Регистрация   Вход
На главную » Собственное творчество »

Шрамы на спор (СЛР, 18+)


Svetocheki:


Две главы подряд, о боже! Ar Спасибо большое, любимая Ксанка! ❤️❤️❤️

...

инсайт:


Ксанка, спасибо за продолжение, да ещё две главы. Но что-то после прочтения у меня какие-то неоднозначно впечатления - регистратор, камеры,,,.(проходили с родителями).Мы на пороге какого-то апокалипсиса? Я даже в пролог залезла Shocked Что такое сделает Макс, что будет думать о том, что Александра его возненавидит.? Как-то тревожно.

...

Tsarbird:


Я думала, думала, что может сделать Максим такого... голосую за то, что он решит жениться на Плесени.

...

Машенька Шкабардина:


Большое спасибо за продолжение! Very Happy

...

Ксанка:


Привет с поцелуйкой. милые Леди!

Svetocheki писал(а):
Ну наконец-то лёд тронулся Ar Макс перестает сдерживать свои чувства и эмоции,😁😁😁

Лед не просто тронулся - он рушится с оглушительным треском, сметая берега, крошится, раскалывается на гигантские глыбы и несется вперед с бешеной, неукротимой скоростью

инсайт писал(а):
Беспокойство = забота, так скоро и до других привязанностей дойдем))

Уже дошли

Svetocheki писал(а):
Свершилось! Максика прорвало на эмоции 😁😁😁😁

Прорвать-то прорвало, а что дальше со всем этим делать? Макс ведь прав: ну, начнут они встречаться. Поиграют в любовь. А дальше что?

София Волевская писал(а):
Спасибо, любимый автор, за новую главу



Tsarbird писал(а):
Теперь и мне интересно, как это - встречаться с 25летним мужчиной 😄

Думаю, не сложнее, чем поступить в Оксфорд

Tsarbird писал(а):
Становится понятно про перевернутое искажение истории Ани и Влада, тут дочка штурмует как отец.

Да, только Анне и Владу проще было. МЕжду ними стоял простой человек, а не социальное неравенство((((

Tsarbird писал(а):
Благодарю автора за главы



Svetocheki писал(а):
Спасибо большое, любимая Ксанка! ❤️❤️❤️

Все для вас, мои любимые

инсайт писал(а):
Мы на пороге какого-то апокалипсиса? Я даже в пролог залезла Что такое сделает Макс, что будет думать о том, что Александра его возненавидит.? Как-то тревожно.

"Апокалипсиса" нам не избежать, в любом случае. В слишком разных мирах живут эти двое.

Tsarbird писал(а):
Я думала, думала, что может сделать Максим такого... голосую за то, что он решит жениться на Плесени.

Если бы....
Бедная девушка не успела даже никому насолить, а прозвище Соловья уже прилипло к ней

Машенька Шкабардина писал(а):
Большое спасибо за продолжение!

Большое спасибо, что читаете

Всех люблю-целую

...

Ксанка:


 » Глава 13

– Алекса, это что за подстава, черт возьми?! – рявкнул Синицын, плюхаясь на соседнее кресло так резко, будто хотел проломить сиденье.
Я-то ждала подругу, а тут – Егор во всей своей возмущенной красе. Сегодня у нас экскурсия в Яндекс музей на Павелецкой, и я вообще не рассчитывала на такой «сюрприз».
– Прости, Егор. Я не думала, что так выйдет, – проговорила я тихо, пряча улыбку в уголке губ. Пусть он злится – а я втайне была ему благодарна. Сам того не зная, он помог растормошить чувства Соколовского, и это стоило куда больше, чем один недовольный взгляд.
– С тебя один вечер, – припечатал он, поднимаясь.
– Нет! – крикнула я ему вслед, но он уже растворился в потоке школьников. И тут я заметила, как по переходу между рядами ко мне плывет Соловей – с такой сияющей улыбкой, что, казалось, она могла бы осветить не только автобус, а всю Москву разом.
Мы вчера проболтали четыре долгих часа – после того, как Максим довез меня до дома. И теперь Ленка сияла, довольная своим хитроумным планом, как новогодняя елка, увешанная всеми гирляндами мира.
– Пожалуйста, ничего не спрашивай, – покачала я головой, не готовая снова нырять в эти объяснения.
– Как доехала до школы? – тут же выпалила она, устраиваясь рядом и глядя на меня с тем самым видом, будто уже заранее знала все ответы. – Дай-ка угадаю: в полной тишине, под гнетущее молчание и треск электрических разрядов между вами.
– Садись, пять за прозорливость, – усмехнулась я, не в силах сдержать улыбку.
– Что, даже дежурный чмок в щеку на прощание не заслужила? – Лена театрально округлила глаза.
– Нет.
– И не обнял? – не сдавалась подруга, будто каждое «нет» было для нее личным вызовом.
– Нет, – коротко ответила я, раскрывая буклет экскурсии и делая вид, что меня безумно интересуют даты и залы музея.
– И ты даже не выдала свое коронное: «Обняшки, Сокол. Орел полетел»? – передразнила она, растягивая слова с таким преувеличенно нежным тоном, что у меня все внутри сжалось.
Из ее уст это прозвучало настолько чудовищно глупо, по-детски и нелепо, что у меня все внутренности скрутило узлом. Господи, какой стыд. Теперь понятно, почему Соколовский смотрит на меня как на умственно отсталого хомячка – я сама даю ему для этого исчерпывающие поводы.
– Да, представляешь? – я с размаху хлопнула буклетом экскурсии по ее пустой голове.
– Такими темпами вы скоро окажетесь в соседних креслах у психиатра, – заключила она, потирая макушку. – Обоих придется лечить от острой недолюбленности. Синицын, кстати, сильно возмущался?
– Не успел толком, – я пожала плечами. – Я, наверное, обратно поеду с Максом. Напишу ему, пусть заберет от музея. С нами рванешь?
– Нет, – загадочно прошептала Ленка, наклонившись к самому уху, и многозначительно подмигнула. – Не хочу мешать вашим флюидам размножаться.
После экскурсии я отправила Соколовскому точку локации – прямо рядом с вышкой – и сама опустилась на холодную лавочку со всей группой, чтобы ждать. Куратор наотрез отказалась уезжать, пока не убедится, что за мной точно приехал водитель. Так что я еще немного посидела в обществе Ленки, ловя эти последние минуты спокойствия, пока из-за угла, наконец, не вынырнула моя машина с самым дорогим мне водителем.
– Ну все, – сказала я Ленке и куратору, поднимаясь со скамейки. – За мной приехали.
Я смотрела, как экскурсионная группа гурьбой вваливается в автобус, а куратор по списку пересчитывает всех, будто боится, что кто-то растворился в воздухе. Соловей помахала мне рукой и тоже нырнула внутрь. Автобус медленно, аккуратно выехал со стоянки, и я стояла у вышки, провожая его взглядом, будто вместе с ним уплывала какая-то часть прежней жизни.
Максим в это время вышел покурить. А я стояла, глотала свежий воздух и набиралась смелости – словно перед прыжком в пропасть. Еще одна поездка с ним, еще один шаг туда, где земля уходит из-под ног.
Сделав судорожный, обжигающий легкие вдох, я шагнула к машине. Подняла воротник пуховика, когда весенний ветер впился клешнями в открытую шею, вышибая остатки тепла.
– Поехали? – предложила я на удивление твердым голосом.
Максим по-прежнему не отрывал от меня тяжелого, пристального взгляда, от которого подгибались колени и плавились предохранители в голове. Он молча кивнул, выпуская в стылый вечерний воздух сизую, плотную струю дыма, и шагнул навстречу.
До Сокола оставался всего один шаг. До моего обширного инфаркта – и того меньше.
Он зажал сигарету в зубах, и огонек на кончике нервно вспыхнул, освещая его резкие черты. Макс потянулся к моему капюшону.
Я забыла, как вообще функционирует человеческий организм. Я забыла, как дышать. Замерла, полностью парализованная этим простым, абсолютно бытовым жестом. Мой разум истерично кричал: «Он просто накидывает капюшон, идиотка, это не коронация!», но тело отказывалось верить.
А он так бережно, хирургически нежно накинул плотную ткань на мою голову, спасая от пронизывающего ветра, что жгучие, обжигающе-горячие слезы сами собой обожгли глаза изнутри.
Господи, какая же я жалкая. Я была готова разреветься в голос, как первоклассница, потерявшая сменку, прямо здесь, на грязном асфальте, от одной только этой убийственной, бытовой заботы. От того, как он плотнее укутал мою голову в кокон. От того, что он заметил. От того, что он сделал это.
А потом случилось то, о чем я грезила долгими бессонными ночами, что годами снилось мне в самых отчаянных, запретных снах. Он резко притянул меня к себе, обхватив за шею, и прижал к груди так крепко, будто хотел спрятать от всего мира.
Я окаменела. Руки беспомощно повисли вдоль туловища, не понимая, что им делать с этим внезапным, оглушительным счастьем. Но когда Макс, выбросив окурок, носом уткнулся в мои волосы под капюшоном и с шумом втянул их запах, словно пытаясь перебить им едкую горечь табака, лед внутри меня треснул. Я осмелела. Мои руки сами взметнулись, обвивая его торс, сцепляясь мертвой хваткой где-то у него за спиной.
Я боялась дышать. Боялась моргнуть, чтобы не смазать эту картинку. Боялась сделать лишний, судорожный вдох и спугнуть это наваждение. Неужели ему действительно хватило всего одной ночи? Одной-единственной, чтобы все понять? Чтобы поставить точку во всех своих сомнениях?
Ни один вопрос не посмел осквернить эту звенящую, вибрирующую тишину. Мы просто стояли посреди грязного асфальта, вжавшись друг в друга так, что, казалось, наши ребра поменялись местами, и дышали. Пили дыхание друг друга, как умирающие от жажды пьют воду. Впитывали вкус наших скомканных, рваных, невыносимо прекрасных чувств. И это было лучше любого ответа.
Спустя вечность он отстранился. Но не отпустил. Между нами осталась ничтожная, звенящая дистанция в пару сантиметров, которую можно было измерить только нашим общим дыханием.
Он смотрел на меня со вселенской, совершенно обреченной нежностью, от которой подгибались колени. А его пальцы медленно, почти невесомо, словно боясь обжечь или сломать, скользнули по моей щеке, по острой скуле, убирая выбившуюся, влажную прядь за ухо. Его потемневшие глаза не отрывались от собственных пальцев, изучая их путь по моей коже, а я тонула в его взгляде, в этой бездонной, бархатной, пугающей темноте.
Возможно ли вообще уместить в одном-единственном, жалком слове всю ту ледяную лавину, что сейчас сминала меня, безжалостно погребая под собой?
– Ты… – прошептала я тихо, отчаянно желая понять, что все это значит, откуда взялось и не исчезнет ли через минуту. – Ты мой?
Он прошелся языком по пересохшим губам – движение, от которого у меня вспыхнули щеки – и медленно, тяжело, с какой-то фатальной обреченностью кивнул. Так сдаются без боя, выбрасывая белый флаг. Так признают свое окончательное, безоговорочное поражение.
– Твой.
– А Олеся? – спросила я. Мне жизненно, до звона в ушах необходимо было услышать это четко, без полутонов и этих его вечных недоговоренностей. Нужно было знать наверняка, что он теперь не «почти мой», не «в процессе», а целиком и полностью, без права на возврат, только мой.
– Я вчера все решил с ней, – глухо ответил он, и в его низком голосе царапнула та самая, едва уловимая нотка фантомной боли. Будто этот разговор оставил на его душе тонкий, но бесконечно глубокий порез.
– Вы расстались? – зачем-то уточнила я, цепляясь за остатки здравого смысла. Мозг просто отказывался верить, что человек может вот так, за один вечер, перерубить топором целые годы чужой и своей жизни.
– Да, – твердо, вбивая это слово ржавым гвоздем, ответил он. Одним этим «Да» он снес все мои защитные бастионы, смел все сомнения в пыль.
И плотину прорвало.
Я расплакалась. От невыносимого, оглушительного счастья. От неверия. От любви, которая наконец-то перестала быть тайной. Все это сплелось в такой тугой, удушливый клубок, что я забыла, как вообще живут люди. Как они дышат.
И он снова сгреб меня в охапку, прижимая к себе так неистово, так отчаянно, что ребра затрещали, а мир вокруг начал меркнуть. Исчезла холодная вышка, исчезла пустая стоянка, исчез весь город. Существовали только мы. Только наш мир, который только что взорвался новыми, ослепительными красками. Только наша вселенная, которую мы сотворили прямо здесь одним судорожным объятием.
– Садись в машину. Совсем замерзнешь, – тихо, но твердо проговорил он тоном, который не оставлял места для возражений. Да я и не собиралась спорить. Теперь – ни за что.
Я кивнула и прикусила губу, пытаясь унять внутренний шторм, что бушевал куда яростнее, чем прохлада апрельского вечера. Ветер будто хотел пробраться под кожу, напомнить о холоде реальности, но внутри меня все пылало, не давая ни шанса этой прохладе.
Забралась в салон и замерла на мгновение, наблюдая, как Максим захлопывает мою дверь – четко, уверенно, по-хозяйски. Потом он обошел машину и занял свое привычное место за рулем. Все было как всегда – и в то же время совершенно иначе. Будто кто-то взял старую, привычную картину и наложил поверх нее новый слой красок: ярче, живее, насыщеннее. Теперь я смотрела не просто на мужчину своей мечты, а на своего мужчину. На того, кто только что тихо признал, что принадлежит мне.
Он обернулся с водительского сиденья, и мир сузился до пространства между нашими глазами.
Между нами повисла минута звенящей, оглушительной тишины – та самая, когда любые слова звучат фальшивой пошлостью. Мы просто пожирали друг друга взглядами, сканировали, впитывали, пытались прочесть в расширенных зрачках все то, что еще не успели, не посмели выдохнуть. А потом он медленно, почти неуловимо, поманил меня к себе согнутым указательным пальцем.
Я подалась вперед, как завороженная.
Его ладонь легла на мой затылок – властно, тяжело, не оставляя путей к отступлению. Пальцы властно обхватили шею, и он притянул меня к своим губам.
И снова эта сладкая, изощренная пытка. Его язык – требовательный, дьявольски умелый, от которого мой разум не просто поплыл, а стек жидким огнем по позвоночнику, выжигая все предохранители.
Сначала он целовал меня осторожно, почти благоговейно, будто хотел просто заклеймить, оставить невидимую, пылающую метку, чтобы никто больше не посмел даже подумать на меня смотреть. Он едва прикусил мой язык – легким, дерзким движением, от которого от макушки до пят пробежала колючая, болезненно-сладкая волна мурашек. А потом поцелуй взорвался. Стал глубже, смелее, абсолютно взрослым. Он растягивал это мгновение, словно безумец, пытаясь уместить в нем целые галактики, заставить время захлебнуться, а километры дорог – просто исчезнуть. Я умирала в этом поцелуе, задыхалась, теряла сознание – и возрождалась заново с каждым судорожным вдохом, с каждым тяжелым ударом сердца.
Когда он, наконец, отстранился, то не отпустил. Удержал меня за щеку горячей ладонью, словно я была сделана из тончайшего фарфора и могла раствориться, исчезнуть, если он ослабит хватку. Провел большим пальцем по моим припухшим, горящим губам, стирая с них влажный, солоноватый оттиск нашего поцелуя, и чуть улыбнулся. Не широко, не голливудской улыбкой. По-своему – лишь краем губ, наполовину, сдержанно. Будто позволял себе только эту крошечную долю света. Будто большего он просто не умел. Или не смел.
– Спасибо, – вдруг вырвалось из меня.
За что? За то, что поцеловал? За то, что выбрал? За то, что я теперь не сдохну от тоски? Господи, какой же стыд. Какая же я невыносимая, патетичная идиотка. Я мысленно с размаху треснула себя по лбу, проклиная свой непослушный язык, который живет своей, совершенно отдельной от мозга жизнью.
Максим смотрел на меня при этом с таким благоговением, с таким вселенским умилением, словно ему даже эта моя клиническая тупость пришлась по душе.
– Пожалуйста, – усмехнулся он по-доброму. – Едем?
– Домой? – спросила я, чувствуя я легкий укол разочарования, что сейчас придется с ним расстаться.
– Конечно, – он коротко постучал пальцем по панели, где светились электронные часы. – У тебя, если ты забыла, скоро бассейн. Тренер тебя утопит за опоздание.
– А как же мы? – тоном смертельно обиженного, лишенного сладкого ребенка выдала я и тут же, смутившись, прикусила губу.
Максим в ответ лишь прикоснулся к моим губам коротким, почти невесомым поцелуем и тяжело, обреченно вздохнул. Затем нашел мою ладонь, которую я незаметно, как воришка, положила на его плечо, и крепко сжал.
– Я же рядом, – тихо, веско ответил он, и в этих двух словах было больше обещаний, чем в любой клятве. – Буду ждать тебя на стоянке.
– А я могу тебя теперь… просто Максом называть? – шепотом спросила я и, чуть осмелев, потянулась губами к его колючей щеке. Она пахла так одуряюще – чистым мужским эго, табаком и чем-то неуловимо своим, – что на его коже, казалось, произошел настоящий аромавзрыв.
– Можешь, – усмехнулся он, прикрывая глаза от моего теплого, влажного прикосновения и чуть поворачивая голову, чтобы мне было удобнее. – Поехали.
Я откинулась на спинку кресла, чувствуя, как в груди что-то болезненно, сладко надломилось из-за того вакуума, что образовался между нами, когда он отстранился. Но долгожданный, оглушающий приступ счастья и не думал отпускать. Я физически не верила в происходящее. Это было похоже на лихорадочный бред или самый реалистичный сон в моей жизни. Слишком сказочно. Слишком неправдоподобно.
Я подняла ладонь над коленом, наблюдая, как ее мелко, конвульсивно трясет – бешеная дрожь, словно высоковольтный ток, накрыла все тело. А затем прикрыла веки, утопая в мечтах. В своих грезах, которые теперь мы будем делить на двоих. Вместе с Максом. С моим мужчиной.
– Как экскурсия? Понравилась? – его голос, низкий и спокойный, разрезал мою нирвану.
Я резко распахнула глаза и уставилась в зеркало заднего вида, где тут же наткнулась на его взгляд. Он смотрел не на дорогу, а на меня.
– Да, – коротко, почти каркнула я.
– Да, – эхом повторил Макс и, чуть помедлив, перевел взгляд на дорогу. Видимо, по моему остекленевшему лицу он прекрасно понял, что я сейчас нахожусь в состоянии глубокого социопатического шока и не способна на членораздельную беседу.
А я решила в это время написать Соловью. Поделиться с ней этим тектоническим сдвигом, который разрывал меня сейчас на мелкие, сияющие атомы от переизбытка чувств.
«Он бросил Олесю» – коротко сообщила я подруге. Реакция прилетела мгновенно. Лена тут же набрала меня, но я сбросила вызов, понимая, что не смогу сейчас издавать членораздельные звуки. При нем.
«Мы едем» – написала я, глядя на его профиль.
«Он ее бросил и…?» – высветилось от Соловья.
«Мы, вроде как, теперь вместе» – напечатала я. В моей голове эта фраза прозвучала с гулким, торжественным звоном, как удар в колокол.
В ответ прилетел эмодзи с салютом.
Да, именно такой праздничный, хаотичный салют сейчас полыхал в моей груди, грозясь сжечь все внутренности.
Я так долго к этому шла, но никак не могла объяснить это странное, вязкое чувство неловкости, которое внезапно накрыло меня с головой. Я, черт возьми, действительно не понимала, как надо себя теперь вести. Вдруг, откуда ни возьмись, во мне проснулась такая махровая, первобытная скромность, что захотелось залезть под сиденье.
Уже дома, забившись в свою комнату, я набрала Соловья.
– И как оно? – с улыбкой, способной осветить Москву, подруга лицезрела меня через экран, хищно вытягивая подробности. – Уже лапал? Мял? Трогал за коленку?
– Не-ет, – протянула я, чувствуя, как уши начинают гореть. – Ты что? Мы просто ехали!
– А я, кстати, решила проверить страничку Плесени, чтобы удостовериться, что там действительно все кончено, – отрапортовала Лена, а я затаив дыхание стала ждать продолжения. – Она закрыла свою страничку и главное фото сменила на какое-то нейтральное. Там котик что ли на фотке теперь, или собачка. Неважно. Но друг от друга они не отписались.
– Думаешь, такое вообще возможно – столько лет быть вместе и вот так, за одну ночь все обрубить? – поинтересовалась я, чувствуя, как в душе копится холодный, мерзкий страх.
– Не знаю, – она пожала плечами, и ее улыбка стала чуть снисходительной. – Тебя это не должно теперь волновать от слова «совсем». Ты же понимаешь, что ты выиграла ваш спор? Чисто, красиво, нокаутом, раньше времени?
– Я не выиграла, – возмутилась я. – Я еще не поступила! Мне пришло всего лишь приглашение, это не зачисление!
– По идее, дальше ты можешь даже не париться, – хмыкнула она. – Сокол твой, про Оксфорд можно забыть. Переходи на темную сторону, у нас есть печеньки и Максим.
– В смысле «забыть»?! – выпалила я. – Ты в своем уме? Я хочу учиться в Оксфорде! Я столько ради этого угробила нервных клеток, меня эта академическая болезнь теперь не отпустит.
– А Сокол? – прищурилась Лена. – Отпустит?
– С ним потом что-нибудь решу, – отмахнулась я. – На крайний случай всегда можно уломать папу отправить Макса вместе со мной. В качестве водителя. Сопровождающего лица.
– Сопровождать тебя по коридорам кампуса с бейджиком «Охрана объекта»? – Лена заржала в голос. – Ты серьезно думаешь, Владислав Маркович возьмет и отправит одного из своих водителей в Англию?
– Все, закрыли тему, – я поежилась, так как перспектива разлуки была слишком неприятной и сложной для меня сейчас. – Потом об этом подумаем, когда меня хотя бы официально примут.
– Окей. Просто я так рада за вас, соколята вы мои, – улыбнулась Соловей и мечтательно прикрыла глаза. – Представляешь, он сейчас сидит где-то там в гараже, пьет свой растворимый кофе и думает о тебе. Кстати, о родителях. Как ты им будешь рассказывать о вас?
– Лена, ты сейчас хочешь меня добить? – простонала я. – Какие родители? Если папе сейчас хоть слово вякну, Макс тут же работу потеряет. А я его – как следствие. Папа у меня хоть и лояльный, но субординацию чтит. Так что постепенно надо их вводить в курс дела. Сначала мы. Потом, может быть, через годик, мама догадается по моим счастливым глазам.
– Мудро, – кивнула подруга. – Главное, чтобы к тому времени ты уже была в Оксфорде, а Макс – в списке Форбс. Тогда папа, может, и не уволит его сразу.

