огненный комок силы действительно казался чужеродным паразитом, который задыхался без выхода.

Убьет? Моя собственная кровь... кровь Эхнатонов может меня уничтожить?

Но куда больше страха его поразило то, как легко чужестранка назвала его Riah'e'shaaqib. Это слово Зейн слышал лишь однажды, в детстве, когда бабка Саида в полубреду напевала старые песни угасающего рода. Лаура знала язык его предков лучше, чем он сам. Она видела плетение его судьбы так же четко, как узоры на своей алой накидке. Зейн молчал почти до самого подножия гор, переваривая услышанное. Когда серая порода окончательно уступила место ослепительно-белому снегу долины Райшшана, юноша не выдержал. На ходу он запустил замерзшую руку в походный подсумок на поясе, где всегда носил горсть родного, золотистого песка Оредеа Зарифф - свой талисман. Вытащив ладонь, он позволил крупицам струиться между пальцев. Повинуясь приказу Лауры, Зейн попытался сосредоточиться. Не думать о гневе, не строить привычные стены Лунного Дворца, которые сами собой вырастали из его обиды - он попытался сплести из песчинок что-то простое. Маленькую степную розу или просто ровный диск. Но на ледяном ветру, под бдительным взглядом шагающего позади Эрла Тайринфера, магия дала сбой. Песок дернулся, на миг замер в воздухе уродливым, рваным комком и бессильно рассыпался по белому снегу, мгновенно затерявшись в нем. Зейн разочарованно стиснул зубы, браслеты на его запястье глухо звякнули. Он обернулся к Лауре. В его глазах заносчивость окончательно уступила место глухому, отчаянному упорству.

- Песок не хочет слушать меня здесь, мастер Лаура, - Зейн намеренно выделил ее титул, признавая ее превосходство. Голос его слегка дрожал от внутреннего напряжения. - Он замерзает раньше, чем я успеваю придать ему форму. Этот клубок внутри... он давит. Но я... я буду пытаться. Род Эхнатон умеет ждать.

Юноша отвернулся, пряча лицо в складках накидки, а сжатые кулаки в рукавах. Теперь Зейн смотрел на белоснежную пирамиду Райшшана не просто как на цель экспедиции. Для него это был единственный шанс выжить. Если Хранитель Севера вернет магию в этот мир, если стазис падет - его Ядро наконец-то задышит в полную силу... или разорвет его окончательно.

Вскоре комиссар Дессен объявил короткий привал. Зейн молча жевал сухую лепешку, не притрагиваясь к мясу, и во все глаза наблюдал, как Лаура кутается в свой плащ. Он жадно ловил каждое ее движение, понимая: эта красивая и могущественная женщина - его единственный ключ к разгадке того, кем он является на самом деле.


А через час они уже стояли всемером перед сплошной, бесшумной завесой воды. Зеркальная гладь воды внезапно ожила, пошла частой рябью, течения резко сменили свой ход. Потоки закручивались в водоворот и начали сжиматься, вытягиваясь вверх. Спустя мгновение перед Зейном возник силуэт воина. Его фигуру сформировали бурлящие струи и пластины прозрачного, векового льда. Потоки воды непрерывно струились вниз, имитируя развевающийся плащ, а элементы доспехов переливались ледяной броней. Водяная фигура Эрла Тайринфера, возникшая из стены, казалась издевательством. Протянуть руку этому монолитному, чужому воину, который только что прилюдно лишил Зейна права принимать решения? Но выбора не было. Стоило пальцам Зейна коснуться ледяной ладони двойника, как мир перевернулся. Вода не поглотила его - она всосала его внутрь, как зыбучий песок. Секунда удушья, вспышка лазурного света - и Зейн рухнул на колени на гладкий пол из горного хрусталя. Вокруг журчала, пела и рокотала вода, запертая в прозрачных стенах.

«Вы пришли сюда вместе... и протянули руку тому, кому боитесь довериться. Что ж, помните: сжимая кулаки, воду не удержать».