***
– А ты мне дашь теперь свою татуировку рассмотреть? – промурлыкала я, придвигаясь к Максу вплотную, нарушая все мыслимые правила дорожного движения и личного пространства. Мои пальцы легли на его бицепс прямо через ткань пиджака, и я с наслаждением поцарапала коготками плотный материал.
Макс издал короткий смешок, покачав головой, но глаз от дороги не оторвал. Он методично, с пугающим спокойствием вез меня в бассейн, словно подвозил не объект своей внезапно вспыхнувшей страсти, а мешок с картошкой.
– Что-о? – наигранно протянула я, чувствуя, как внутри просыпается маленький, но очень злой демон.
– Ничего, – его губы тронула едва заметная усмешка.
Я демонстративно, со всей доступной мне силой, сжала его бицепс, чувствуя, как под пальцами перекатывается мышца, и прикусила губу.
– Так дашь? – не унималась я.
– Учитывая сложившиеся обстоятельства… – он на секунду повернул ко мне лицо, и его глаза опасно блеснули, – у тебя будет целая куча возможностей это сделать. Можешь даже составить график.
– Да? – выпалила я абсолютную глупость и только через секунду до моего воспаленного мозга дошло.
Господи. Ну, конечно. До меня доползла эта мысль, обдавая жаром. Теперь-то у меня будет законное, эксклюзивное, оплаченное моим нервным срывом право видеть его голым. Естественно, я смогу рассмотреть эту чертову татушку во всех подробностях. Не просто рассмотреть – изучить под микроскопом. И потрогать. И поцеловать. И даже, если совсем осмелею и сойду с ума, укусить.
Черт! От этих мыслей кровь ударила в голову, и я почувствовала, как начинаю покрываться предательскими, удушливыми пятнами от ключиц до самой макушки. Неужели мы с ним действительно дойдем до того этапа, когда будем спокойно раздеваться друг перед другом?
Не то чтобы я этого не хотела – я хотела этого до темноты в глазах! – просто я абсолютно не понимала, как в процессе этого священного действа избавиться от той вселенской неловкости, которая сейчас скручивала мои внутренности в морской узел.
Кажется, мой мозг совершил экстренную перезагрузку, и на экране зависла одна-единственная надпись: «Ошибка 404: Смелость не найдена».
– Чего краснеешь-то? – его голос выдернул меня из фантазий. Макс краем глаза следил за моим состоянием, и в его взгляде плескалось откровенное, издевательское веселье.
– Я не краснею, – пискнула я, и, чтобы спрятать полыхающее лицо, с размаху уткнулась лбом в его плечо. Твердые мышцы оказались на удивление удобной подушкой.
– В Александрине Ярцевой проснулась скромность? Надо же! – съязвил он, за что тут же получил от меня чувствительный, но абсолютно беззлобный хлопок по плечу.
– Вообще-то я очень скромная девушка, – для пущей убедительности я даже пару раз истово кивнула, все еще пряча лицо.
– Вчера ты выглядела о-очень… нескромно, – тихо, с хрипотцой проговорил Макс, и я почувствовала его улыбку.
– Это эксклюзив. Только для тебя было, – пробубнила я в пиджак.
– Решила тяжелой артиллерией на меня пойти? – спросил он, и я услышала, как дрогнул его голос.
– Помогло же, – я наконец оторвала лоб от его плеча и посмотрела на его идеальный, чуть хищный профиль, задыхаясь от любви. – Это же была реальная ревность? Скажи честно.
– Реальная, – усмехнулся он, переводя взгляд на светофор. Каждое его слово было произнесено таким тоном, словно он объяснял таблицу умножения малому, несмышленому ребенку. Мне категорически не понравился этот его снисходительный тон.
– Ты сейчас надо мной просто издеваешься, да? – прищурилась я.
– Ни в коем случае, – его губы дрогнули, сдерживая смех.
Машина плавно качнулась и замерла. Макс заглушил двигатель, отстегнул ремень и полностью, всем корпусом развернулся ко мне. Я даже не смотрела по сторонам и не сразу догнала, что мы уже прибыли к бассейну, а мое время вышло.
Но как же мне сейчас, до зубного скрежета, не хотелось покидать его общество, вылезать из этого кокона на холодный воздух! Поэтому я продолжала сидеть, вцепившись мертвой хваткой в его руку в области бицепса, и просто смотреть на него, отчаянно пытаясь продлить эти последние секунды.
– Иди, принцесса, – его голос прозвучал обманчиво спокойно, почти бархатно. Он лишь коротко кивнул в сторону стеклянного куба бассейна.
Я тяжело, театрально вздохнула и опустила взгляд, не в силах выдержать его открытого взора. Такого притягательного, обжигающего и парализующего, что под ним хотелось просто растечься лужицей.
– А чем ты занимаешься, когда я ухожу?
– Грущу и мучаюсь от жестокой тоски, – с абсолютно каменным лицом пошутил он, но таким низким, вибрирующим тоном, словно признавался в государственной измене. Я прищурилась и в который раз за утро чувствительно ткнула его кулаком в плечо. Он наигранно скукожился, прикрывая «рану» второй рукой. – Ай! Ты такими темпами на мне живого места не оставишь, а мне еще тебя возить.
– Хватит меня троллить! – фыркнула я, пряча улыбку.
– Иди, давай. А то опоздаешь, и твой тренер пустит тебя на борщ.
– И не называй меня принцессой, – прошептала я.
– А как тебя называть? – он склонил голову набок, и в его глазах заплясали черти.
– Сашей. Мне понравилось, как ты тогда меня назвал. «Сашей». Как будто я тебе… дорога.
– Как будто? – он искренне, по-мальчишески удивился, и уголок его рта дернулся вверх. – Ты идешь или нет?
– Нет.
– Чего? – он моргнул, явно не ожидая такого открытого саботажа.
Я покачала головой и снова уткнулась лбом в его плечо, вдыхая запах его парфюма и табака.
– Я хочу сегодня побыть просто с тобой. Один вечер, Макс.
– Исключено, – его голос снова стал стальным, как у завуча на педсовете. – Сегодня бассейн пропустишь, завтра – йогу, потом на школу начнешь забивать, а там и до отчисления недалеко. Падение в бездну начинается с одного пропущенного урока, – нравоучительно выдал Макс, а после своей тирады покачал головой, словно я предложила ему ограбить банк.
– Всего один вечер, – я подняла на него свои самые жалобные, щенячьи глаза, моля небеса о снисхождении. – Клянусь, больше не позволю себе подобного, это будет первый и последний раз!
– Нет, Алекса, – отрезал он.
– Прекрати быть таким невыносимо строгим, – я вцепилась в его рукав. – Макс, прошу тебя. Один раз. И все. Я отстану.
Спустя мучительную минуту, за которую он неотрывно, сканирующе изучал мое лицо и припухшие губы, а я просто плавилась от этого тяжелого взгляда, он издал еще один, на этот раз окончательный, обреченный вздох.
– Ладно. Но только в первый и последний раз! Куда поедем? На улице дождь моросит, толком не погуляем. Не хочу, чтобы ты простыла.
– Я рядом с тобой не простыну, – тут же ответила я.
– В кафе? Есть какое-то любимое место? – он развернулся к медиасистеме, и на экране вспыхнула карта. Он явно намеревался найти там мое идеальное гастрономическое пристанище.
А проблема состояла в том, что на карте мира не существовало такого места, где я мечтала бы сейчас оказаться. Кроме одного – здесь. На пассажирском сиденье. Рядом с Максом.
– Не хочу в людное место, – прошептала я несмело, чувствуя, как снова начинают гореть уши. Было так странно и страшно высказывать свои желания. Как будто меня могли за них отругать или поставить в угол. – Хочу просто… с тобой побыть. Ты и я. Все!
– Ты и я, – он повторил это эхом, снова тяжело вздохнув. Постучал пальцами по рулю, оглядел пустеющую стоянку и медленно кивнул, принимая правила игры.
Да, мне тоже пришло в голову, что мы можем просто просидеть все это время в теплой машине, слушая музыку и дыша одним воздухом.
Но Макс вдруг резко дернул ручной тормоз, и машина, тихо урча, медленно покатилась по мокрому асфальту, выезжая со стоянки. Легким, плавным, почти гипнотическим движением рук он крутил руль, а я зачарованно, не дыша, наблюдала за ним, абсолютно не веря своему счастью. Мы ехали. Вдвоем. Никуда. И это было лучшее место на Земле.
– Куда мы? – спросила я, не в силах побороть любопытство.
– Ко мне съездим. Как раз по пути. Попьем чай, – его голос прозвучал обманчиво, убийственно спокойно, а у меня все внутренности в тугой, ледяной узел скрутились от одного только слова «ко мне». – Ты же не против?
– С тобой хоть на край света, – улыбнулась я в ответ, но улыбка вышла нервной. Я до боли, до белых костяшек сдавила его руку, словно боялась, что он передумает и растворится. – Будешь ко мне приставать?
Ляпнула я, и в ту же секунду мне захотелось проткнуть себе язык ручкой. Прямо насквозь.
Макс так легко, так свободно, так чертовски сексуально усмехнулся, что у меня перехватило дыхание, а я снова почувствовала себя такой клинически глупой, что захотелось прямо здесь, на светофоре, открыть дверь и вывалиться на асфальт.
– Нет, не буду, – успокоил он меня своим низким, вибрирующим голосом, от которого мурашки побежали по внутренней стороне бедер.
Надо признаться, моя фантазия, лишенная тормозов, уже начала рисовать такие яркие, кинематографичные картины нашей встречи в его квартире, что щеки вспыхнули огнем.
– Тогда я буду, – вырвалось из меня само, и я тут же, с размаху, словно пытаясь затушить пожар, уткнулась лбом в его плечо. Лишь бы он не видел того предательского, удушливого румянца, который накрыл меня с головой, спускаясь даже на шею. Господи! Что я несу?! Мой язык живет абсолютно отдельной, распутной жизнью!
Плечи Макса тряслись от беззвучного смеха. Его явно дико забавляла эта поездка и мое нервное самоуничтожение, но я физически не могла себя контролировать рядом с ним. А свой язык – тем более.
– Сашка, Сашка, – он покачал головой, и в его голосе звучала такая теплая, всепрощающая нежность, что хотелось плакать. Он даже не оторвал взгляда от дороги, но его пальцы на руле чуть расслабились.
Время в пути пролетело молниеносно. Наверное, потому что я всю дорогу – нагло, открыто (ведь я теперь имела на это законное право!) – пожирала его глазами. Разглядывала Макса, его манеры, резкие черты лица, то, как его пальцы уверенно, почти лениво лежат на руле, как он переключает рычаг. Он свободно, хищно чувствовал себя за рулем, словно родился в этом кресле. А я… я так же свободно, так же естественно чувствовала себя рядом с ним. С моим Максом. Будто была рождена именно для того, чтобы рядом с ним.
От самой машины до дверей лифта мы прошли, держась за руки. Так естественно и так привычно, словно проделывали этот дурацкий, детский ритуал уже миллион раз, в сотне прошлых жизней.
И лишь когда закрылись двери кабины лифта, отрезав нас от всего мира, Макс резко, до хруста в ребрах притянул меня к себе и обнял. Втянул в кокон из своего тепла и запаха. Не целуя. Не позволяя себе ничего лишнего, хотя воздух между нами искрил и плавился. Просто обычное, почти целомудренное объятие, которое вызывало мгновенное, сладкое головокружение и острую, физическую зависимость. Я вжалась носом в его ключицу и поняла, что пропала окончательно.
– Проходи. Смелее, – он легонько, но властно подтолкнул меня в спину, когда я застыла ступором перед его открытой дверью, не решаясь переступить порог.
И только здесь, в этой звенящей тишине лестничной клетки, до меня с оглушающей ясностью дошло: я заявилась к мужчине домой. Понимаю, что это не первый раз, но сегодня я впервые ступаю на эту священную, мужскую территорию не как случайная гостья, а как его девушка.
– Передумала что ли? – его голос прозвучал глухо, когда он, закрыв дверь на оба оборота замка, повернулся ко мне. И по-джентльменски, с какой-то старомодной грацией потянулся к моим плечам, чтобы помочь с коротким пуховиком.
– Нет, – я дернулась, скидывая куртку прямо ему в руки. Разулась, оставляя ботинки у порога, и шагнула в полумрак квартиры.
Чтобы скрыть предательскую дрожь, вызванную этой звенящей, оглушительной неловкостью, я до боли сцепила руки в замок и сунула их в задние карманы своих широких джинсов. Огляделась.
И тут же с ужасом, с физическим уколом под ребра подумала о том, что всего лишь несколько дней назад Макс спал на той самой кровати с другой. Стало так невыносимо, так тошнотворно дискомфортно и неприятно, что, наверное, эта кислая мина крупными буквами отпечаталась на моем лице.
Я попыталась отвесить себе мысленную пощечину. Соберись. Это все было до меня. Меня ведь никто не вынуждал, не тащил на аркане начинать встречаться со взрослым мужчиной, у которого за плечами были отношения. Но так тяжело, так мучительно осознавать, что твой человек, которого ты так отчаянно, до темноты в глазах любишь, еще недавно делил эту постель, дыхание и жизнь с другой.
И любил ее… Неужели он так легко, так просто взял и разлюбил ее? Вот так, по щелчку пальцев, после одного вечера со мной? А такое вообще возможно?
Боже! Алекса, заткнись! Остановись! Таким темпами ты скоро будешь грызть плитку в палате с мягкими стенами!
– Шоколад ты не любишь, помню, – его голос выдернул меня из этой черной воронки. Макс медленно, почти ритуально проговорил это, разглядывая полупустой холодильник. – Но у меня к чаю больше ничего и нет. Растворимая лапша не считается.
Я заставила себя растянуть губы в улыбке и присела на высокий барный стул. Улыбка вышла, наверное, жалкой, но я продолжала смотреть на Сокола.
– Я и чай, если четно, не хочу, – призналась я, подперев подбородок ладонями. Я неотрывно, почти не моргая, смотрела на него, впитывая каждую деталь. На этого спокойного, домашнего, размеренного мужчину, который, аккуратно скинув пиджак с плеч, сейчас наливал воду в старый, чуть дребезжащий чайник, доставал из шкафчика кружки, с легким стуком бросал в них чайные пакетики… Он двигался так плавно, так уверенно, что от этого зрелища хотелось расплакаться. Мой мир сузился до размеров этой кухни. И мне больше никуда не нужно было идти.
А после всех этих кухонных манипуляций он развернулся и подошел ко мне.
И снова мои бедные, истерзанные нервы устроили такую свистопляску, что, казалось, сейчас начнут лопаться одна за другой. Сердце отбивало такой бешеный, глухой ритм, что я была уверена: он слышит этот гул. Видит, как вибрирует моя грудная клетка.
– Не нервничай, – строго, в лучших традициях школьного завуча, приказал он, но уголки его губ предательски дрогнули в улыбке.
Он шагнул вплотную. Одним движением развел мои колени в стороны, пристраиваясь между ними, и сдавил мою талию горячими, тяжелыми пальцами. Я, чуть осмелев от этой властной близости, положила дрожащие руки на его плечи, цепляясь за них, как утопающий, и поняла, что на моем лице расплывается совершенно идиотская, счастливая улыбка.
– Просто это все так… – тихо промолвила я, глядя на него снизу вверх.
– Как? – переспросил он, и его пальцы на талии сжались, впиваясь в ребра.
– Как будто неестественно, – выдохнула я. – Будто мы играем в какую-то пьесу, а я постоянно забываю текст.
– Неестественно? – он искренне, почти по-детски удивился моему ответу, склонив голову набок.
А потом медленно наклонился. И приложился губами к моей шее. Прямо к тому самому местечку, где под кожей пульсировала, заходясь в истерике, жилка.
Кожа в ту же секунду вспыхнула, разгорелась, словно меня приложили раскаленным клеймом. Она начала полыхать и жечь, а мозг мгновенно превратился в расплавленный, пузырящийся кусок желе. Голова сама собой, по собственной воле запрокинулась назад, подставляя горло, предоставляя Максу больше места для этих выбивающих из колеи, подрывающих основы мироздания поцелуев.
Все тело дрожало в его руках. Мелкой, неконтролируемой дрожью. Даже душа, цепляясь когтями за мутные, истонченные остатки разума, трепетала в его крепких, стальных объятиях.
– Это тоже неестественно? – прошептал он, обжигая дыханием, и игриво, почти невесомо прикусил кожу на шее. Так легко. И так чертовски, так первобытно естественно.
– Ты говорил, что не будешь приставать, – хрипло, чужим голосом прошептала я, окончательно теряя связь с реальностью и гравитацией. Я чувствовала на своей коже его дыхание, его губы, его зубы – и это было опаснее любого наркотика.
– Я и не пристаю, – низким, вибрирующим баритоном ответил Максим, и этот голос вливал в кровь чистое, неразбавленное желание. – Это всего лишь поцелуи. В шею. Что в этом криминального?
– Боже! А что же тогда будет дальше… – простонала я, чувствуя, как подгибаются колени, хотя я и так сидела.
Веки налились свинцовой, сладкой тяжестью. Мне казалось, что я медленно падаю в какое-то густое, горячее облако. Тело меня нагло, цинично предавало, требуя большего.
– Ма-акс… – проскулила я, не зная, чего именно хотела в этот момент: чтобы он продолжал, выжигая на мне свое имя, или остановился, нажал на паузу. Потому что для всего более глубокого, темного и взрослого было так преступно, так пугающе рано в наших едва зародившихся отношениях.
И он остановился. Словно и не планировал заходить дальше, словно просто проверял температуру воды. Сокол обхватил мою пылающую щеку своей широкой ладонью, заставляя поднять лицо, и поймать мой совершенно затуманенный, шальной взгляд. Коснулся губами моей щеки – целомудренно, почти по-братски – и замер, тяжело, рвано дыша. Словно приводил в чувство себя. Или собирал по кусочкам свою хваленую выдержку, которая только что разлетелась на атомы.
– Расскажи мне что-нибудь о школе, – неожиданно попросил он, сбивая меня с толку, будто хотел услышать что-то обычное, земное, чтобы уравновесить всю эту магию. Чтобы не сойти с ума. – О чем там говорят? О чем мечтают?
Макс отошел от меня, разрывая наш тесный, наэлектризованный кокон, и меня тут же окатило ледяной волной внутреннего разочарования от этой образовавшейся пустоты. Но я заставила себя даже бровью не повести.
– О каникулах, – усмехнулась я, пытаясь за иронией скрыть дрожь в голосе. – И о том, чтобы химичка не влепила двойку за взорванную колбу. А еще… о том, что когда-нибудь все станет проще. Что не надо будет прятать свои чувства под маской равнодушия, бояться сказать «я скучаю» или «ты мне нравишься», потому что это звучит слишком. Что можно будет просто быть рядом. Дышать одним воздухом. И не сходить с ума от мысли: «А вдруг это слишком?»
Он помолчал, и в этой тишине было слышно, как в квартире тикают настенные часы. Он взвешивал каждое мое слово.
– Знаешь… – проговорил он наконец, медленно, будто пробуя мою глупую мысль на вкус, решив поддержать эту игру. – Иногда «слишком» – это просто страх. Обычный, животный страх. Что ты не справишься. Что сделаешь шаг – и провалишься в пропасть. Что сломаешь что-то настолько важное, что потом уже не склеишь.
– А ты боишься? – спросила я тихо, почти одними губами. – Боишься, что я… слишком? Что ты провалишься из-за меня в пропасть?
Он не сразу ответил. Смотрел на меня так пристально, так жадно, будто пытался не просто увидеть, а выгравировать в памяти каждую черту, каждую тень от ресниц, каждый влажный блик в моих глазах.
– Боюсь, – признался он честно. – Но не того, что ты слишком.
– А чего?
Макс замолчал. Надолго. Он пытался подобрать нужные слова. Правильные. Те, которые скажут то, что он привык прятать за броней молчания и не мог сейчас сформулировать.
– Давай просто будем, – прошептала я, прерывая его мучения. – Просто будем вместе. Без планов на пятилетку. Без этого удушливого «должен». Без твоего вечного, невыносимого «нельзя».
Он резко отвел взгляд. Принялся возиться у чайника, будто от того, закипит ли вода, зависела судьба человечества. Это была самая важная миссия в его жизни: он с маниакальной сосредоточенностью проверял кипяток, гипнотизируя его через стекло чайника, крутил пустые кружки на столешнице, словно это были юла. Затем налил обжигающую воду.
Он возился мучительно, невыносимо долго. Вытаскивал пакетики из заваренного, темного кипятка, сжимая их ложечкой, ставил кружки на стол. Он создавал этот бытовой ритуал, чтобы просто не смотреть на меня. Чтобы заполнить звенящую тишину звуком ложечки, бьющейся о стекло. И когда он, наконец, поставил две дымящиеся кружки на стол между нами, они казались единственным, что удерживало нас от того, чтобы просто не вцепиться друг в друга посреди кухни.
– Держи, – протянул он мне одну кружку, старую, с боевой трещиной по самому ободку, и чуть улыбнулся.
– На ней трещина. Выброси эту кружку, – попросила я его, вспомнив глупую примету.
– Она моя любимая, – абсолютно серьезно заявил он, как будто мы обсуждали не керамику, а члена семьи. – В ней чай всегда вкуснее. Не знаю почему. Наверное, эта трещина добавляет ему характера. Выдержки. Как хороший коньяк.
Я взяла чашку, пальцы слегка дрогнули, и тепло от керамики будто немного успокоило.
– Спасибо, – прошептала я, пряча взгляд в поднимающемся от кружки паре. – А я… я даже не знаю, какой чай ты любишь.
– Черный. С лимоном, но без сахара, – он сел напротив, вальяжно оперся локтями о стол, пытаясь выглядеть расслабленным, но я видела, как каменно, как стальная арматура, напряжены его плечи под тонкой тканью рубашки. – А ты?
– Я люблю капучино, – выпалила я, а потом нервно, совершенно по-глупому хихикнула, чувствуя, как горят уши. – Ну, то есть… я вообще люблю все, что не горчит. Дома как-то все время капучино или горячий шоколад. Шурик, мой брат, очень любит этот свой ядреный, крепкий чай, от которого ложка стоит, а я даже смотреть на него не могу без содрогания. В школе в столовой дают какую-то подозрительную жижу, она пахнет мокрым картоном и отчаянием. И я всегда, стоя в очереди с подносом, думала: вот бы выпить нормальный чай. У кого-нибудь дома. Где пахнет корицей, специями и… ну, не картоном.
Я сделала осторожный, пробующий глоток.
– И как? – поддразнил он, но в его глазах плескалась такая густая, темная нежность, что стало трудно дышать. Макс кивнул на мою кружку. – Без картона?
– На сто процентов, – кивнула я, чувствуя, как тугой узел стеснения в груди чуть ослабляет хватку, уступая место чему-то более легкому, воздушному. – Даже на двести.
Он кивнул, улыбнулся лишь уголком губ – так, что у меня внутри что-то сладко, мучительно екнуло, и низ живота свело судорогой.
– Ты как? – спросил он, будто между делом, помешивая ложечкой в своей кружке, но я знала: он не просто так спрашивает. Он сканирует меня, ловит каждую реакцию, каждый вдох, каждое движение ресниц.
– Как будто я попала в параллельную вселенную, – призналась я, и голос дрогнул. – Я столько лет об этом мечтала… Рисовала в голове каждую деталь. А теперь боюсь пошевелиться. Боюсь сделать лишний вдох, чтобы не разрушить момент.
Он поставил свою кружку на стол с глухим стуком. Я, словно по команде, тоже отставила свою. Макс поднялся. Одним плавным, текучим движением. Подошел ко мне, словно не касался меня целую вечность, хотя прошла всего минута.
Я уткнулась носом в его рубашку, вдыхая запах свежести, дорогого парфюма и чего-то сладкого, неуловимо его. И в этот момент, под защитой его рук, все мои страхи, все сомнения и мысли о «слишком» рассыпались в пыль.
Он чуть наклонился, коснулся губами моего виска – нежно, почти целомудренно, едва ощутимо, как будто ставил невидимую, огненную печать: «Мое. Беречь». И я млела в его руках, таяла, растворялась, забывая, как вообще функционирует человеческий организм. Забывая, как дышать.
– Знаешь, – прошептала я, не поднимая глаз, пряча глупую, счастливую улыбку в его плече, – я ведь раньше представляла, как все будет. В деталях. До последней пуговицы на твоей рубашке. И знаешь, что самое смешное?
– Что? – он чуть отстранился, но лишь затем, чтобы заглянуть прямо в глаза. В его взгляде было столько густого, обволакивающего тепла, что им можно было греться всю слякотную зиму.
– В моих фантазиях ты был… ну, более драматичным. С гитарой. В кожаной куртке. Под дождем. А тут – чай в пакетиках, кружка с трещинкой и этот безумно спокойный взгляд, от которого я теряю дар речи.
Он рассмеялся – тихо, искренне, и этот низкий, вибрирующий смех скользнул по моим обнаженным нервам, как теплый шелк.
– Прости, что не оправдал ожиданий, – поддразнил он, но в голосе слышалась такая бархатная нежность, что колени снова подогнулись. – В следующий раз достану гитару. И найду дождь. Специально для тебя организую. Кстати, за окном, – он кивнул на серое стекло, – еще вполне себе моросит. Декорации почти готовы.
– Не надо, – я покачала головой, чувствуя, как к горлу подступает тугой, горячий ком от того, насколько все это было настоящим, не срежиссированным. – Мне нравится этот вариант. Без драмы. Без гитар. Просто… ты. И я. И этот вечер. И твоя дурацкая кружка.
Он провел ладонью по моим волосам, убрал упрямую прядь за ухо, задержал горячие пальцы на моей щеке – жест был таким бережным, таким изучающим, будто он хотел не просто коснуться, а запомнить этот момент, выжечь его каленым железом в своей памяти, чтобы ни одна другая женщина не смогла оставить там свой след.
– Расскажи что-нибудь глупое, – попросила я, устраиваясь поудобнее в кольце его рук, пытаясь спрятаться от его слишком тяжелого взгляда. – Что-нибудь из своего детства. Чтобы я перестала чувствовать себя так, будто попала в музей, где нельзя дышать.
– Глупое… – он задумался, и его взгляд на секунду расфокусировался, уплывая куда-то внутрь. – Однажды я решил, что стану космонавтом. Мне было лет восемь. Я подошел к делу основательно: собрал рюкзак, положил туда бутерброды с докторской колбасой, фонарик, книжку про планеты с вырванной страницей и своего кота. И пошел «запускать ракету» на соседнюю стройку. Меня нашли часа в два ночи. Участковый нес меня на руках, потому что я принципиально отказывался идти сам – я протестовал. Кот был абсолютно, неприлично доволен жизнью, а я – нет. Оказалось, что без настоящей ракеты в космос не пускают.
Я рассмеялась – искренне, до слез, до икоты, и уткнулась лбом ему в плечо, чтобы он не видел моего глупого, абсолютно влюбленного лица.
– Это самое милое, что я слышала в своей жизни, – проговорила я, вытирая выступившие слезы смеха. – Теперь я точно не боюсь. Если ты в восемь лет брал с собой на орбиту кота, значит, ты хороший человек. Моя вера в человечество спасена.
– Кота звали Барсик, – добавил он абсолютно серьезно, – и я до сих пор уверен, что он успешно достиг орбиты, основал там профсоюз и сейчас требует от центра управления полетами двойную порцию валерьянки за вредность.
– Ты ненормальный, Макс, – улыбнулась я.
Тишина, повисшая между нами, не имела ничего общего с той вязкой, удушливой паузой, которая обычно убивает романтику. Она была густой, обволакивающей, теплой, как старый шерстяной плед в промозглый февральский вечер.
Я прижалась к нему, ввинчиваясь под его руку, и слушала, как ровно, глубоко, как надежный метроном, бьется его сердце – тук-тук, тук-тук. Механизм, который теперь отвечал за мое кислородное голодание. Я пыталась осознать, впихнуть этот невозможный факт в треснувшую от счастья голову: это происходит со мной. Прямо сейчас. Не в моих девичьих фантазиях под одеялом, где я всегда была героиней, а в реальности, где я просто девочка в его объятиях.
А потом эту идиллию подорвал, как фугас, этот чертов звонок.
Тонкая, едва затянувшаяся нить моего неверия в происходящее с треском лопнула. На экране его телефона, светясь ядовитой неоновой вывеской, высветилось «Леся».
Время загустело, превратилось в тягучую, черную смолу.
Сердце пропустило удар. Второй. А потом рухнуло куда-то в ледяную бездну желудка. Воздух в комнате мгновенно стал разреженным, как высоко в горах – им невозможно было дышать.
Макс замер. Его спина, только что бывшая моей крепостью, окаменела. Пальцы, лежавшие на моей шее, превратились в стальные клещи. Он смотрел на экран так, словно это была не надпись, а направленное на него дуло пистолета.
Я перестала дышать. Вообще. Казалось, если я сделаю вдох, если издам хоть звук, чары рухнут, и он исчезнет.
Макс прикрыл глаза, шумно, с присвистом, как раненый зверь, втянул воздух сквозь сжатые зубы. Вены на его шее вздулись.
А затем он нажал кнопку сбоку. Тонкая, издевательская трель оборвалась. Звук умер, словно ему свернули шею.
Он убрал телефон в карман брюк. И только тогда выдохнул. Вернул свое внимание мне. Только мне.
Но было поздно.
Внутри меня уже плясали самые настоящие черти с вилами. Они гнусно хихикали, нашептывая на ухо всякую дрянь. Я отчаянно, из последних сил давила их каблуком, но липкий, парализующий страх проиграть эту внутреннюю битву уже ледяными клещами сковал мои конечности.
– Макс... – голос дрогнул и осип, превратившись в жалкий писк. Я опустила взгляд, изучая пуговицы на его рубашке, потому что смотреть в глаза и спрашивать: «Ты все еще любишь ее?» было выше моих сил. Зубы свело от одной только мысли.
Он не дал мне договорить.
Максим, словно сканер, считал этот липкий, холодный ужас с моего лица. Протянул руку и мягко, но властно приложил указательный палец к моим губам, запечатывая их. Жест был до боли красноречивым: «Никогда не поднимай эту тему».
А затем он поцеловал меня.
Но не так, как целуют любовниц. И не так, как успокаивают плачущих детей. Он поцеловал меня прямо в душу.
Это не было касанием губ. Это был удар. Нежный, сокрушительный взрыв, от которого все мои внутренние трещинки, все старые шрамы и сомнения мгновенно обросли титановой броней. Он целовал меня так, что воздух в легких закончился, а мир сузился до точки – до его губ, до его рук, до этого абсолютного, первобытного «ты – моя».
И никакая Леся во вселенной больше не имела значения.

...

Надюня:


Спасибо за главу! Нежные облачка Flowers как я рада, ну вот не хочется им испытаний... tender

...

Tsarbird:


А я как-то привыкла что ли к тому, что пэздэц повсеместно. И даже читала сквозь строки.
Хотя про Олесю размышляла: вот жила себе, жила, с парнем встречалась. А потои бац, и досвидос... и из-за малолетки Gun
Ксанка писал(а):
– Не хочу мешать вашим флюидам размножаться.

Ленка мой фаворит. Я обожаю её юмор Flowers
Ксанка писал(а):
– С тебя один вечер, – припечатал он, поднимаясь.


Вот это будет взрыв, конечно. Если будет.
Тут мне столо интересно, если ли у Алексы чувство долга или вины, на котором можно создать апокалипсис...

За главу благодарю Wink

...

Ксанка:


Привет-привет, мои дорогие
Надюня писал(а):
Спасибо за главу! Нежные облачка Flowers как я рада, ну вот не хочется им испытаний... tender

Ох, я тоже обожаю этот конфетно‑букетный период в отношениях героев - будто весь мир затаил дыхание и шепчет: "Смотри, сейчас родится что‑то прекрасное". В нем столько нежности, что ее хватило бы, чтобы укутать целый город)))

Tsarbird писал(а):
А я как-то привыкла что ли к тому, что пэздэц повсеместно. И даже читала сквозь строки.

Какая бдительная Тогда следующая глава даже не разочарует

Tsarbird писал(а):
Хотя про Олесю размышляла: вот жила себе, жила, с парнем встречалась. А потои бац, и досвидос... и из-за малолетки

По-женски мне ее до слез жаль. Ведь это не месяц, не два, даже не год - это целая маленькая жизнь, прожитая в предвкушении. В надежде, возможно, что вот-вот все начнется по-настоящему. Что будет свадьба и подарки. Гости и звон бокалов. А потом - в один-непрекрасный день, без репетиций, без предупреждений, без жалких попыток смягчить удар, - Макс пришел и одним движением руки разорвал все. И мы даже не знаем, озвучил ли он причину.

Tsarbird писал(а):
Ленка мой фаворит. Я обожаю её юмор

Ленка вообще сыграет важную роль в их отношениях. Будет и щитом, который прикроет их отношения, и платком, которые протрет слезы Алексы.

Tsarbird писал(а):
Тут мне столо интересно, если ли у Алексы чувство долга или вины, на котором можно создать апокалипсис...

Думаю, нет. Она слишком эгоистична пока, чтобы думать о других((((

Tsarbird писал(а):
За главу благодарю



Всех люблю-целую, мои хорошие

...

Ксанка:


 » Глава 14

– И что потом? – спросила Соловей. Мы, как обычно, не смея нарушать древних традиций, сидели с ней посреди ночи каждая у своего окна и болтали по видеосвязи, освещая темноту экранами телефонов.
– Он отвез меня домой. К тому времени я уже и забыть забыла про эту… «Лесю». Не хочу казаться истеричкой, но почему нельзя переименовать свою бывшую в телефоне? Что это вообще за мазохистские склонности в мое отношение? – возмущенно выпалила я, а сама вспоминала его нежные губы. Такие сладкие и такие недоступные теперь. А хотелось каждую секунду их касаться, чтобы убедиться, что они настоящие.
– Как думаешь, зачем Плесень звонила? – ворвалась подруга в мои воспоминания о нашем с Максом поцелуе.
– Кто его знает? Может, вещи не все забрала, – пожала плечами, не желая грузить себя этой проблемой.
С одной стороны, я понимала, что Олеся, наверное, абсолютно не ожидала такого развития событий, и потому пытается поговорить с моим Соколом, надеясь все еще вернуть. А с другой – мне хотелось, чтобы она скорее исчезла из его жизни. Растворилась. Испарилась. Ведь в ней теперь было место только для меня.
– Лен? – позвала я подругу и уткнулась в край подушки, которую прихватила с собой, будто ткань могла заглушить мой стыд.
– М? – Ленка грызла мармеладного мишку, смотрела на меня с хитрой полуулыбкой профессионального инквизитора и ждала, когда я, наконец, вывалю все, что крутится в голове. А крутилось там столько, что хватило бы на десять исповедей и один томик «Войны и мира».
– Скажи честно… Как ты поняла, что готова? Ну… переступить эту черту… стать его женщиной?
Ленка замерла, мишка завис в сантиметре от ее рта, словно в стоп-кадре. Потом она медленно, с театральной медлительностью отложила его, села прямо перед экраном и сделала лицо «я вся – серьезность, мудрость веков и просветление». Но уже через секунду не выдержала и прыснула от смеха.
– Лекс, ты сейчас так говоришь, будто это не про любовь, а про экзамен по высшей математике. «Переступить черту». Звучит как квест: «Сдать норматив по взрослой жизни».
Я швырнула в сторону, так как не могла в нее, маленькую подушку – ту самую, с вышитым котиком, которая вообще-то должна была быть милой и успокаивающей.
– Не смейся! Я серьезно! – крикнула я, пытаясь вернуть подушку на место. – Мне уже семнадцать. Вроде и возраст такой, когда все уже… почти… ну, ты поняла. А я как только об этом думаю – меня накрывает стыд с головой. Настоящий, удушливый, ледяной. Будто я стою посреди коридора в школе, а на мне вместо формы – одно банное полотенце, и все на меня пялятся. И трудовик. И охранник. И даже портрет Ломоносова в рекреации.
Соловей перестала смеяться. Выражение ее лица изменилось, стало серьезным, почти материнским, но с той самой интонацией, от которой сразу становится чуть легче, словно тебе разрешили не быть идеальной.
– Слушай, – сказала она. – Нет никакого тайного знака. Никакой волшебной сирены, которая орет: «Поздравляем, теперь можно!» Это не экзамен, Лекс. И не квест. Это просто… момент. Когда ты смотришь на него, и вдруг понимаешь: я хочу быть с ним настолько близко, насколько это вообще возможно физически и метафизически. И страх есть, да. Стыд тоже бывает. Это нормально. Ты три года о нем мечтала. Это как стоять перед дверью, за которой твоя самая большая мечта. Ты тянешься к ручке, а пальцы дрожат так, будто ты пытаешься обезвредить бомбу.
Я вздохнула, теребя край подушки.
– А если я все испорчу? Если я сделаю что-то не так? Я столько лет его идеализировала… А вдруг реальность окажется… ну, смешной? Или неловкой?
– О, реальность всегда немного неловкая, – снова хмыкнула Ленка, но тут же добавила мягче: – И в этом ее прелесть. Представь: вы такие стоите, серьезные, как на обложке любовного романа, он смотрит на тебя взглядом «ты – моя вселенная, и я готов умереть у твоих ног», а тут бац – у него футболка задралась, и видно смешное нижнее белье с динозаврами. Или сердечками.
Я невольно хихикнула, представив Макса в трусах с тираннозавром.
– Да ну тебя! Он же Соколовский! У него все должно быть черное, строгое и сексуальное!
– А что? – она развела руками. – Или ты споткнешься о коврик. Или кто-то чихнет в самый неподходящий момент, издав звук умирающего слона. Жизнь не дает нам идеальные сцены, Лекс. Она дает настоящие. И если после всех этих динозавров, чихов и ковриков ты все равно смотришь на него и думаешь: «Да, именно с этим человеком я хочу делить не только постель, но и свой бутерброд», – значит, ты готова. Не потому что тебе исполнилось семнадцать, и ты почти прошла возрастной ценз. А потому что твое сердце сказало: «Это мой. Беру».
Мы замолчали на секунду, переваривая эту мысль, а потом Ленка вдруг хитро прищурилась, превращаясь из мудреца в злого гения.
– Хотя, знаешь, есть еще вариант. Можно составить чек-лист. Как для лабораторки по химии. Пункт первый: пульс выше ста, и это не от панической атаки. Пункт второй: мурашки по всему телу, и не только от холода. Пункт третий: если при мысли о нем ты забываешь, как тебя зовут и как дышать – это стопроцентное «да».
– Ты невозможная!
– Зато я тебя рассмешила, – она улыбнулась той самой улыбкой, из-за которой мы дружим. – Лекс, не надо ждать какого-то идеального момента. Он не придет. Будет просто вечер. Или утро. Или даже день, когда за окном дождь, а вы оба устали как собаки, но вам все равно хочется быть рядом. И в какой-то момент ты поймешь, что страх ушел. Осталась только теплота. И желание быть ближе. Вот это и есть твой знак. Не сирена, а просто тепло.
Я откинулась на спину и уставилась в темный потолок.
– Я три года мечтала о нем. Представляла каждую деталь: как он смотрит, как говорит, как держит меня за руку. А теперь, когда все может стать настоящим, мне страшно. Как будто если я сделаю этот шаг, та мечта, которую я так берегла, исчезнет. Разобьется.
Соловей, судя по шороху, тоже легла, но на свою кровать. Звук стал глуше.
– Мечта не исчезнет, – тихо сказала она. – Она просто станет другой. Из картинки в голове – в живую историю. Которую вы будете писать вместе. И да, в ней будут неловкие моменты. И смешные. И даже раздражающие. Но это будет ваша история. А не фанфик.
Мы лежали и смотрели на тени, которые у каждой были свои в комнате. У меня, как в сказке про принца и принцессу. У нее… не знаю, какие тени были у нее. Но мы вдруг одновременно, не сговариваясь, захихикали. Это было похоже на нервный срыв, но приятный.
– Представь, – пробормотала Ленка, еле сдерживая себя, чтобы не расхохотаться в голос. – Вы такие стоите друг напротив друга, как в кино, музыка играет, он тянет к тебе руки, а тут из кухни выходит его младший брат и орет: «Кто съел все чипсы?!»
Я уткнулась лицом в подушку, чтобы заглушить смех.
– Прекрати! Я же пытаюсь быть серьезной! – улыбнулась я. К тому же я поняла, что не знаю даже о том, есть ли у Макса брат или сестра. Кажется, в его биографии были только мама, Олеся, мотоцикл и кот-космонавт.
– А я пытаюсь показать, что жизнь – это не глянцевый журнал, где все пьют латте на фоне Эйфелевой башни. Это сериал с кучей нелепых второстепенных персонажей. Но главная линия все равно про любовь. Про то, как вы друг друга находите среди всех этих чипсов, динозавров и внезапно появляющихся родственников.
Я повернулась к экрану, поймала ее взгляд, и в груди вдруг стало чуть легче, будто тяжелый, холодный камень, давивший на ребра, наконец-то сдвинулся с места.
– Спасибо, Лен, – проговорила я. – Иногда мне кажется, что без тебя я бы вообще не разобралась, где у меня чувства, а где просто паника.
– На то я и лучшая подруга, – она подмигнула, и в ее глазах заплясали чертики. – Чтобы спасать тебя от паники и напоминать, что даже в самой великой, драматичной истории любви должен быть хотя бы один момент с чипсами. Иначе это просто скучная документалка.
Мы еще немного посмеялись, представляя самые нелепые варианты «идеального момента» – от внезапного визита бабушки с проверкой квартиры до сбежавшего кота Барсика, который прыгает между ними в самый драматичный миг с воплем: «Я вернулся из космоса, где моя валерьянка?!». И с каждым смешным образом стыд отступал, растворялся, уступая место чему-то более светлому, теплому и спокойному.
– Знаешь, – сказала я наконец, уже спокойнее, почти шепотом, глядя куда-то сквозь экран. – Наверное, я просто боюсь, что не буду достаточно взрослой для него. Что он увидит во мне просто глупую девчонку, а не женщину.
Соловей посмотрела так серьезно, как умела только она – пронизывающе, но без капли осуждения.
– Ты достаточно взрослая для того, чтобы чувствовать. Достаточно смелая для того, чтобы об этом говорить, а не молчать в подушку. И достаточно настоящая для того, чтобы не притворяться кем-то другим – ни роковой женщиной, ни тургеневской барышней. Остальное – детали. И если он этого не видит, значит, он просто слепой. А наш Сокол точно не слепой, иначе бы он не нашел тебя в этом мире.
Я улыбнулась, чувствуя, как внутри разливается тепло – не от смелости, а от того, что я не одна. Что есть человек, который выслушает даже самый неловкий вопрос и ответит так, что станет легче.
– Ладно, – вздохнула я, скидывая с себя остатки напряжения, как тяжелое пальто. – Никаких чек-листов. Никаких идеальных сцен. Пусть будет просто… наш момент. Даже если в нем будут динозавры, младший брат и Барсик, требующий валерьянку.
– Вот это правильный настрой, – Ленка снова схватила мишку и с хрустом откусила ему голову, совершая акт каннибализма над мармеладом. – А если что – я всегда тут. На связи. Чтобы напомнить, что даже самые великие истории любви начинались с чего-то очень обычного. И очень человеческого.
И мы снова рассмеялись – на этот раз не над неловкостью, а над тем, как странно и прекрасно устроена жизнь: в ней есть место и мечтам, и чипсам, и самым важным разговорам даже через экран телефона.