Насмешливый, вкрадчивый шепот Белого Тигра эхом отозвался прямо в голове юноши. Зейн вскочил, оборачиваясь. Прозрачный хрусталь отрезал его от остального мира. Он оказался в пустой комнате, огромный медный штурвал вентиля, уходящий трубами в стену, и глухой, нарастающий гул где-то внизу. Он не видел Эрла, но сквозь толщу камня и хрусталя доносился тяжелый, натужный скрежет – металл терся о металл, и вода с ревом устремлялась в невидимые колодцы.

- Господин Тайринфер! - крикнул Зейн, бросаясь к стеклу, но ответом ему было лишь глухое эхо в медных раструбах труб. Светоносец был там, за стеной, на подвесной чаше, удерживая колоссальный вес своим мечом. И жизнь Избранного сейчас буквально находилась в озябших руках Зейна. Один поворот штурвала - и вода хлынет сильнее.

«Этот воин уже сейчас избранник народа...» - снова раздался голос Райшшана.

Воздух перед Зейном соткался в морозное полотно, и юноша замер, не в силах отвести взгляд. Он видел площадь Южной столицы, свой народ, но люди, его гордые сородичи, не смотрели на него, наследника великих Эхнатонов. Они преклоняли колени перед Эрлом Тайринфером. Избранный святой реликвии в тяжелых доспехах стоял на возвышении, и солнце Хоррашада золотило его волосы. Народ Юга ликовал, венчая его как своего короля. А он, Зейн, стоял в пыли, на обочине, забытый и нищий. Его гордость и кровь эмиров были растоптаны, выжжены ослепительным сиянием поднятым ввысь, как благословение небес, божественным клинком.

«Видишь? Пока он жив, тебя никто не заметит. Просто скажи остальным, что ничего не мог сделать...»

Кулаки Зейна сжались с такой силой, что серебряные браслеты больно врезались в кожу. Сердце колотилось в горле, Ядро внутри груди полыхнуло ядовитым, злым жаром. Зависть - черная, липкая, копившаяся со вчерашнего дня – затапливала разум.

Просто отпустить штурвал. Вода зальет чашу, платформа рухнет, и великий Аспект Силы останется на дне колодца. Никто не узнает. Я просто скажу Комиссару, что механизм заклинило. Я местный, мне поверят... И тогда Юг снова будет моим!

...

Остин Дессен:

Холодная ладонь сомкнулась вокруг его пальцев и в следующее мгновение мир изменился. Короткое ощущение, будто он сделал шаг сквозь толщу воды, которая неожиданно оказалась не мокрой, а плотной, почти упругой. Когда зрение прояснилось, вокруг стояла прохладная тишина, где-то совсем рядом журчала вода.
Остин огляделся. Все семеро были здесь. Огромный зал был выточен из прозрачного горного хрусталя. Свет не имел видимого источника – казалось, его излучали сами стены. Под ногами лежала идеально гладкая плита, а впереди раскинулся огромный бассейн с настолько чистой водой, что взгляд без труда различал каждую деталь мозаики на дне.
Белый тигр. Гордый, спокойный и неподвижный. Поверхность воды едва заметно дрогнула – отражение тигра лениво потянулось, словно только что проснулось.
Голос прозвучал совсем рядом и одновременно отовсюду.
– Вы пришли сюда вместе, – тигр открыл глаза. – и протянули руку тому, кому боитесь довериться.
Вода в бассейне пошла кругами. Отражение широко зевнуло.
– Сжимая кулаки, воду не удержать.
Хрусталь вокруг тихо запел, пол дрогнул.
Остин резко обернулся.
Секунду назад за его спиной стояли спутники, теперь между ними стремительно вырастали прозрачные стены. Одна. Вторая. Третья. Толстые пласты кристалла без единого шва уходили от пола до самого потолка.
– Эрл!
Ответа не последовало. Все были видны и одновременно недосягаемы. Каждый оказался заперт. Остин уже шагнул к ближайшей перегородке, когда услышал всплеск.
Он повернулся и увидел Лауру. Её хрустальная колба уже до половины была заполнена водой. Нет. Не была. Заполнялась. Ледяная вода поднималась с пугающей скоростью. Он заметил слабые вспышки света в воде, будто кто-то жадно впитывал её ману. От каждой новой вспышки она становилась безвольнее, слабее.
– Лаура!
Она услышала и подняла голову, но между ними был хрусталь. Остин мгновенно оглядел помещение. Выход. Механизм. Хоть что-нибудь. Справа, почти скрытая стеной, обнаружилась каменная стойка, а на ней два массивных рычага без надписей – только символы. Над левым – снежинка, оплетённая прямыми линиями. Над правым – знакомый знак. Хаос. Едва он сделал шаг ближе, символы вспыхнули и перед глазами появились слова.
«Стабилизировать систему».
«Освободить Хаос».
Он посмотрел на Лауру. Вода уже доходила ей до груди. Она поднималась слишком быстро. Остин по привычке прикинул время. Полторы минуты. Максимум две. Потом Лаура уйдёт под воду. Он заставил себя отвернуться. Не потому что было страшно смотреть, а потому что её беспомощный вид мешал ему думать. Искать. Всегда сначала искать. Его взгляд побежал по стенам, в поисках швов, механизмов, скрытых петель, дренажей, клапанов... Любая система оставляет следы своей конструкции. Но он ничего не находил. Идеальная геометрия.
Только два рычага.
Он усмехнулся.
– Конечно. Кто бы сомневался.
Пальцы легли на рукоять, но не сдвинули её.
«Освободить Хаос» - трудно подобрать менее удачную формулировку.
Он снова посмотрел на Лауру. Она уже не пыталась проломить стены магией. Пирамида поглощала её силу и она походила сейчас на обычную девчонку, отчаянно пытавшегося удержать последний глоток воздуха.
Если повернуть рычаг... его собственная камера начнёт заполняться водой.
Это он уже понял. Если не повернуть – умрёт она.
Простая задача. Настолько простая, что становилось противно. Райшшан не проверял готовность жертвовать собой. Погибнуть гораздо легче, чем изменить собственные убеждения. Он проверял «Готов ли ты сознательно впустить Хаос?»
Остин закрыл глаза. В памяти одна за другой всплывали дни их недолгого знакомства.
Лаура вспарывает себе руку, чтобы прикрыть их, безоружных, у разлома.
Лаура удерживает стихии.
Лаура строит вокруг него лечебный круг.
Лаура создаёт карандаш.
Лаура говорит, что материк нельзя починить силой. Она пробовала.
«Десять часов, двадцать три минуты и сорок пять секунд...»
Каждый раз, каждый чёртов раз, он сомневался, проверял, а потом соглашался. Не потому, что начинал верить в Хаос, а потому что факты были сильнее его предубеждений.
– Значит, вот что ты хочешь проверить, – тихо сказал он пустоте. – Не доверяю ли я Лауре.
Он покачал головой.
– Нет. Не угадал. Я не доверяю Хаосу, но... – он посмотрел на девушку, – я доверяю человеку, который всё ещё жив в ней.
Он глубоко вздохнул.
– Порядок существует не для того, чтобы запрещать риск. Он существует для того, чтобы знать ради чего этот риск принимается.
Стоило пальцам сжаться на рукояти, как по хрусталю побежали голубые прожилки и одновременно дрогнули стены собственной камеры. Из-под пола ударил первый ледяной поток. Вода быстро начала подниматься уже вокруг него. Остин перевёл взгляд с собственной камеры на Лауру.
– Вот теперь похоже на работу древних архитекторов... – хмыкнул он, уверенно опуская рычаг. – Нельзя просто открыть один клапан – обязательно нужно затопить соседний отсек.

...