***
Апрель, казалось, заключил с небесной канцелярией тайный пакт: он старался быть идеальным. Воздух пах свежестью и обещанием, солнце грело мягко, по-доброму, а ветер только слегка ерошил волосы.
Я стояла у зеркала в комнате Соловья, крутилась, как волчок, оттягивала ворот футболки, поджимала губы и снова морщилась. Черные джинсы сидели как влитые, кожаная куртка добавляла нужной дозы дерзости, а вот эта футболка… Она была абсолютно бесформенной, похожей на мешок из-под картошки, пережившей апокалипсис, но любимой. И именно этому куску хлопка выпала сомнительная, почти трагическая честь стать главным атрибутом нашего первого, настоящего свидания с Максом.
Именно сегодня мы договорились: никакого кино или кафе, где официанты дышат в затылок. Мы должны были просто рвануть куда-нибудь, где нет людей, чтобы побыть вдвоем. Только он и я. Только наши скомканные, рваные чувства и никаких лишних элементов рядом, способных разбавить этот концентрат.
Я не знала, куда именно мы поедем. Макс сказал, что это сюрприз, и его голос при этом был таким, что я готова была ехать даже на край света, если он скажет, что там нас ждет палатка и банка тушенки. Но даже если он повезет меня в место, где я уже была сто раз – хоть в этот дурацкий парк у дома, хоть на заправку за углом, – я все равно промолчу. Я сделаю самое восхищенное лицо, на которое только способна, и буду врать, как студентка на экзамене. Сделаю вид, что безумно, до потери пульса рада побывать там впервые. Впервые – с ним. Потому что география не имела значения. Значение имел только факт того, что в этом месте буду я. И будет он.
– Лекс, ты прелесть. Но если будешь так дергаться, Макс подумает, что ты готовишься к побегу из страны, а не к свиданию, – Лена подперла бок рукой, наблюдая за моим нервным танцем.
– А вдруг это и есть побег? – я сделала очередное па, поправляя рукав. – Побег из зоны «я слишком волнуюсь, чтобы дышать, и сейчас упаду в обморок».
Она подошла, уверенно, по-хозяйски поправила воротник куртки и улыбнулась той самой улыбкой, которая освещает города.
– Ты выглядишь потрясающе. Стильно, дерзко, но при этом… по-твоему. Не как модель с обложки, а как живая девочка. Он не сможет оторвать от тебя глаз.
Я глубоко, судорожно вздохнула, пытаясь утихомирить бешеный, загнанный стук сердца, который, казалось, сейчас проломит ребра.
– Главное, чтобы он не оторвал их от дороги, когда мы поедем на мотоцикле. Я не хочу стать той самой девушкой, из-за которой Макс впишется в столб.
Мы обе рассмеялись.
Телефон звякнул так неожиданно, что я подпрыгнула. Схватила его, как будто он мог испариться, если я замешкаюсь хоть на секунду.
«Я у ворот. Жду.»
Пальцы предательски дрогнули, когда я печатала короткое: «Выхожу».
– Ну все, – прошептала я, глядя на Ленку.
– Иди, – она подтолкнула меня к двери, улыбаясь. – И помни: ты не обязана быть идеальной. Просто будь собой. Даже если эта «собой» сейчас немного трясется.
Я выскользнула из комнаты Соловья, пробежала по коридору, мимо огромных ваз с цветами, мимо картин, которые всегда казались мне слишком серьезными, и, наконец, вылетела за кованые ворота особняка Ленки.
И замерла.
Максим стоял у мотоцикла, прислонившись к нему бедром. В своей кожаной куртке, с этим своим притягательным, пронзительным взглядом – будто он знал все на свете, постиг дзен и тайны вселенной, но все же искренне удивлен какому-то странному явлению природы. Например, мне.
Когда наши глаза встретились, мир будто мигнул, моргнул и перезагрузился. Кто-то невидимый выкрутил насыщенность и контраст на абсолютный максимум: цвета стали гуще, звуки – четче, а воздух – плотным, как вода, в которой невозможно было сделать лишний вдох.
– Привет, – проговорил он, и в этом простом, банальном слове было столько густого, обволакивающего тепла, что оно сразу согрело все внутри, растопив ледяной ком в желудке.
Я не смогла сдержаться. Бросилась к нему, врезалась в его объятия, как будто боялась, что, если не сделаю это прямо сейчас, момент исчезнет. И поцеловала его – жарко, искренне, без оглядки, потому что в эту секунду не было ни страхов, ни сомнений, ни глупых мыслей про бесформенную футболку. Был только он.
Он ответил на поцелуй – нежно, но уверенно, по-хозяйски, так, что у меня мгновенно подкосились колени, а земля ушла из-под ног. Потом чуть отстранился, улыбнулся краем губ и провел ладонью по моим волосам, убирая выбившуюся, непослушную прядь.
– Ты пахнешь весной, – тихо сказал он, будто это было самым важным научным открытием дня.
Я нервно, счастливо хихикнула, сама не понимая, откуда взялся этот звук.
– Это шампунь Ленки. У нее все шампуни пахнут так, будто в них выжали половину сада, утопили в ванильном сиропе и добавили нотку драмы.
Максим усмехнулся, и этот низкий, вибрирующий звук был таким родным, таким правильным, что я поймала себя на мысли, что хочу, чтобы он звучал рядом со мной всегда. Как саундтрек моей жизни.
– Готова? – он кивнул на мотоцикл.
– Давай еще раз обнимемся, – выпалила я, снова прижимаясь к нему, вдыхая запах его кожи, ветра и чего-то такого, неуловимого, химического, что было только у него. Мой личный сорт наркотика. – Хотя бы еще на пять секунд. Для калибровки нервной системы.
– Десять, – он улыбнулся, крепче обнимая меня. – Я могу дать тебе даже десять секунд.
Когда мы все-таки, с огромным трудом, расцепились, он протянул мне шлем.
И тут меня будто окатило ледяной водой. Прямо в распаленную душу.
Я замерла, глядя на этот гладкий, красно-черный кусок пластика, и внутри все сжалось в тугой, болезненный ком. Я видела его раньше. Сотни раз. На Олесе. На всех ее глянцевых, выверенных фотографиях в соцсетях: то она кокетливо позирует в этом шлеме, то просто держит его в руках, сидя на мотоцикле, ветер красиво, по-голливудски развевает волосы, она смеется, обнажая идеальные зубы, а Максим стоит рядом, смотрит на нее так, как я мечтала, чтобы он смотрел на меня – как на центр вселенной.
– Я… не буду его надевать, – пролепетала я, понимая, как глупо и по-детски это звучит. Как каприз трехлетки в магазине.
Максим чуть нахмурился, не понимая физики моего бунта.
– Почему? Он безопасный.
– Потому что… – я запнулась, чувствуя, как к щекам приливает жар. – Я поеду без шлема.
– Ты не поедешь без шлема, – его голос был пугающе, неестественно спокоен. – Во-первых, это опасно. Во-вторых, нас оштрафуют. И в-третьих, это очень, очень опасно. Поверь моему опыту, – терпеливо объяснил он, даже не догадываясь, какие черти с вилами сейчас устроили шабаш и ковыряли мою душу ржавыми крючьями. – Что?
– Давай я твой шлем надену. А ты – этот… – я кивнула на красно-черный агрегат, который он сжимал в руке и до сих пор протягивал мне.
– Это не мой размер. А тебе как раз. Я не понимаю, в чем проблема, Саш? – спокойно уточнил Макс, и его брови начали сходиться к переносице.
А я резко, со свистом втянула в себя воздух, пытаясь подобрать слова. Но ничего умного, логичного или хотя бы не истеричного в голову не шло. Одни эмоции. Боль. Ревность. Обида на то, что призрак этой девушки материализовался в виде куска пластика.
– Саш, пожалуйста, надень гермак. Без него мы не сдвинемся с места. Я не заведу мотор, – как малому, несмышленому ребенку втолковывал Макс, абсолютно не замечая моего внутреннего смятения и истинной причины моей внезапной злости.
– Нет, – упрямо проговорила я.
– Почему?
– Потому что это шлем Олеси. Я видела ее фотки, она его носила до меня. И… мне кажется, что если я надену его, то как будто официально, юридически соглашусь, что я… следующая в очереди. А я не хочу быть «следующей». Я хочу быть… единственной.
Слова повисли между нами, тяжелые, плотные и неловкие, как мокрое одеяло. Я зажмурилась, готовая провалиться сквозь землю, сквозь асфальт, сквозь земное ядро от собственной глупости и патетики.
Максим посмотрел на меня таким взглядом, что мне стало физически, до жжения в щеках, стыдно за свои слова. Но я о них не жалела. Ни капли. Потому что я сказала ровно то, что меня сейчас изнутри выгрызало, как голодный, обезумевший зверь, рвущийся из клетки.
А потом он просто шагнул ближе, сократив дистанцию до нуля, до одного удара сердца. Взял мое лицо в ладони – так бережно, словно я сделана из тончайшего, драгоценного стекла, но при этом так горячо, что у меня мгновенно защипало в глазах, а колени предательски ослабли. Шлем повис на сгибе его локтя, забытый, ненужный.
– Посмотри на меня, – тихо, но твердо, как сталь, сказал он, и его голос проник под кожу. – Ты не следующая. Ты – моя. Точка.
И он поцеловал меня. Не так, как целуют, чтобы успокоить или закрыть рот. Он поцеловал меня, чтобы выжечь клеймо. Чтобы поставить печать. Самым нежным, самым глубоким и самым убедительным поцелуем в моей жизни, от которого подкосились ноги, а мир сузился до точки соприкосновения наших губ.
А затем он сделал шаг назад, разрывая этот электрический контакт. Пару раз стукнул костяшками пальцев по корпусу шлема, пытаясь что-то доказать мне.
– А этот шлем… это просто вещь, – продолжил он, и его глаза потемнели еще сильнее. – Мертвый металл и холодный пластик. Пустота.
– Он хранит воспоминания о ней, – прошептала я, и голос сорвался. – О ее запахе, ее тепле…
– Воспоминания живут здесь, – он коснулся пальцем моего виска, а потом своего. – И они у нас свои. Только наши. С чистого листа. С нуля. Я не ношу ее призрак под кожей, Саш. Я ношу тебя.
Я кивнула, не в силах вымолвить ни слова, потому что к горлу подступил предательский, удушливый ком, перекрывая кислород. А глаза уже предательски блестели, и я знала, что сейчас разревусь – не от горя, а от того, насколько невыносимо, оглушительно сильно я его люблю.
– Я не могу носить вещь, которая принадлежала другой, – упрямо заявила я, чувствуя, как голос дрожит от подступающих слез, но сдаваться не собиралась. Я наблюдала, как показное спокойствие Макса трещит по швам, как натянутая струна. Как каменеет его линия челюсти, превращаясь в гранит. Как начинают хищно, по-звериному раздуваться его ноздри, втягивая запах моего страха. – И не смотри на меня так, будто я сошла с ума. Если бы у меня был мужчина до тебя, ты бы понял меня! Этот шлем полностью, насквозь, до последнего атома пропитан ею! Сколько лет она его носила? Сколько раз она в нем плакала, дышала? Я не хочу даже смотреть на то, что принадлежало ей. Чем она дышала. Чего касалась.
Макс навис надо мной, как коршун, закрывая собой солнце. Его тень упала на меня, и стало вдруг темно, холодно и тесно.
– Меня тоже не будешь касаться? – почти по слогам, чеканя каждое слово, спросил он, прожигая меня взглядом. Его глаза потемнели до цвета штормового моря, в котором вот-вот должен был начаться девятый вал.
В его тоне не было ярости или бешенства – слова прозвучали абсолютно, пугающе спокойно, почти ласково, но от этого мертвого, арктического спокойствия было в тысячу раз страшнее, чем от крика. У меня мгновенно задрожали все волоски на теле, а в груди все сжалось в ледяной, удушающий ком так, что дышать стало почти невозможно – словно на меня рухнула бетонная плита.
Мысль о том, что Олеся касалась и его – его рук, его шеи, его губ, – добивала физически, но я пыталась ее убить, размазать по стенкам моей фантазии, как назойливую муху. Выходило слабо. Но я старалась. Я вколачивала в эту мысль осиновые колья, но она, как чертов вампир, снова поднималась, скалясь.
– Прекрати, – пролепетала я, глядя куда-то в сторону, на асфальт, потому что выдержать его взгляд было выше моих сил. – Просто… это слишком. Слишком много ее там. В каждой царапине.
– Ее нет здесь. Ни в одной детали. И это мой шлем, запасной. Так уж случилось, что она его носила. Саша, либо ты надеваешь этот чертов гермак, либо мы никуда не едем, – строго высказал он, отсекая мои любые возражения, как хирург – лишнюю плоть.
Но он еще не знал анатомию моей паники: я никогда не перешагиваю через такие детали, которые разрывают меня на мелкие, кровоточащие частицы.
– Я не поеду в нем, – я начала мелко, неконтролируемо дрожать от бессилия, от осознания, что сейчас своими руками, своим идиотским упрямством разрушу всё, но остановиться не могла. – Это как надеть ее футболку, неужели ты не понимаешь? Ты бы обул тапочки моего бывшего?
Я до ужаса, до темноты в глазах, до ломоты в костях хотела поехать с Максом. Уехать с ним хоть на край света, вцепиться в него и не отпускать никогда. Но надевать вещь, которая раньше принадлежала Олесе? Его бывшей, с которой он столько лет жил, которую любил, на которую смотрел так же, как сейчас на меня? Это было выше моих сил. Это было предательством самой себя.
Максим сохранял пугающее, неестественное спокойствие, хотя желваки на скулах уже начинали свой тяжелый ход, а ноздри хищно раздувались. Он тяжело выпустил воздух, почти со свистом, словно выпуская наружу ядовитый пар, и снова протянул мне шлем. Рука, сжимающая пластик, побелела от напряжения.
– Не сравнивай, пожалуйста. Это не тапочки. Это просто пластик, – с нажимом предложил Максим, но я видела, каких титанических усилий стоит ему это ледяное спокойствие. Его пальцы, сжимающие шлем, побелели. – Саш, давай не будем сходить с ума и устраивать шекспировские страсти на улице, а просто проведем отлично время. А завтра решим этот вопрос.
– Его носила Олеся, – упрямо, сквозь зубы, повторила я. Было до слез обидно, что Макс не чувствует этой пустоты внутри меня.
– Как и пол-Москвы в придачу, – твердо проговорил он, и в его голосе зазвенел металл. – Леха пару раз надевал, когда свой забыл. Тимур и его жена, когда мы ездили кататься. Это просто гребаный предмет, Саша! Мертвый кусок пластика!
– Я не поеду в нем, – четко произнесла я, вбивая это короткое «нет» между нами, как осиновый кол. Я не оставляла сомнений в своем решении. Это была точка невозврата.
Макс кивнул. Медленно, тяжело. Принимая мой приговор. Плотно сжал губы в тонкую, белую нить, и я видела, как его кулаки тоже сжались до побелевших костяшек от моего заключительного слова.
– Значит, так? – уточнил он со звенящей сталью в голосе. Он чуть наклонил голову, глядя на меня.
– Так, – я вздернула подбородок, демонстрируя самоубийственную решительность. Я была готова к тому, что он сейчас просто сядет на байк и уедет. Оставит меня здесь, на улице у ворот дома, причем даже не моего, с моим идиотским упрямством и разбитым сердцем.
Он снова кивнул. И резко, почти зло развернулся, отдаляясь от меня в сторону… мусорных контейнеров.
Пока он преодолевал этот короткий путь, мое сердце шло ходуном. Оно не просто билось – оно совершало акробатические трюки. Ускоряло свой бег до скорости света, а потом резко, с болью тормозило, словно падало со скалы. Словно готовое вот-вот разбиться в лепешку от этого невыносимого, звенящего напряжения.
Я наблюдала, как Макс, дойдя до контейнерной площадки, вдруг со всей звериной, неконтролируемой силой, в которую вложил всю свою злость, с размаху треснул этим шлемом о кирпичное ограждение контейнерной площадки.
Раздался оглушительный, вибрирующий гул. Звук лопнувшего мира.
Даже птицы испуганно, с криком взметнулись с деревьев.
На мои глаза навернулись жгучие, злые слезы.
А затем этот самый шлем, моя личная арена гладиаторских боев с призраками, полетел в мусорный бак. Без права апелляции. Без права на помилование и возврат. Его приговорили к пожизненному просто за то, что он хранил в себе тайну их отношений, был молчаливым свидетелем любви Макса и Олеси.
Любви, которую я, как оказалось, смогла разрушить, но так и не смогла вымести из своей памяти. И теперь эта память, этот призрак, крепкими, ледяными клешнями сжимал все мои внутренности, выжимая из них воздух.
Он возвращался к своему мотоциклу, на баке которого теперь стоял его собственный шлем – черный, как смоль, как безлунная ночь. Мне на секунду показалось, что он мысленно сжимает кулаки, намереваясь следующими запихнуть в этот мусорный бак либо меня, либо мои заскоки. Или того хуже – просто придушить наши отношения прямо здесь, на улице, и уехать в закат.
Он молча встал рядом, открыто и чуть свысока встречая мой предательски дрожащий взгляд, который вот-вот должен был наполниться слезами. Достал из внутреннего кармана куртки телефон. Стал активно свайпить по экрану, хмуря брови. А я в это время стояла, парализованная, не понимая, что он задумал. Почему-то в воспаленном мозгу пронеслось, что он молча, через мессенджер сообщает Олесе, что, скорее всего, вернется к ней, так как смертельно устал от тупой малолетки.
– Что ты делаешь? – не выдержала я, не отрывая взгляда от его хмурого и серьезного лица. Оно было настолько соблазнительным сейчас, сексуально сосредоточенным, что мне хотелось дотянуться пальцем до его скулы и провести по ней. Но потом я поняла, насколько это неуместно. Я тут, видите ли, устроила сцену из-за каски, а сама лезу обниматься. Логика, где ты?
– Вызываю тебе такси, – спокойно, почти буднично ответил он, бросая на меня короткий, сфокусированный взгляд поверх экрана.
Боже! Он был таким до одури, до дрожи в коленях привлекательным сейчас в этой своей молчаливой, ледяной ярости.
– Зачем? – тихо уточнила я, чувствуя, как земля уходит из-под ног. Я, конечно, как-то не задумывалась, каким именно способом попаду домой, но не рассчитывала, что в итоге мы сейчас просто… разойдемся. Как в море корабли. Разойдемся? Боже! А что, если Макс решил расстаться со мной окончательно?
– Не вижу другого варианта, как доставить тебя домой, – ответил он в своей до боли, до зубовного скрежета спокойной манере. Будто объяснял таблицу умножения.
– Я останусь пока у Соловья, – упрямо выдала я, пытаясь сохранить хоть каплю достоинства.
– Ты едешь домой, – упрямо, в тон мне, отрезал он, и мне почему-то, впервые за все время, не захотелось спорить.
Я хотела подойти к нему, обнять за шею, поцеловать в эти соблазнительные губы, которые сейчас плотно сжались в тонкую, упрямую полоску, но я сдержалась. Стояла и тяжело дышала, глотая воздух, как валерьянку. Было так паршиво на душе, так… не по-весеннему пасмурно и холодно, что я готова была просто расклеиться, как дешевая китайская игрушка.
И как только я села в машину, которая примчала к нам буквально через несколько минут, я все-таки расклеилась. Окончательно. Как только мы начали отъезжать от места нашей встречи с Максом, я оглянулась в заднее стекло.
Максим как раз устраивался на своем мотоцикле и не отрывал тяжелого, темного взгляда от нашей движущейся машины. А после натянул на голову свой шлем. Тихо. Спокойно. И без лишней драмы, которую устроила я.
Если бы я знала, что все так обернется, я бы сама купила себе этот чертов шлем!
Я откинулась на сиденье и прикрыла глаза, позволяя горячим, злым слезам обжигать кожу.
Я безумно, до темноты в глазах любила Максима. Я только сейчас, в этой отъезжающей машине, поняла, как панически, до животного ужаса боюсь его потерять. Но так до конца и не поняла: стоили ли мои дурацкие принципы этой нашей ссоры? И ссора ли это была вообще? Или это была жирная, окончательная точка в наших отношениях, которым так и не было суждено перерасти во что-то большее, чем просто «ты и я на расстоянии вытянутой руки»?

***
«Почему вчера мне не рассказала все?» –Соловей отправила мне голосовое сообщение с утра, пока я, как солдат перед парадом, перебирала гардероб
«Паршиво было. Он так и не понял, что меня вывело из себя. Я отказалась надевать этот гребаный шлем, а он смотрел на меня, как на умалишенную! – проговорила я в ответное голосовое, с остервенением перебирая вешалки. – Как будто он сам надел бы какую-то вещь после моего бывшего парня.»
Не то чтобы я не знала, в чем пойти в школу – выбор за нас давно сделала школьная форма – но вот низ мне хотелось подобрать капитально. Юбка должна была кричать. Кричать о том, что я – богиня, и что Максу пора прекратить смотреть на меня как на временное недоразумение.
«А если он уволится?» – вдруг пришло от нее.
Я замерла с джинсами в руках. Неужели Макс решит уволиться из-за того, что расстался с какой-то малолеткой на почве пластика? Нет, глупости! Соколовский слишком дорожит этой работой.
«Исключено», – отрезала я.
И в этот момент я услышала, как во двор въезжает мотоцикл. Медленно, со скоростью страдающей черепахи этот низкий, вибрирующий звук двигался вдоль гравийной дорожки, вынуждая меня сорваться из гардеробной к окну.
Да, это был Макс. В своей черной куртке, в черном гермаке. Он так уверенно, так хищно смотрелся за рулем своего байка, что мне защипало глаза и захотелось одновременно врезать ему и броситься на шею.
«Наверное, я погорячилась. Надо было надеть этот чертов шлем, а потом просто «случайно» уронить его где-нибудь по дороге. Ой, Макс, прости, гравитация!» – проговорила я подруге.
«Главное, не теряй теперь лицо, – прилетел ответ. – Раз обиделась, обижайся уже до конца. До победного. Не вздумай просить у него прощение за вчерашнюю выходку, потом так и будет вытворять свои мужские гадости, думая, что ты все простишь ему, как только он принесет букет».
«Извиняться точно не собираюсь. Но хочу, чтобы между нами снова все было хорошо. Ты бы, Лен, как поступила? Надела бы этот шлем?» – отправила я, кусая губу.
«Я у Дрона выбросила коврик, о который его бывшая вытирала свою обувь. Как думаешь, Лекс?» – смеясь, проговорила она.
А я про коврик в его квартире не подумала.
«Ладно, встретимся на месте. Целую», – сказала я и чмокнула в трубку, отправляя свое голосовое сообщение.
Выходила я из дома с высоко поднятой головой. В какой-то момент даже стало страшно – вдруг споткнусь на ступеньках или у машины, вот будет Максу бесплатный цирк. На него старалась не смотреть, иначе разревелась бы и начала просить забыть вчерашний случай, обещать стирать его носки и начать все с самого начала.
Устроилась на заднем сиденье и громко, демонстративно хлопнула дверью, чтобы он уж наверняка понял, что я внутри. А то он сидел как ни в чем не бывало и кому-то набирал сообщение. Наверное, уже вернулся к Плесени своей и извиняется, что разбил ее шлем!
– Привет! – выдавила я из себя твердое и нейтральное приветствие. Закинула волосы, которые я сегодня распустила и накрутила, за плечо, чтобы он видел масштаб катастрофы.
– Доброе утро, моя дорогая, – в тон мне, бархатно и убийственно спокойно ответил Макс.
Я поджала губы, так как сердце и все волоски на моем теле мгновенно отреагировали на его голос. Предатели.
– Как спалось? – спокойно спросил Макс, выезжая из двора и не отрывая взгляда от дороги. Понятно дело, если он вмажется в какое-нибудь из этих вековых дубов, папа потом его самого посадит вместо этого дерева.
– Как младенцу, – четко выговорила я, крепко сжимая пальцами лямку рюкзака, чтобы не сорваться на крик. Хотелось придвинуться и… двинуть ему. Кулаком в плечо. Или дать подзатыльник. Или поцеловать. Я запуталась.
– Я рад, – коротко ответил он, и уголки его губ дрогнули.
– И можно узнать, что именно тебя так порадовало? – я все-таки подалась чуть вперед, пальцами демонстративно касаясь спинки его кресла.
– Ну как? Если тебе доставляет удовольствие трахать мне мозг, и ты после этого высыпаешься, как младенец, то я очень рад доставить тебе такое удовольствие, – ответил Макс, не теряя концентрации на дороге и плавно входя в поворот.
– Я не тр… тр… Я не делаю этого с твоим мозгом! – проговорила я сквозь зубы, злясь на себя за нерешительность повторить за ним его грубую фразу.
– Нет, моя дорогая! – он усмехнулся, и в зеркале заднего вида я увидела его смеющиеся, наглые глаза. – Ты это делаешь просто искусно. Изысканно. Блестяще. У тебя черный пояс по выносу мозга. Но не переживай, у меня нервные клетки прочнее легированной стали, так что я потерплю. Главное, чтобы ты сама выдержала этот курс молодого бойца.
Я фыркнула, отвернулась к окну, делая вид, что меня безумно интересует пролетающий мимо фонарный столб.
– Ты невозможный, – буркнула я, стараясь вложить в эти два слова всю свою обиду, ядерную зиму и падение Рима, но голос предательски дрогнул на последнем слоге. – Ты все переворачиваешь, делаешь из меня капризную, истеричную девчонку, которая просто ищет повод поскандалить, потому что ей скучно.
Макс чуть сбавил скорость, будто давал себе еще секунду, чтобы подобрать слова, которые не взорвут эту бомбу замедленного действия. Потом спокойно, почти устало проговорил:
– А если я скажу, что не считаю тебя капризной? Что я вижу, как тебе тяжело. И понимаю, что дело не в шлеме. Дело в том, что тебе страшно оказаться на втором месте. Страшно, что прошлое, которое я не могу просто стереть, будет стоять между нами.
Я молчала и крепче сжимала лямку, словно она была моим щитом.
– Я вижу, что ты готова сжечь целый мир из-за одного маленького страха, – продолжил Макс. – Ты не просто злишься, Саш. Ты защищаешь то, что тебе дорого. Свои чувства ко мне. И я это ценю. Даже если способ защиты у тебя… немного разрушительный. Как ядерная зима.
Я чуть повернула голову, посмотрела на него краем глаза. Он по-прежнему смотрел на дорогу, спокойный, собранный, будто мы обсуждали не нашу ссору, грозящую концом света, а прогноз погоды на выходные.
– Звучит как комплимент, замаскированный под выговор, – пробормотала я, пытаясь удержать колючую броню, но она уже предательски осыпалась, как дешевая штукатурка.
– Это не выговор, – ровно сказал он. – Это попытка объяснить, что я не обесцениваю твои чувства. Просто… когда ты злишься, ты делаешь это на полную мощность. Как шторм. Все вокруг начинает качаться, даже если шторм только у тебя внутри. Я не хочу спорить с тобой, Саш, я хочу вытащить тебя на берег. Но я не могу сделать это силой. Ты должна сама захотеть выйти из воды.
– А если мне есть из-за чего штормить? – буркнула я, чувствуя, как подступают слезы. – Ты не понимаешь. Для тебя это просто шлем. А для меня… это как будто ты все еще живешь в прошлом. Что я – дополнение к чему-то, что уже было.
Он помолчал. Не оправдывался, не торопился, просто слушал. И эта тишина была даже громче крика.
– Знаешь, Саш, – наконец сказал он, и в голосе его не было ни раздражения, ни усталости – только спокойная уверенность. – Ты не дополнение. Ты – отдельная, главная история. И я не прошу тебя вписываться в мое прошлое, подгоняя себя под его рамки. Я предлагаю тебе стать частью моего будущего. Да, был шлем. Да, его носила Олеся. Но это не значит, что он до сих пор что-то для меня значит. Он – вещь. А ты… ты – человек, которого я хочу видеть рядом. Не вместо кого-то. А просто рядом. Потому что без тебя день становится серым. Мы вчера могли спокойно покататься, насладиться обществом друг друга, посидеть в каком-нибудь уютном кафе и попить твой любимый капучино. А сегодня решить вопрос со шлемом. Но ты выбрала шторм.
– Ты слишком взрослый для меня, – вдруг выпалила я, сама не ожидая от себя такой убийственной, горькой откровенности. – Ты все взвешиваешь, все раскладываешь по полочкам, как бухгалтер. А я… я просто чувствую. И когда эти чувства сталкиваются с твоей логикой, мне кажется, что ты смотришь на меня как на ребенка, который устроил вселенскую истерику из-за сломанной игрушки. И ты сейчас просто ждешь, пока я наорусь и успокоюсь, чтобы купить мне новую.
Макс медленно кивнул, будто принимая и это тоже. Не споря.
– Может, я и правда иногда забываю, что для тебя все это – впервые. Что каждая эмоция – как гром среди ясного неба. Мне двадцать пять, и я привык думать, что знаю, как справляться с ссорами. Но с тобой старые правила не работают. Потому что ты не вписываешься ни в какие правила. Ты – исключение. И я учусь. Медленно, неуклюже, но учусь.
Я усмехнулась, хотя глаза щипало от подступающих слез, а в груди все сжалось от нежности.
– Неуклюже – это мягко сказано. А я так боюсь стать просто ее заменой, – прошептала я, наконец отпуская лямку рюкзака. Пальцы ныли от напряжения.
– Ты – это ты, Саш, – тихо, но твердо сказал он. – Ничья замена. Ничья копия. Хочешь новый шлем? Купим новый шлем. Если хочешь, можем вообще отказаться от мотоцикла. Будем ездить на автобусе, если тебе так спокойнее. Или в метро.
Я подняла на него глаза, и вдруг вся эта злость, вся обида показались такими мелкими, такими незначительными по сравнению с тем, как он на меня смотрел – спокойно, уверенно, без раздражения. Как на равную.
– На автобусе и в метро мы точно не будем романтичными, – попыталась пошутить я, но голос дрогнул, выдавая, насколько мне важны его слова.
– Романтика – это не мотоцикл и не шлем, – спокойно ответил он. – Романтика – это когда вокруг все рушится: планы, погода, расписание автобусов, настроение, а ты смотришь на меня своим особенным взглядом и просишь помочь с этим разрушенным хаосом. И мы делаем. Вместе. Даже если делаем неправильно. Даже если потом придется все переделывать, матерясь и смеясь. Даже если в итоге мы просто сидим на обочине, пьем воду из одной бутылки и ждем эвакуатор. Вот это – настоящая романтика. Не глянцевая открытка, а наша общая, живая хроника.
Я вздохнула, наконец позволяя себе расслабиться. В груди стало чуть легче, будто тяжелый груз сдвинулся с места.
– Ладно, – тихо сказала я, глядя вперед, на дорогу, которая теперь казалась не такой мрачной. – Прости, что устроила сцену. Я просто… не знала, как по-другому сказать, что мне больно.
Макс не стал повторять «ничего страшного» или «все в порядке». Он просто чуть наклонил голову, будто принимая мои слова, и спокойно проговорил:
– Принято.
Мы замолчали, но тишина теперь была другой – не натянутой, не колючей, а какой-то… правильной. Будто мы наконец-то услышали друг друга.
– Так что, – снова заговорил Макс, чуть смягчая голос и возвращая привычную, спасительную иронию, – сегодня после школы едем в магазин? Выберем тебе шлем. Любой. Хоть с единорогами, извергающими радугу. Хоть с розами, пахнущими твоим любимым парфюмом. Мне все равно, что там будет нарисовано. Главное, чтобы тебе было спокойно, и ты перестала смотреть на меня взглядом партизана на допросе.
Я улыбнулась – впервые за утро искренне, без напряжения.
– С драконами хочу, – тихо сказала я. – Пусть будет с драконами. Как будто они меня защищают от твоего прошлого.
– Отличный выбор, – кивнул он, и в его голосе прозвучала та самая тихая усмешка, которая бывает, когда удается пройти через бурю. – Драконы нам пригодятся. С ними мы еще не боролись.
Машина плавно, убаюкивающе катилась по утренним весенним улицам, а я смотрела на дорогу, на мелькающие дома, на свет, пробивающийся сквозь молодую листву, и чувствовала, как внутри постепенно, медленно утихает буря. Не потому что я перестала чувствовать. А потому что эти чувства наконец-то нашли свой берег.

...

инсайт:


Спасибо, Ксанка за новую главу. Вот не могу, так хочется сесть и за вечер прочитать все. Не хватает мне одной главы).

...

Ксанка:


Всем привет с поцелуйкой
инсайт писал(а):
Спасибо, Ксанка за новую главу. Вот не могу, так хочется сесть и за вечер прочитать все. Не хватает мне одной главы).

Может, ситуацию спасет следующая глава? ))) Правда, она мало что нам даст)))

...

Ксанка:


 » Глава 15

По телевизору шел какой-то сумасшедший сериал про двух клинически сумасшедших, связанных какой-то совершенно безумной, токсичной любовью. В какой-то момент я настолько вжилась в сюжет, что начала представлять на месте этих героев себя и Макса.
Я медленно, с похоронным видом ковыряла ложкой в ведре мороженого, пытаясь найти там смысл жизни, а затем эту ледяную, уже подтаявшую ложку подносила к губам. Так же медленно и задумчиво, как героиня артхауса. Перед глазами стоял жаркий, кинематографичный поцелуй киношных меня и Сокола. Все было так красиво, драматично и бешено, что сердце замирало, готовое выпрыгнуть из груди от чужой страсти.
На кухне я была одна, поэтому могла вдоволь насладиться этим жадным, выверенным режиссером поцелуем, не боясь, что меня застанут за просмотром 18+.
Вдруг дверь, ведущая из гаражей на кухню, распахнулась, вырывая меня из сладкого забытья и чуть не заставив подавиться мороженым.
Шурик! Видать, снова бегал курить свои дешевые сигареты, пока папа не видит и не устроил ему показательную казнь.
– Смотрю, новых друзей нашел, – тихо проговорила я, улыбаясь краем губ и возвращая свое внимание сериалу, где страсти накалялись до температуры плавления стали.
– С ними интереснее, чем с тобой, – он проходил как раз мимо кухонного острова, когда в шутку, применил свой удушающий прием. Снова! Его привычная, садистская издевка надо мной, чтобы напомнить, кто тут старше (на целых одиннадцать минут!). А я каждый раз, как последняя лохушка, теряю бдительность из-за какого-то отвлекающего маневра.
– Ай, – проскулила я, чувствуя, как его локтевой сгиб сильнее обычного сдавил горло.
Он тут же замер, будто сам испугался своей силы. Наклонился и быстро чмокнул меня в висок, обдав запахом табака.
– Прости, бестолочь, – буркнул, но в этом «прости» слышалось привычное тепло, от которого злость таяла быстрее, чем мороженое на столе.
– Так и будешь бегать к ним курить? – спросила я, отставив в сторону ведро, которое уже начало напоминать молочную лужу. – У вас там что, клуб анонимных курильщиков?
Шурик подошел, уперся локтями в столешницу слева от меня и посмотрел с этой своей хитрой полуулыбкой – такой знакомой, что хоть плачь, хоть смейся.
– Мы не только курим. У нас общие дела, – заявил он, будто оправдываться тут вообще не за что. – И, кстати, IQ у них раз в сто выше твоего. Они хотя бы знают, что такое крутящий момент.
– Возможно. Но никому из них не пришло приглашение из Оксфорда, – твердо проговорила я и улыбнулась брату, чувствуя себя дипломатом на сложнейших переговорах в ООН. – Что может объединять гения инженерной мысли и простых водил?
Шурик прищурился, будто пытался поймать меня на какой то ошибке.
– Гениальные инженерные мысли, – парировал он и тут же, не давая мне вставить слово, добавил с усмешкой: – Своего Макса тоже считаешь простым водилой?
От этого вопроса меня будто ледяной водой окатило. Я тут же уставилась в ведерко, где мороженое медленно сдавалось теплу и растекалось по дну.
– С чего ты взял, что он мой? – проговорила глухо, не поднимая глаз. Пусть лучше думает, что меня волнует только подтаявшее мороженое.
– Ты сама все рассказала. Глазками вот этими намалеванными, – он пару раз ткнул пальцем в свое нижнее веко, будто без этой пантомимы я бы не поняла, про какие глаза он говорит. – Думаешь, вы пялитесь друг на друга, как два барана на узком мостике, и никто этого не замечает? Светитесь, как два радиоактивных изотопа.
– А кто еще заметил? – тихо спросила я, и внутри все сжалось, будто паника уже подкралась к горлу и теперь только ждала подходящего момента, чтобы накрыть меня с головой.
– Если вскоре нам заменят водителя, то, думаю, все заметили, – Шурик нагло выхватил из моих рук ложку, которую я подносила к губам, и смачно, с чавканьем, завладел ее содержимым. – Постыдились бы…
Он наигранно, театрально покачал головой и усмехнулся, словно мое разоблачение доставляло ему физическое удовольствие.
– Хочешь все рассказать предкам? – я прищурилась, пытаясь прочесть его мысли, но там, кажется, был только список чит-кодов к играм.
– Ты что? – он фыркнул. – Просто, когда соберешься меня шантажировать за никотин, помни, что есть грехи пострашнее. И подумай, кому больше прилетит от отца – тебе за роман с водителем, или мне – за то, что всего лишь вдохнул сигаретный дым. «Баланс вселенной».
– Мелкий шантажист!
– Это называется дипломатический подход, – улыбнулся Шурик. Вообще, сегодня он улыбался слишком много, аж зубы сводило от его довольной физиономии.
– Ладно, так а… Макс там чем занимается? – решила я сменить тему, раз уж все карты моим братцем раскрыты, и он пока не побежал докладывать папе.
Шурик на секунду замер, будто взвешивая, сколько еще драмы он может добавить в этот день, а потом тихо, почти шепотом, проговорил:
– С какой-то телкой разговаривает. Договариваются о вечернем рандеву. Она, кажется, просила заехать за ней после девяти.
И тут же выскользнул из кухни, оставив меня одну переваривать эти слова, которые падали куда-то глубоко внутрь, тяжелые и острые, как камни.
Я резко, с грохотом бросила ведро с мороженым на столешницу. Мозг отключился, включились первобытные инстинкты. Я рванула сначала к гаражу, чтобы лично придушить Макса, но потом развернулась на сто восемьдесят градусов и побежала за братом, который уже был на самой верхней ступеньке лестницы и ржал в голос, услышав мой топот.
– Шурик, стой! – я взлетела через две ступеньки, перепрыгивая их, как антилопа. Дверь в его комнату была уже закрыта, но я практически смела ее с петель своей яростью. – Говори!
А он уже сидел за ноутбуком и стучал по клавишам с такой скоростью, будто вбивал сваи на стройке – быстро, ритмично, абсолютно невозмутимо.
– Это правда? – я подошла к нему ближе и встала, уперев руки в бока. Вот точно злая мачеха над несчастным, но очень наглым пасынком.
– Естественно, нет! – он наконец поднял на меня глаза, еле сдерживая улыбку, которая так и норовила расползтись по всему лицу. – Но твое приглашение из Оксфорда, видимо, не помогает тебе отличить правду от какой-нибудь идиотской лжи. А теперь будь добра, не мешай мне работать.
Он махнул рукой, даже не глядя на меня, словно я была не разъяренной сестрой, а просто назойливой мухой, и снова уткнулся в экран.
Я ушла, но напоследок схватила подушку с его кровати и с силой метнула прямо ему в затылок. Промахнулась. Подушка снесла кружку.
Молодец, братец! В одно мгновение зажег во мне фитиль, который теперь придется как-то гасить – и неизвестно, сколько на это уйдет времени и сил. Черт! Хоть бы была возможность просто выехать из дома, увидеть Макса своими глазами, услышать его голос, убедиться, что все в порядке, и тут же успокоиться. Но нет – это проклятое онлайн репетиторство, которое никак не хочет заканчиваться.
Плюхнувшись за свой стол и готовясь подключиться к онлайн-занятию, я вдруг поняла, что так и не успела уточнить у Шурика, в чем именно заключаются их «общие дела». Но сейчас это казалось такой мелочью по сравнению с тем ураганом, который он только что устроил в моей голове.
«Потом», – мысленно отмахнулась я, включая камеру и стараясь натянуть на лицо хотя бы видимость спокойствия. А внутри все еще гудело, звенело и никак не хотело утихать.

***
– Ма-акс, – протянула я сладко, как только после школы устроилась в салоне. – Меня сразу в бассейн.
– А сумку с вещами забрать? – уточнил он, оборачиваясь ко мне.
Я схватила сумку, которая с самого утра лежит на заднем сиденье, приподняла ее и улыбнулась.
– Все здесь. Я утром об этом позаботилась.
Макс хмыкнул, не отрывая взгляда от дороги, и чуть наклонил голову, будто сдерживал улыбку:
– Принято. План «Бассейн» в действии. Как прошел день в храме науки? – его голос, низкий и бархатный, прорезал тишину, но не разрушил ее. – Много языческих жертвоприношений сегодня провела?
Я фыркнула, откидывая голову на подголовник, но тут же подалась вперед. Мне всегда хотелось быть ближе к нему. Расстояние в метр, разделявшее наши сиденья, казалось непреодолимой пропастью.
– О, сегодня мы пытались принести в жертву Иванова из одиннадцатого «Б», – я хихикнула, подтягивая ноги на сиденье. – На химии. Наш Семен Аркадьевич, который выглядит так, будто лично знал Менделеева и до сих пор не простил ему таблицу, решил показать опыт с «фараоновой змеей».
Макс не смотрел на меня, но я видела, как расслабились его плечи. Он слушал. Не просто слышал шум, а слушал.
– Это тот, где из таблетки лезет куча сажи?
– Это мягко сказано! – заявила я, воодушевляясь, и мои пальцы сами собой потянулись к нему. Я положила ладонь на его плечо, прямо поверх плотной ткани пиджака, и начала водить подушечками пальцев по напряженным мышцам, чувствуя, как он вздрагивает от каждого прикосновения. – Представь: гробовая тишина, все в защитных очках, как инквизиторы. Сеня бросает эту таблетку в песок. Все ждут чуда. И тут... вместо величественной змеи из песка начинает выползать жалкая, черная, скрюченная… фекалия! – я уже откровенно ржала, трясясь от смеха. – Прямо на глазах у всей элиты хим-био! У Сени паника, он пытается ее затоптать, а она только мнется. А наш химик стоит, смотрит на это фиаско и выдает: «Иванов... Это не фараонова змея. Это душа троечника покидает тело».
Я не выдержала и прыснула, закрывая лицо руками. Макс тоже тихо засмеялся, и вибрация от его смеха прошла сквозь мою ладонь, лежащую на его плече.
– Бедный Иванов, – выдавил он сквозь смех. – Его репутация уничтожена.
– Мне рассказали, что она была уничтожена еще в пятом классе, когда он пытался укусить глобус, – отмахнулась я, но смех стихал, уступая место чему-то другому. Я подалась еще ближе. Мои пальцы перестали просто водить по ткани – они забрались выше, зарываясь в волосы на его затылке. – А если серьезно... день прошел отвратительно.
Его смех мгновенно испарился. Плечо под моей рукой окаменело. Он снова смотрел строго на дорогу, но я видела, как желваки заходили на его скулах.
– Почему? – голос стал ниже на октаву, теряя игривость.
– Потому что я раз пятьсот чуть не назвала иероглиф «любовь» твоим именем на китайском, – честно призналась я, наклоняясь так, что мои губы оказались в сантиметре от его уха. Я вдыхала его запах, и голова начинала кружиться. – А на физре, когда Синицын бросал мне мяч, я представила, что это ты, поймала и не хотела пасовать им. Прижала к своей груди и не выпускала.
Я уткнулась лбом в его плечо и смущенно хихикнула.
– Я так не могу, Макс, – прошептала я, и пальцы на его затылке сжались, притягивая его голову назад, ко мне. Он поддался. – Я сижу здесь, болтаю про каких-то змей, физру, а сама хочу перегнуться через это дурацкое кресло и целовать тебя, пока у нас обоих не закончится кислород.
– Не надо про поцелуи, когда я пытаюсь сосредоточиться на дороге, – прохрипел он, но его рука, лежавшая на рычаге, накрыла мою, лежащую на его плече. Он переплел наши пальцы, сжав их до боли. – Саш, если ты продолжишь так водить пальцами по моей шее, эта машина врежется в столб. И наш последний поцелуй произойдет на подушке безопасности.
– Нельзя этого допустить, – прошептала я, и, напоследок оставив на его шее смачный, жадный, собственнический поцелуй, откинулась на заднее сиденье, пытаясь восстановить дыхание. – У меня плохие новости. Катастрофические.
Макс хмуро бросил взгляд в зеркало заднего вида, отрываясь от руля, и чуть кивнул, молчаливо прося продолжать. Его глаза все еще были темными, как штормовое море.
– В мае у меня приостанавливаются занятия в бассейне… и йога, – с глухой, похоронной грустью в голосе проговорила я, но от этого решения хотелось завыть в голос, как волк на луну. – Мой маршрут будет состоять только из одной дороги – до школы и обратно.
Потому как это означало минимум контакта с моим водителем. Минимум его запаха. Минимум этих взглядов в зеркале. Минимум жизни.
– А почему приостанавливаются? – спросил Макс, и в его голосе послышалось искреннее беспокойство.
– Потому что перед экзаменами у меня усиливается подготовка с репетиторами, – я закатила глаза, изображая мученицу. – Все свободное время, включая сон и обед, у меня будет забито онлайн-встречами с этими академическими инквизиторами.
– Почему же это плохие новости? Это важное, стратегически верное решение, которое даст возможность еще лучше подготовиться к ЕГЭ. У тебя на носу экзамены, Саш, не забывай, – почти нравоучительно, как завуч, проговорил он, чуть расслабив хватку на руле.
– Но мы реже будем видеться, – выдала я главную причину своей скорби, глядя на него щенячьими, полными вселенской тоски глазами.
– Это временные меры, – Макс попытался меня успокоить, но его голос чуть дрогнул, выдавая, что аргумент про «важность экзаменов» он привел скорее для себя. – Нашла из-за чего расстраиваться! В нашем распоряжении будут выходные. Мы все наверстаем.
– Да, будут выходные, – мрачно, как на похоронах, повторила я за Максом, раздумывая о том, не загрузят ли родители и мои выходные.
– Эй, – окрикнул меня Сокол, и в его голосе зазвенел металл. Он поймал мой растерянный, готовый к слезам взгляд в зеркале заднего вида. – Не вешать нос!
Я очень старалась не унывать, как и просил Макс, честно старалась, но настроение – дело такое, оно мало спрашивает у нас разрешения, как себя вести. Оно просто берет и падает в бездну.
На стоянке у бассейна Макс приглушил мотор. Он обернулся ко мне, положив руку на спинку сиденья, и начал внимательно разглядывать. Как-то особенно, по-новому внимательно: скользнул взглядом по моему лицу, наверное, проверяя, не ревела ли я во время пути от горя, затем на мои губы – не искусала ли я их в кровь от тоски, на мой пуховик, на юбку, и дольше всех, неприлично долго задержался на моих ногах. Словно мысленно измерял их.
– У тебя поменялось расписание? – просил он, медленно, мучительно медленно облизнув нижнюю губу. Так соблазнительно, что мои собственные губы зачесались от желания впиться в его рот.
– Нет.
– А зачем тогда мы так рано приехали?
– Чтобы побыть вместе, – выдохнула я, чувствуя, как от этого признания становится жарко
Максим огляделся, обводя взглядом пустую, серую парковку, и медленно кивнул, принимая мой аргумент.
– Поехали тогда лучше в кафе. Чего торчать в машине? Кофе выпьем, круассан... – предложил он, но мне абсолютно, категорически не понравилась его идея. И я поспешила ее отмести, пока она не пустила корни.
– Я хочу просто побыть здесь. С тобой. До плавания. Не в кафе. Ни где-то. А именно здесь, – я обвела рукой пространство салона, которое сейчас казалось мне уютнее любой кофейни. – В нашей капсуле времени.
– Здесь, – твердо повторил он, словно пробуя слово на вкус, и задумался, глядя перед собой.
А потом он выбрался наружу, чтобы покурить. Я сидела, прижав ладони к горящим щекам, и наблюдала за ним с замиранием сердца влюбленной, абсолютно беспомощной идиотки. Мои внутренние часы, кажется, окончательно сошли с ума и теперь были настроены на частоту его сердцебиения. Я почти потеряла счет времени. Сколько мы с ним уже вместе? Неделю? Две? Сколько-то дней абсолютного, оглушительного счастья. И всего пару часов, когда мы были по-настоящему вместе, а не просто находились в одной временной зоне.
Макс прислонился к крылу машины, не торопясь прикладываясь к сигарете. Он не курил – он священнодействовал. Смаковал ее вкус, время, которое тянулось за этой привычкой, а после выпускал тонкую, сизую струю в морозный воздух.
Я не могла оторваться от него. Он был таким… настоящим и недосягаемым. Мы вроде были «мы», но так катастрофически мало времени проводили вместе. Он жил в своем мире, где нужно выживать, платить по счетам и рваться к большему, а я – в своем, где нужно сдать ЕГЭ и не сойти с ума от любви. И эти миры пересекались только в его машине.
Он выбросил окурок в урну на парковке – жестом, полным какой-то мрачной грации, – и вернулся к машине. Сначала потянулся к своей водительской двери, но вдруг замер. Застыл на полушаге. И мое сердце, пытавшееся биться в такт с его, тоже споткнулось и рухнуло куда-то в желудок.
А потом он шагнул к задней двери. Я пару раз хлопнула глазами, пытаясь сбросить наваждение, наблюдая, как он, игнорируя свое законное, царское водительское место, устраивается рядом со мной. Спиной прислонившись к этой холодной двери, он перекрыл мне путь к кислороду, к отступлению и к здравому смыслу.
– Иди ко мне, – он протянул руку, обхватил мою ладонь – горячую, дрожащую – и с силой притянул к себе. – И сними пуховик. Тут душно.
Я послушно потянула за молнию, чувствуя, как пальцы слегка дрожат. Пуховик соскользнул с плеч, и сразу стало слишком открыто, слишком близко. Я хотела натянуть его обратно, спрятать себя, но не успела.
Макс притянул меня спиной к себе, заключив в кольцо своих рук. И я вдруг почувствовала, как все напряжение, копившееся весь день – страх перед экзаменами, недосып, вечная тревога – начинает таять. Растворяться в этом теплом, надежном, стальном кольце. Я прижалась затылком к его плечу, закрыла глаза и выдохнула, будто только сейчас впервые за день смогла нормально дышать.
Он не торопился. Не давил. Не лез под жакет. Просто держал. И от этого становилось еще страшнее – и еще невыносимо слаще. Потому что в этой звенящей тишине было слышно, как бешено, загнанно колотится его сердце прямо у меня за спиной, между моих лопаток, будто оно хотело пробить ребра, вырваться наружу и стать моим.
Это было так... правильно. Так безопасно.
И в этот момент, когда я окончательно потеряла бдительность, когда расслабилась и поплыла, Макс склонил голову.
Его губы коснулись моей шеи.
Не впились, не укусили. Это было почти невинно. Легкое, невесомое касание, словно он целовал фарфоровую куклу, боясь оставить след. Поцелуй в миллиметре от сонной артерии.
Меня подбросило от этого прикосновения, как от удара током. Я замерла, боясь пошевелиться, боясь дышать, чтобы не спугнуть это чувство, но оно уже разливалось по коже горячей, липкой волной, лишая воли.
– Не шевелись, – прошептал он мне в волосы, и в этом шепоте было столько густой, обволакивающей нежности, что у меня мгновенно защипало в глазах, а к горлу подступил предательский ком. Я вцепилась пальцами в его колени, вжимаясь спиной в его грудь, и поняла, что пропала окончательно. – Просто чувствуй.
И я чувствовала. Чувствовала, как мир сжимается до этого маленького, теплого пространства между нами, до запаха его рубашки и звука его дыхания. Чувствовала, как его пальцы скользнули по моим рукам – легко, едва ощутимо, словно он был слепцом, который хотел запомнить каждую линию, каждую впадинку, каждый миллиметр моей кожи на ощупь. Он водил ими по плечам, по шее, спускаясь к ключицам, и от этих почти невинных, призрачных касаний у меня темнело перед глазами, а колени превращались в желе.
– Сними жакет, – снова тихо попросил он, и на этот раз в его голосе прозвучала не просьба, а что-то большее – тяжелая, густая хрипотца, которая выдавала, чего ему стоит эта чертова сдержанность. Это был звук мужчины, держащего себя за горло.
Я молча, как загипнотизированная, расстегнула пуговицы, чувствуя, как каждое движение пальцев отзывается внутри острой, сладкой дрожью. Жакет соскользнул с моих плеч, и я снова придвинулась к нему, вернулась в это кольцо его рук, будто там было единственное место на планете, где я могла быть настоящей.
Спиной я чувствовала, как тяжело и быстро бьется его сердце. Оно не просто стучало – оно вибрировало, передавая свой ритм моему, будто они сговорились за нашей спиной, будто знали друг друга лучше, чем мы сами.
Он не торопился. Это была сладкая, изощренная пытка. Его руки снова нашли мои. Пальцы начали водить по моим кистям, рисуя узоры на ладони, заставляя меня сжимать его пальцы своими до побеления костяшек. Затем – вверх по предплечью, по нежной, беззащитной внутренней стороне локтя.
Я закрыла глаза, полностью отдаваясь его власти, превращаясь в податливый воск.
Его ладони легли мне на плечи, большие пальцы прочертили линию ключиц. Я запрокинула голову, подставляя шею. Он поцеловал ключицу – влажно, горячо, глубоко вбирая кожу языком. Затем поднялся выше, к шее, скуле, и снова вернулся к ключице, вырывая из меня тихий, гортанный стон.
– Ты сводишь меня с ума, – прошептал он мне в волосы, и от этого хриплого, сорванного признания у меня внутри все перевернулось, рухнуло в бездну.
А потом его руки начали наглеть.
Правая ладонь легла мне на живот, прямо под ребрами, обжигая сквозь тонкий шелк. Пальцы медленно, мучительно медленно прочертили линию под моей грудью. Раз. Граница. Второй. Демаркационная линия. На третий раз его большой палец, словно потеряв управление, соскользнул чуть выше. И коснулся груди.
Не нагло. Не сжимая. Лишь подушечкой по самому овалу, там, где заканчивалась выдержка и начиналась я.
Я не смогла сдержаться. Из меня вырвался низкий, грудной, абсолютно животный стон. Казалось бы, невинная ласка, но она ударила под дых сильнее, чем любой грубый поцелуй.
Макс замер. Его дыхание стало рваным, тяжелым, я чувствовала его затылком – горячее, обжигающее. Он повторил движение, на этот раз позволив двум пальцам коснуться уже самой груди, не сжимая, а лишь дразня, очерчивая контур груди.
Это было невыносимо. Я не понимала, кого из нас трясет больше.
Я выгнулась дугой, вжимаясь в него затылком, подставляясь под эту пытку, моля о пощаде и одновременно требуя продолжения.
– Макс, – хрипло позвала я, мой голос не принадлежал мне. Я была готова сама расстегнуть эти проклятые пуговицы на блузке, содрать кружево, лишь бы прекратить эту сладкую агонию. Я уже даже приложилась дрожащими пальцами к одной из пуговиц на вороте, но Максим положил поверх моей руки свою горячую, тяжелую ладонь, останавливая меня.
Он не дал мне продолжить. Вместо этого его губы коснулись моей шеи, а затем зубы – едва заметно, но ощутимо – зацепили кожу. Он прошелся языком по этому укушенному, горящему участку, и в этот момент он пошевелился на сиденье, меняя позу, будто ему стало мучительно тесно в собственных брюках.
Я снова, упрямо, попыталась расстегнуть пуговицу.
– Не надо, Саш, – хрипло и твердо произнес Макс.
Он сжал мои пальцы, ломая мое сопротивление, и крепче, до нехватки воздуха, зажал меня в кольцо своих рук. Впечатывая в себя. Замуровывая. Не позволяя ни пошевелиться. Ни вздохнуть. Ни спастись.
Так и просидели несколько долгих, мучительных, тягучих минут. Я справлялась со своим желанием и бешено бьющимся сердцем, а он – со своим. Мы оба были саперами на одном поле, и у обоих дрожали пальцы над кнопкой.
Под моей спиной его грудь ходила ходуном. Надрывно. Почти лихорадочно. Ему было физически больно дышать. Больно держать себя в руках, не срывая с меня одежду прямо здесь, под осуждающим взглядом видеокамер парковки. Но мне это так безумно, извращенно нравилось. Чувствовать, как он плавится изнутри.
Я намеренно, почти садистски пошевелилась, чуть потеревшись спиной о его грудь.
Кольцо его рук мгновенно стало жестким, стальным, не дающим пространства. Последовал тяжелый, рваный выдох, от которого мои волосы у его лица колыхнулись. Он дышал так, будто только что пробежал марафон в противогазе, и его сердце под моей спиной билось уже не просто быстро – оно отбивало похоронный марш по моей, да и по его тоже, выдержке.
– Саш, – предупреждающе позвал он.
Игнорируя его предупреждение, я резко развернулась в кольце его рук прямо на сиденье. От этого движения одна пуговичка на моей груди нагло, с тихим треском, освободилась от петли, открывая взору Соколовского чуть больше, чем позволяли правила приличия, но катастрофически мало для полноценной эротической сцены 18+.
Он тяжело выдохнул в очередной раз и облизал пересохшие губы. Поднял руку и чуть отвел край моей блузки в зоне декольте, словно проверяя, не спрятано ли там контрабандное оружие. От этого простого, почти медицинского касания мне казалось, что я падаю в обморок. Веки стали тяжелеть, как и сама грудь, налившаяся свинцом.
Этим же пальцем он нежно провел по кружеву лифчика. Не нагло. Лишь подушечкой пальца по самому краю, там, где заканчивалась ткань и начиналась кожа.
Из моей груди вырвался стон – низкий, грудной, абсолютно животный. Грудь резко поднималась и опускалась, пытаясь поймать кислород. Взгляд Соколовского, темный, почти черный, безотрывно смотрел на ту часть полушария, что предательски прорисовывалась в зоне декольте и над кружевом.
Затем он так соблазнительно, этим же самым пальчиком, провел линию вверх, до моей шеи, жестко обхватил ее за затылок и притянул к себе. Но не для поцелуя, как я, наивная дурочка, рассчитывала. Он так близко придвинул мое лицо к своему, обжигая мои губы горячим, с запахом кофе и табака дыханием, и хрипло, как смертный приговор, припечатал:
– Прекрати.
– Что? – прошептала я, полностью теряя связь с реальностью и гравитацией. – Я же… ничего не делаю.
Я хотела потянуться к его губам, сократить то катастрофическое, невыносимое расстояние, которое нас разделяло, чтобы наконец-то почувствовать сладкий, соленый вкус его губ, но он лишь покачал головой, не давая мне сократить дистанцию.
– Я что-то делаю не так? – поинтересовалась я, искренне не понимая, что происходит.
И Макс с таким надрывным, болезненным вздохом прикрыл глаза и прошептал:
– Рука.
Рука? Я в недоумении моргнула. Его рука сжимала мой затылок и удерживала от неминуемого поцелуя, который обязательно, всенепременно должен случиться, но причем здесь она?
– Сашка, милая, убери руку, – уже более твердо произнес он, резко распахнув глаза, сражая меня полной, первобытной решимостью в них. – Иначе я за себя не ручаюсь. И за целостность твоей одежды.
И он опустил взгляд вниз.
Я решила проследить за его взором, с замиранием сердца, которое пропустило удар, обнаружив, что моя правая рука лежит на внутренней стороне его бедра.
Рядом с выпуклой ширинкой.
И крепко, с силой утопающего, сжимает его мышцу на ноге.
Очень крепко!
Настолько крепко, что у меня начали неметь пальцы.
Господи! Я надеюсь, это была мышца ноги! Мышца! Квадрицепс! Хоть бы это была именно она…
Прозрение ударило, как разряд дефибриллятора! Я резко отпрянула от него, словно сидела на раскаленной сковороде, и практически врезалась затылком в дверь, тяжело дыша, как после спринта. Я сейчас реально... лапала парня?! О, Боже! Вот они! Вот те самые неловкие моменты, которые мы с Соловьем так активно обсуждали в теории! Практика оказалась гораздо, гораздо страшнее.
Я чувствовала, как начинаю покрываться багровыми пятнами. Они не просто окрашивали мою кожу в алый цвет – они сжигали ее, уничтожая меня до самого основания, до атомов. Я была готова провалиться сквозь кожаную обивку прямо на асфальт парковки.
Максим прикрыл глаза и надавил пальцами на веки, словно пытался стереть увиденное и привести себя в чувство. А меня настолько захлестнул первобытный, животный стыд, что для других чувств просто не осталось места.
– Прости, Макс… Я… – затараторила я, пытаясь оправдать свою наглую, распутную выходку. Которую даже не знала, как оправдать. «Извини, у меня рука пошла в самостоятельное плавание»? Сердце бешено колотилось где-то в горле. В кончиках пальцев кололо, как от онемения.
Макс усмехнулся, тяжело, рвано вздохнув.
– Не лучшая идея была, посидеть с тобой здесь, – в его голосе все еще слышалась та самая хрипотца. Та самая, что сводила с ума и туманила разум, несмотря на то, что я только что чуть не сломала ему бедренную кость.
– Можем полежать, – выпалила я, только потом, спустя микросекунду, понимая, как это пошло, грязно и двусмысленно звучит. Прикрыла глаза. Причем всей ладонью, как ребенок в игре «ку-ку». И покачала головой, молясь о землетрясении. – Господи! Пусть кто-нибудь съест мой язык. Я имела в виду другое! Совсем другое! Я хотела сказать, что мы можем... э-э...
– Ты просто прелесть, Саш, – усмехнулся Максим, начиная шевелиться на своем месте. Я думала, он сейчас выйдет подышать или, того хуже, вызовет полицию нравов.
Я, не отрывая руки от глаз, просто расцепила два пальца и посмотрела на Макса через них. Он сел просто удобнее, полностью откидываясь на спинку кресла, закинул руку за голову и теперь смотрел строго вперед, на приборную панель
– Я не имела ничего такого, – прошептала я.
– Мне прям интересно, что ты имела в виду. Поделись мыслями, – взгляд Максима, который он наконец скосил на меня, был таким мягким, таким домашним, словно мы обсуждали не мою попытку сексуального домогательства, а покупку плюшевого мишку.
– Вот это.
Я подалась вперед, игнорируя метр ледяной пустоты, и положила голову на его колени, глядя на него снизу вверх, прикусив губы, своими самыми влюбленными, самыми отчаянными и самыми виноватыми глазами.
– Не против?
Он не ответил словами. Он нежно, почти невесомо запустил руку в мои волосы, убирая легкие пряди с лица за ушко, и его пальцы зарылись в мои корни, вызывая новую волну дрожи.
– Нет, – выдохнул он, но потом потянулся куда-то вбок. – Но давай сделаем вот так. Для твоей безопасности.
И накрыл мою грудь моим скомканным жакетом. Я и забыла. Забыла напрочь, что у меня расстегнулась пуговица на этой чертовой, предательской блузке, открывая кружевную ткань.
Надо было срочно, немедленно заполнить эту неловкую, звенящую тишину чем-то нейтральным. Чем-то простым. Чем-то, что не звучит как «я хочу тебя прямо сейчас на этом кресле».
– Макс?
– Что, Саш? – его голос прозвучал низко, вибрируя где-то у меня в затылке.
– А у тебя есть брат или сестра? – вопрос, который я долго боялась задать, наконец сорвался с губ, повиснув в густой тишине салона.
Макс знал обо мне практически все: мою семью, мои страхи, мои любимые книги, как я морщу нос, когда злюсь. Я же о нем – ровно столько же, но со знаком минус. И от этого внезапного осознания стало стыдно. И больно, словно я все это время пользовалась его открытостью, ничего не отдавая взамен.
– Нет.
– Как? – я удивленно округлила глаза, отстраняясь, чтобы видеть его лицо. – А кто же в детстве тебя доводил до белого каления? Отбирал игрушки?
– Никто, – усмехнулся он, но улыбка не коснулась глаз. Его большой палец продолжил медленно, гипнотически поглаживать мою скулу, словно он пытался успокоить не меня, а себя.
– А двоюродные? Троюродные? – не унималась я, чувствуя, как внутри нарастает тревога от его молчания.
– Нет таких, – с каким-то странным, глухим тоном ответил он, и его брови сошлись на переносице, образуя жесткую складку.
– Разве так бывает? – я почувствовала себя неловко, вопрос прозвучал по-детски глупо. – У твоих родителей разве не было братьев и сестер? Они же должны были жениться, выходить замуж...
Макс стал не просто напряженным – он окаменел. Тепло его тела под моей спиной вдруг показалось ледяным.
– Отец ушел от мамы, когда мне было три года, – произнес он сухо, отрывисто. Каждое слово падало, как камень в воду. – Я вообще ничего о нем не помню. Ни лица, ни голоса. И не знаю, где его родственники. Как и он сам.
– Это... это печально, – выдохнула я, и горло сжалось.
Я прикусила губу, чтобы не разреветься за него, и подняла руку, касаясь подушечкой пальца его губ, которые он тут же машинально облизал.
– А родственники по маминой линии? – прошептала я, боясь спугнуть эту хрупкую откровенность.
– У нее нет родственников.
– Макс, как это – нет? – я приподнялась на локте, заглядывая ему в лицо.
– Вот так.
– Они, возможно, просто не общаются, – я пыталась найти логику, зацепиться за что-то привычное. – У меня так бабушка со своей родной сестрой... Когда-то, в далеком прошлом, они из-за чего-то смертельно поссорились, и до сих пор, вот уже сорок лет, а может, и больше, не общаются. Не может такого быть, что у человека просто... нет никого.
– Может, – глухо ответил Максим, и его слова разнеслись эхом по салону, отскакивая от кожаных стен и тонированных окон, и крепко, до боли впиваясь в мой мозг. – Если этот человек из детского дома. Круглая сирота.
Я медленно села. Отодвинулась от него, разрывая наш тесный, теплый кокон. Воздух в машине мгновенно стал разряженным, холодным.
Я поднялась на коленях на сиденье и посмотрела в его глаза, в которых ничего не могла прочитать. Ни боль, ни отчаяние, ни гнев. В них была абсолютная, выжженная дотла пустота. Пугающая и глубокая, как Марианская впадина.
– Прости, Макс, – прошептала я, и это было единственное, что я могла выдавить. – Я не знала.
Он пожал плечами и кивнул на свои колени, прося вернуть голову на прежнее место, обнять его и забыть об этом. Но я не могла.
Я как представила: если бы у меня не было ни братьев, ни сестер. Ни бабушки с ее вечными советами. Ни Шурика с его удушающими захватами. Ни мамы. Никого. Господи. Как можно жить человеку абсолютно одному во всей вселенной? Как можно дышать, если за спиной – вакуум?
– У нее есть ты, – прошептала я, и мой голос дрогнул, сорвавшись на сип. Я положила ладонь на его колючую щеку, чувствуя, как он на секунду прикрыл глаза, словно впитывая это простое касание. – Это самое главное.
У меня внутри все сжалось в тугой, болезненный комок. Сердце заныло с такой физической силой, словно его сдавили ледяными тисками. За моего Макса. За человека, у которого в этой огромной, равнодушной вселенной не было никого. Кроме мамы. И теперь – меня.
– Ее болезнь, Макс… – начала я несмело, боясь дышать. Боясь, что он сейчас накричит на меня, что я лезу не в свое дело, куда меня не звали. Или просто молча оттолкнет, заведет мотор, и между нами снова вырастет бетонная стена.
Макс тяжело вздохнул. Затем его палец медленно, тяжело лег на мои губы, запечатывая их. Он не хотел об этом говорить. Я не стала тормошить его. Узнаю у мамы.
– Твой мир, Саш... – он вдруг сменил тему так резко, что у меня перехватило дыхание. Он опустил взгляд на меня, и в его темных глазах плескалась такая нежность, что стало больно дышать. – Он такой громкий. Такой яркий. В нем так много цвета.
– В этом мире теперь живешь и ты, – тихо ответила я, зная, чувствуя каждой клеткой, что когда-нибудь мы обязательно создадим нашу общую, защищенную от серости вселенную.
Он как-то странно, горько усмехнулся одним уголком губ. Словно мои слова были слишком сладкими для его израненного неба. А потом он медленно, тягуче отвернулся к окну, снова отгораживаясь от меня невидимым стеклом. И в этом движении было столько одиночества, что мне захотелось разбить это окно кулаком.

***
– Нет, нет, нет! – повторила Соловей, и ее глаза стали идеально круглыми, как у совы в мультфильме. Она смотрела на меня так, словно я только что призналась в краже золотого запасника страны. – Скажи, что ты шутишь.
– Нет, – я покачала головой и улыбнулась.
– Ты говорила с ним о фекалиях, Лекс?! – трагическим шепотом возвестила она, прижав ладони к щекам.
– Я просто рассказала про тот случай на химии с Ивановым! – начала защищаться я. – Когда вместо обещанной «фараоновой змеи» из пробирки полезла какая-то… ну, скажем так, биологическая субстанция. Коричневая.
– Лекс! – она покачала головой с таким видом, что мне стало не по себе. В этот момент Соловей до боли, до мурашек напоминала мне мою маму перед родительским собранием. – Я тебя придушу собственными руками! Я тебя больше не отпущу одну к Соколу, ты там всякую ахинею собираешь, как пылесос. У тебя мозг вообще фильтрует базар?
– Он даже посмеялся над этим случаем, – парировала я, гордо вскинув подбородок.
– Естественно, он смеялся! – она всплеснула руками. – А что ему делать? Плакать? Если беседа с девушкой сводится к какашкам, то впору плакать. Лекс, если бы Оксфорд узнал про это, они бы махом отозвали свое приглашение!
Я прыснула, не удержавшись.
– И вы разве не на мотоцикле сегодня едете куда-то там? – прищурилась подруга, внимательно разглядывая меня, словно сканируя на наличие еще каких-нибудь «змей».
– На мотоцикле, – кивнула я, собирая волосы в высокий, небрежный пучок у ее зеркала и пытаясь выглядеть как «я просто вышла за хлебом», а не «я иду соблазнять мужчину своей мечты».
– И ты вот так поедешь? – она ткнула пальцем в мою юбку. – Будешь светить своими чудесными ягодицами во время движения?
– У меня в рюкзаке джинсы, – отмахнулась я. – А сейчас я хочу пощеголять перед Максом в короткой юбке. Хочу, чтобы он оценил мои стратегические запасы. Это называется «диверсионная операция».
– «Сейчас» – это когда? – уточнила подруга, скрестив руки на груди.
– Не могу его ждать, – я устало опустилась в висячее кресло-кокон и начала монотонно раскачиваться, чувствуя, как внутри нарастает зуд нетерпения. – Поеду к нему сама. Вызову такси.
– Он сказал, что через пару часов заедет сам, – напомнила Ленка.
– Целая «пара часов»! – возмущенно простонала я, раскачиваясь сильнее. – Я умру за это время! У меня начнется ломка! Поеду к нему. Он сказал, что он дома, там чем-то занимается. Наверное, как обычно, чей-то комп апгрейдит или паяет вечный двигатель из старых материнок. Я просто посижу рядом. В юбке. Посвечу стратегическими запасами. Авось, он не выдержит и бросит свои материнки.
И вот я, с трясущимися ногами, руками и, кажется, даже ресницами, подъезжаю к его подъезду на такси. Выскочила из салона, чуть не забыв рюкзак, и с замиранием сердца огляделась кругом, словно я – международный шпион, и сейчас из-за каждого угла выскочат папарацци. В принципе, так оно и было, только папарацци заменяли бабки у дальнего подъезда.
Вдруг из-за кустика под окном послышалось тихое, жалобное «мяу». Затем еще раз, но уже с претензией. Я пригляделась, а там, под зелеными ветками, сидел черный кот. Его мордочка была измазана в земле, будто он рыл носом землянку, пытаясь сбежать от суровой реальности.
– Эй, кыс-кыс-кыс, – позвала я бедолагу, намереваясь спасти его от голодной смерти и заодно заработать плюсик в карму перед встречей с Максом.
Котик оказался на редкость дружелюбным и тут же выполз из своего укрытия, грациозно потягиваясь, как модель на подиуме. Я тут же зашла на клумбу и более смело схватила его, прижимая к своей груди, как величайшую драгоценность.
– Какой ты ласковый. Красавчик.
А он даже не сопротивлялся. Прижался своей милой, грязной мордочкой к моей кожаной куртке и заурчал так громко, что, казалось, у него внутри завелся маленький трактор.
Лифт тут же раскрылся, словно ждал меня, даже не мучая длительным ожиданием. Поднялась на нужный этаж, и перед тем, как позвонить в дверь Макса, набрала в грудь больше воздуха, как перед прыжком с парашютом.
Не прошло и секунды, как Макс открыл дверь, широко распахнув глаза. Явно не ожидая меня увидеть. Он был в домашней футболке и потертых джинсах, и я чуть не растаяла прямо на коврике.
– Не понял. Я же сказал, что сам заеду, – его голос был хриплым от удивления.
– Я не могла ждать, я так соскучилась, – я поморщилась от собственной банальности и нагло вошла в квартиру, по-прежнему прижимая котика к своей груди. Наверное, Макс до сих пор его и не заметил за моей спиной. – У тебя есть колбаса? Или еще что-нибудь съедобное?
Я развернулась к нему, как только он закрыл за мной дверь, и приподняла голову, подставляя губы для поцелуя. Макс улыбнулся своей фирменной полуулыбкой и покачал головой, словно не веря своим глазам.
– Я же сказал, что сам заеду, – он обхватил мое лицо ладонями и наклонился к моим губам, тут же запечатлевая жадный, влажный поцелуй. Очень взрослый и очень, очень возбуждающий. Он тут же подключил язык, который нагло вторгся в мой рот и начал яростно распалять мое желание. Я застонала, чувствуя, как подкашиваются ноги, а кот, кажется, тоже начал мурчать в такт.
Макс отстранился, по-прежнему не отнимая рук от моего лица, а потом слегка, почти невесомо поцеловал меня в кончик носа.
– Я пытался быстрее управиться, но…
– Мяу! – нагло вторгся в речь Макса черныш. А для пущей убедительности он мяукнул еще раз, прямо в район моей печени.
Сокол отстранился и уставился на круглые, желтые глазища кота, которые смотрели на него с немым укором.
– Я тебе сожителя нашла, – тихо, но с гордостью проговорила я, предвкушая реакцию Соколовского.
– Какого сожи… Ты где его взяла? – строго спросил он, но в глазах плясали чертики.
– У подъезда сидел и мяукал. Выглядел как сирота. Вы с ним подружитесь, у вас обоих взгляд «я знаю, что вы делали прошлым летом».
– С ним – возможно. Блин, Саш, – он отчитал меня взглядом, полным вселенской скорби.
– Он, наверное, голодный, – я почесала пушистика между ушками и улыбнулась Максу самой невинной, самой ангельской улыбкой, которые только существуют на земле. – И его надо еще помыть. У тебя есть шампунь? Желательно, не для двигателя мотоцикла.
– Саш, – Макс как-то странно, тяжело вздохнул, и этот вздох был красноречивее любых слов. Он медленно потянул руки к этому пушистому комку.
– Что-о? – протянула я, инстинктивно прижимая кота крепче. – Не трогай.
– Дай его сюда. Его надо быстро вернуть на место, пока баба Лилия не вызвала Росгвардию!
– Он голодный! – пискнула я.
– Он не голодный, он агент под прикрытием, – Макс практически вырвал бедное животное из моих рук, и я почувствовала себя матерью, у которой забирают ребенка. Сокол направился к дверям.
– Нет, Макс, ты что, снова выбросишь его? – прокричала я ему в спину, наблюдая, как мой мужчина хладнокровно обувает тапки. – Ты живодер!
– Это кот бабки со второго этажа, – абсолютно спокойно, как о погоде, проговорил Макс, проворачивая ключ в замке. – Я один раз тоже решил, что он голодный и бездомный. Все бабки этого подъезда до сих пор считают меня вором, отравителем и сатанистом. У Лилии Андреевны от моего вида давление скачет.
Я прикусила губу, наблюдая, как Макс выходит с «агентом» в подъезд. Я пошла за ним следом, как верная жена декабриста.
– Я сам отнесу его. Возвращайся в квартиру, – приказал Макс тоном, не терпящим возражений, и скрылся за дверями лифта, оставив меня одну в коридоре с чувством глубокого неудовлетворения и запахом чужого кота на куртке.
Я почти со свистом, как спустившая шина, выпустила воздух и на ватных ногах вернулась в квартиру. Щелкнула дверь, отрезая меня от внешнего мира, и я осталась одна в его логове. Обошла все двадцать, наверное, квадратов этого царства порядка. Присела на край кровати – идеально заправленной, с прямыми углами, чего в моей жизни не бывает в принципе – и, пользуясь своим одиночеством, начала более детально рассматривать квартиру.
И будто попала в другой мир – уютный, строгий, собранный. В моей огромной комнате хаос живет как полноправный хозяин: стопки книг, забытые кружки, вешалка, которая вот-вот рухнет под тяжестью одежды. А тут… тут даже провода лежали смирно, будто их кто-то выстроил по линейке. Огромный системник, похожий на мини серверную, возвышался в углу, монитор был такой, что на нем хоть кино показывай, хоть город строй. И запах – теплый, древесный, какой-то очень мужской, спокойный и надежный. Я глубоко вдохнула, будто хотела забрать этот запах с собой, спрятать в памяти, как самое надежное убежище от всех штормов.
Взгляд упал на шкаф. Тот самый, в котором я когда-то, сто лет назад, пряталась от папы. Боже, какая же я была глупая, маленькая идиотка! Если бы я тогда только знала, что буду чаще приходить в эту квартиру…
Я еще не успела толком осмотреться и примерить на себя роль хозяйки, как дверь в квартиру распахнулась. Макс вернулся. Он вошел, отряхивая футболку, словно только что участвовал в уличной драке, и с шутливым укором уставился на меня:
– Знаешь, из-за твоей сердобольности на меня скоро ориентировку в подъезде повесят: «Разыскивается мужчина, регулярно забирающий чужих котов». Особенно котов Лилии Андреевны. Она уже, кажется, написала заявление в полицию и жалобу в ООН.
Я хихикнула, подходя ближе, и обвила его шею руками, уткнувшись носом куда-то под подбородок, в его самое уязвимое место.
– Может, она специально их выпускает, чтобы повод был потом скандал закатить кому-нибудь? – с легкой усмешкой предположила я, вдыхая запах его кожи. – Пушистик был абсолютно не против попасть в мои руки. Он мурчал так, будто я – его потерянная в детстве мать.
– Значит, кот тоже «в деле», – хмыкнул Макс, и его руки легли на мою талию.
Макс тут же притянул меня еще ближе, подхватив за ягодицы сильными, горячими ладонями и чуть приподняв, так что я инстинктивно, на рефлексах, обхватила его бедра ногами, скрещивая их у него за спиной. Я захихикала, как дурочка, и носом уткнулась в его колючую, чуть шершавую щеку.
– Почему меня не дождалась? – повторил он, и его голос вибрировал прямо у меня в груди. Он начал целовать меня – сначала легко, почти невесомо, изучая, а потом чуть настойчивее, жаднее, будто не мог больше сдерживаться, будто я – кислород, а он задыхался. – Как добралась? Я же сказал, что сам.
– До Соловья Матвей подвез, а там такси вызвала, – прошептала я, чувствуя, как плавится мозг. Я дотянулась до мочки его уха и чувствительно, но нежно прикусила, с диким, первобытным удовольствием впитывая в себя глубокий, грудной рык Сокола.
– Опять провокации? – строго спросил он, отрываясь от моих губ, но в его тоне считывалась такая бешеная, обжигающая нежность, что я готова была сдаться прямо сейчас.
Я рассмеялась прямо в поцелуй, чувствуя, как от этой близости, от его рук на моей попе, у меня кружится голова, а все тревоги дня рассыпаются на мелкие, ничего не значащие осколки.
– Ни в коем случае, – выдохнула я, когда он на секунду прервался, чтобы перевести дух, и его горячее дыхание опалило мою шею. – Только чистые реакции тела. Физика. Закон всемирного тяготения.
Он снова поцеловал меня, на этот раз в шею, прямо в бешено пульсирующую жилку, и я чуть не растаяла прямо у него в руках, превращаясь в лужицу.
Его пальцы крепче сжали мои ягодицы, властно, по-хозяйски, и я невольно застонала, выгибаясь ему навстречу, чувствуя, как кровь быстрее пошла по венам, горячей волной устремляясь куда-то прямо вниз живота, зажигая пожар.
– Ты почему в юбке? – вдруг спросил он, резко отстраняясь. Его голос прозвучал хрипло, но в нем звенели строгие, учительские нотки. Он окинул меня взглядом с легким, почти отеческим неодобрением. – Я же просил одеться теплее.
Я пожала плечами, стараясь выглядеть беззаботной, хотя от этого взгляда, от его темных глаз, по коже бежали мурашки совсем другого, южного рода.
– В рюкзаке джинсы, – призналась я, чуть смущенно опуская ресницы. – Перед отъездом переоденусь. Я же не самоубийца, чтобы на байке в ней ехать, это был бы стриптиз с летальным исходом.
Макс на секунду замер, будто эти простые слова что-то в нем переключили, и в глазах мелькнуло что-то теплое, глубокое.
– Ага, значит, все-таки провокацию решила мне устроить, – констатировал он очевидное, и в уголках его губ снова заиграла та самая, опасная усмешка.
– Нет, – прошептала я прямо в его губы, улыбаясь.
– Соблазняешь, – выдохнул он, и его ладони на моей пятой точке стали тяжелее.
– Кто кого еще, Макс, – я хлопнула его по плечу, где из-под футболки выглядывала часть татуировки. Причем с разных мест: на шее, на предплечье, на груди через тонкую, обтягивающую ткань виднелись какие-то темные, сложные рисунки. Они соблазнительно притягивали мой взгляд и пальцы, как магнит.
– Не я свечу сексуальной пятой точкой. Причем снова, – заметил он, невозмутимо целуя меня в конце сказанных слов, словно ставя печать.
Мы так и стояли, целуясь после каждой реплики, как будто слова были слишком слабыми, слишком плоскими, чтобы выразить все, что клокотало внутри.
– Почему «снова»? Когда я еще ею светила? – решила я уточнить, откинув голову назад, так как Макс начал прокладывать нежную, горячую дорожку из поцелуев по моей шее, заставляя меня терять нить рассудка.
– Забыла про фото? – его голос вибрировал прямо у моей сонной артерии.
Я замерла.
Нет, я не могла забыть про тот свой глупый, отчаянный порыв, когда я послала ему фото из отпуска, а он безжалостно, просто бессердечно его удалил.
– Нет, – озвучила я свои мысли, заглядывая в эти карие глаза, в которых хотелось утонуть прямо сейчас, без спасательного круга. – Я никогда о нем не забывала. Странно, что ты помнишь. Ты его все-таки рассмотрел? Не удалил сразу?
Он кивнул, медленно, сексуально облизывая нижнюю губу, и у меня подогнулись колени.
– Макс, – я шутливо, но чувствительно хлопнула его по плечу. – Я так себя корила, так истерила, что отправила его тебе, а ты даже не оценил моего художественного рвения.
– Я оценил, – тихо, с нажимом проговорил он, снова пальцами крепче, почти до легкой боли сжимая мои ягодицы. Наверное, там уже остались следы в виде десяти синяков с идеальными отпечатками пальцев Сокола. По крайней мере, если я сейчас задохнусь от своей любви и умру от асфиксии, виновника моей смерти очень быстро найдут по отпечаткам.
– Причем очень детально оценил, – добавил он, и его взгляд потяжелел. – Каждый пиксель.
– А ты реально смог бы продать это фото? – ляпнула я, пытаясь за иронией скрыть, как сильно меня волнует этот вопрос. Почему-то вдруг вспомнились его слова о том, что у него руки чешутся продать такие фото.
– С ума сошла что ли?
– А зачем тогда так сказал? – я прищурилась.
– Чтобы отвадить эту идиотскую, опасную привычку, – его голос вдруг стал серьезным. Резко, как щелчок хлыста. Как и взгляд – потемневший, тяжелый. Я озадачилась от такой резкой смены тона, но глаз от любимого мужчины оторвать не смогла. – Запомни, Саш, что бы в будущем с нами ни случилось, никогда и никому не вздумай отправлять свои интимные фото. Никогда.
– «С нами»? – эхом повторила я, чувствуя, как сердце пропустило удар. – Ты думаешь, что мы можем расстаться?
– Я думаю, что жизнь иногда думает за нас, и она та еще стерва. Просто пообещай!
– Обещаю, – прошептала я зачарованно, полностью сдаваясь под его напором.
И он меня поцеловал. Глубже. Возбуждающе. Медленно и приятно играя с моим языком, лишая воли и остатков кислорода. Вырывая из моей груди тихие, гортанные стоны, которые тут же он сам и глотал, не позволяя звуку вырваться в комнату.
– Я хочу увидеть твои татуировки, – выдохнула я ему прямо в губы, цепляя зубами его нижнюю, чуть припухшую губу, желая присвоить ее себе.
– Может, в другой раз? – его голос прозвучал хрипло, с надрывом, как будто каждое слово стоило ему усилий. Он отстранился, тяжело дыша.
– Почему? – я впилась в него взглядом, чувствуя, как от отказа внутри все сжимается в тугой, болезненный узел.
– Боюсь, что не смогу остановиться, если начну с себя снимать футболку. Случайно потом задену твой джемпер, юбку, и все полетит в тартарары.
– Может, и пусть летит? – тихо, почти беззвучно спросила я, чувствуя, как здравый смысл тонет в лавине желания. Я потянулась к нему, оттягивая ворот его футболки, и игриво, но чувствительно прикусила кожу на ключице, на которой красовалась часть темного рисунка.
– Нельзя. Сейчас Леха приедет, – Макс произнес это таким тоном, словно каждое его слово в груди придавливалось тяжелым могильным камнем.
– Какой Леха? – я удивленно округлила глаза. Макс улыбнулся.
– Друг. Нам буквально надо полчаса, чтобы закончить с одним делом, и я буду абсолютно свободен. Думаешь, я просто так тянул с нашей встречей? – он провел носом по моей щеке.
– А я… Может, мне лучше уехать? – предложила я, пытаясь сохранить остатки гордости, хотя ноги все еще подкашивались.
– Зачем? В такой юбке я тебя теперь никуда не отпущу.
Макс резко развернулся и, подойдя к кровати, просто упал на нее вместе со мной. Причем я оказалась снизу, придавленная его весом, и пружины жалобно скрипнули.
Он восхищенно присвистнул, и я проследила за его взглядом, чувствуя, как снова начинает гореть лицо. Моя юбка задралась, оголяя бедра и красное кружево, которое я с какой-то отчаянной, лихорадочной надеждой сегодня выбирала в гардеробе. Словно знала, предчувствовала, что именно сегодня Макс увидит мое нижнее белье.
– Для меня выбирала? – спросил Сокол, и его голос упал до низкого, вибрирующего шепота. Он медленно, мучительно медленно провел раскрытой ладонью по внутренней стороне моего бедра, от колена вверх. Я от удовольствия прикрыла глаза, а волны дикого, первобытного возбуждения уже накрыли меня с головой. Они были такими интенсивными, такими горячими, что становилось тяжело дышать, легкие отказывались качать воздух.
– Да, только для тебя, – прошептала я, выгибаясь ему навстречу, словно кошка.
– Бюстгальтер в таком же тоне? – он нежно, но властно сжал внутреннюю часть бедра, почти у кромки трусиков. Мне захотелось резко свести ноги, чтобы усилить это сладкое давление, но Макс не дал, удерживая их разведенными своими коленями.
– Можешь проверить, – выдохнула я, теряя остатки рассудка.
– Давай сегодня поверю твоему слову, – его пальцы чуть сжались, и я выгнулась дугой.
– Боишься? – из меня вырвался стон, так как Макс в ответ на мою дерзость запустил руку под мой джемпер, нежно, почти невесомо водя горячей ладонью по животу, рисуя круги вокруг пупка. Эти дикие, едва уловимые ощущения убивали меня. Их было так мало. Катастрофически, невыносимо мало. Тело требовало большего, оно кричало об этом.
И я… действуя чисто на инстинктах, слишком смело положила руку на его каменный пресс и повела ее ниже, вниз. Но Макс резко, без предупреждения перехватил мое запястье стальной хваткой, не позволяя руке продвинуться дальше ремня его джинсов. Я распахнула глаза и посмотрела на серьезного, почти мрачного Макса. Он не злился. Он контролировал нас обоих.
Он поднес мои пойманные пальчики к своим губам и нежно, поочередно поцеловал каждый, словно извиняясь за отказ.
– Не так быстро, Саш, – прошептал он, глядя мне прямо в глаза. – Я хочу выпить тебя по глотку, а не захлебнуться сразу.
– Мне кажется… ты же хочешь меня, Макс… – тихо, почти беззвучно предположила я, окончательно утопая в черной, бездонной глубине его глаз. В этой темной, притягательной бездне, где не было дна.
– Кажется? – удивленно, с легкой, хриплой усмешкой переспросил Макс, и в его голосе звенело предвкушение. – Хочешь удостовериться? Проверить теорию практикой?
Он навис надо мной, опираясь на локти по обе стороны от моей головы, и на секунду замер, глядя на меня так, словно видел что-то невероятное, инопланетное, первый раз попавшее в его квартиру.
– Неужели ты всерьез считаешь, что я останусь равнодушным к твоей юбке, которая задирается от каждого вздоха, к твоим длинным ногам, созданным для греха, и к этому красному кружеву, которое сейчас слепит мне глаза? – он чуть качнул бедрами, вжимаясь в меня. – Твой «невинный» план сработал на все двести процентов. Поздравляю, мисс Шерлок.
И как подтверждение его слов – жесткий, требовательный толчок бедрами. Он вжался в меня, демонстрируя степень своего возбуждения. Твердо. Безоговорочно. От этого горячего давления через слои ткани кровь в моих жилах мгновенно стала густой и вязкой, как смола. Как и воздух вокруг – им стало невозможно дышать, он наэлектризовался до предела.
– Макс, я… – начала я, пытаясь выдохнуть, но не смогла закончить. Слова вдруг стали слишком маленькими, слишком плоскими и жалкими для того колоссального, всепоглощающего цунами, что я чувствовала внутри.
Я потянулась к нему, обхватывая его лицо ладонями – горячими, чуть дрожащими – и притянула к себе, целуя его с отчаянной, пьянящей жаждой. Это был не просто поцелуй. Это было безмолвное, яростное признание: «Я твоя. И я хочу тебя. Прямо сейчас. И я готова. Господи, я так готова!».
Он накрыл меня своим телом, тяжелым, горячим и идеальным, и весь мир сузился до этого маленького пространства кровати, где были только мы. Его дыхание, смешивающееся с моим. Мои пальцы, запутавшиеся в его густых волосах на затылке. И это сумасшедшее, пронзительно-сладкое чувство, которое было больше, чем просто страсть, чем просто желание. Оно было похоже на дом.
И в этот момент, когда я была готова поклясться, что мы сейчас воспламенимся и сгорим дотла прямо здесь, в его идеально чистой постели, в дверь громко, настойчиво, безжалостно позвонили.

...

инсайт:


Нет, ну как так, на самом интересном месте).

...

Ксанка:


 » Глава 16

– Ты там, часом, не замок века вскрывал? – рявкнул из-за порога густой, возмущенный баритон ровно в ту секунду, когда Макс распахнул дверь. – Сам же просил быстрее приехать.
Я все еще не видела гостя. Зато прекрасно слышала: Леха грохотал в прихожей так, будто не разувался, а разбирал шкаф по доскам. Эти оглушительные звуки подарили мне три драгоценные секунды, чтобы хоть как-то привести себя в порядок: я судорожно перевязала хвост, сотворив из него небрежный, якобы «художественный» пучок с выбивающимися прядками, которые должны были говорить: «Я богиня хаоса, а не жертва паники». Поправила юбку, абсолютно не рассчитывая, что ее вообще кто-то сегодня увидит кроме Макса.
Пока эти двое возились в тесной прихожей, я метнулась к чайнику и щелкнула кнопкой с такой решимостью, будто этот резкий щелчок мог заглушить предательский румянец, который, я была уверена, сейчас пылал на моих щеках ярче аварийной сигнализации.
Да что со мной? Это же просто друг. Лучший друг Макса. Но меня трясло так, будто я стояла перед камерой Тарантино и ждала команды «Мотор!». Может, дело в этой проклятой разнице в возрасте? Мне – семнадцать, Максу – почти двадцать шесть. А Леха по голосу вообще казался человеком из другой эпохи. Страх оказаться в их глазах глупой, наивной девчонкой сжимал горло крепче любого галстука. Я прекрасно знала, как сильно лучшая подруга может влиять на мнение о человеке. А вдруг у парней все устроено так же? Вдруг одно слово Лехи – и Макс решит, что я просто милое недоразумение в его жизни?
– Слушай, я долго думал: баг это или такая хитрая фича… – голос Лехи становился все ближе, все громче, и от этого мои руки над кружками затряслись с новой силой. Я едва не смахнула сахарницу – чудом удержала.
Макс наконец вынырнул из узкого коридора, а из-за его плеча, словно материализовавшись из воздуха, появился и сам Алексей. Правда, его взгляд тут же намертво прилип к огромному системнику в углу студии – тот гудел и тарахтел, будто внутри него разворачивалась маленькая промышленная революция.
А у меня в этот момент из пальцев предательски выскользнула чайная ложка. Совершенно бесполезная, кстати: я пью кофе без сахара. Но я зачем-то крутила ее в руках, будто это была эстафетная палочка, которую я обязана была удержать любой ценой. Звонкий, беспощадный «дзынь» заставил Леху обернуться.
– Вау… – выдохнул он и застыл, как громом пораженный.
– Лех, это Алекса, – спокойно сказал Макс. – Алекса, это Леха. Все познакомились? Отлично. Теперь можно вернуться к делу.
Он попытался подтолкнуть друга в сторону компьютера, но Леха не сдвинулся ни на сантиметр. Он выглядел так, будто только что увидел летающую тарелку прямо посреди комнаты.
– А-а… – протянул он, зависнув между удивлением и попыткой собрать мысли в кучу.
Я, действуя на чистом автомате, тут же протянула руку – надо было хоть чем-то заполнить эту звенящую, неловкую тишину. Улыбнулась так широко, что, кажется, чуть не порвала уголки губ.
– Очень приятно познакомиться, – выпалила я скороговоркой, пока страх не парализовал меня окончательно.
– Взаимно, – тут же отозвался Леха, и его голос мгновенно потеплел, став игривым и дружелюбным. Он крепко пожал мою ладонь. – Макс, я и не знал, что у тебя… Погоди-ка. У тебя же сестер не было?
– Я его девушка, – выпалила я раньше, чем успела подумать. Слишком поспешно, слишком громко, будто пыталась опередить какую-то невидимую угрозу. На Макса я боялась даже взглянуть: вдруг это была какая-то секретная информация, которую он не хотел афишировать? Вдруг он вообще планировал меня скрывать?
– Девушка? – повторил Леха, и в его голосе прозвучало такое искреннее, почти монументальное изумление, что мне стало одновременно смешно и страшно. Он переводил взгляд с меня на Макса и обратно, будто пытался совместить две несовместимые картинки. – Девушка?!
А потом он повернулся к Максу, который уже невозмутимо направился к своему компу, словно мы тут погоду обсуждали, а не только что разрушили картину мира лучшего друга.
– Нам надо этот код добить, – твердо, как хирург перед ампутацией, проговорил Макс, шевеля мышкой. Экран тут же вспыхнул. – Приложение должно сегодня уйти на тест, а у нас там логика рассыпается, как печенье в кармане.
– Код… – Леха подмигнул мне с видом заговорщика и подошел к Соколу, нависая над его плечом. Он посмотрел на экран, где плясали зеленые буквы на черном фоне, и покачал головой. – Я тут долго размышлял над словами твоего этого парня... Сани… При нажатии кнопки «Сохранить» приложение удаляет весь профиль пользователя. К хренам. Просто стирает человека из реальности…
Я тихонько опустилась на край кровати, стараясь стать невидимой – будто если сожмусь посильнее, то перестану занимать место в этой комнате, полной напряжения и чужого, почти священного языка кода. Макс тыкал в строки на экране, бормоча себе под нос что-то про «неверные типы данных» и «асинхронные запросы», а Леха кивал, будто каждое проклятие было частью сложного ритуала, без которого магия не сработает.
Время от времени Леха оборачивался на меня, стреляя взглядом, словно проверял, не исчезла ли я, как призрак. Неужели Макс не рассказывал ему про меня?
– Может, чаю? – не выдержала я, чувствуя себя лишней в этом храме логики и цифровых богов. – Или кофе?
– Нальешь? – спросил Макс, бросив на меня быстрый взгляд. – Мне чай без сахара. А этому отморозку – кофе. Растворимый. В верхней полке. И воды налей поменьше, пусть помучается.
– Хорошо, – кивнула я и, радостная, что у меня наконец-то появилась миссия, кроме «сидеть и красиво дышать», начала греметь кружками.
А они снова погрузились в код: спорили, щелкали по клавишам, вздыхали, ругались на переменные, на жизнь, на вселенную, которая почему-то не хотела подчиняться их формулам.
Я стояла у кухонного стола и смотрела на них, как на шаманов, проводящих сложный обряд на непонятном, но величественном языке гениев.
Боже! Язык гениев!
Так вот о чем говорил Шурик!
Макс сейчас был другим – не тем Максом, который уверенно вел мотоцикл или шептал что-то теплое мне на ухо. Сейчас он был похож на профессора Оксфорда, который читает лекцию для тех, кто все никак не поймет очевидного. Сфокусированный, собранный, острый, как лазер. И самое главное – ему это нравилось. Он жил в этом хаосе из строк и ошибок, ловил кайф от того, как постепенно, по кусочкам, все начинало складываться.
– Ага, ага, – кивнул Леха, бесцеремонно отодвигая Макса и захватывая клавиатуру, будто это был штурвал корабля, который только он умел вести. – И еще добавь проверку на null.
Он щелкал по строкам, запускал тесты, его лицо освещалось холодным синим светом монитора, и он выглядел как нейрохирург на сложнейшей операции: ни лишнего движения, ни дрожи в руках, только абсолютная концентрация.
И вдруг на экране появилась надпись – та самая, ради которой они столько бились. Она выглядела скромно, почти буднично, но для них это была победа над силами зла.
– Работает! – выдохнул Леха голосом, в котором смешались неверие и восторг. – Оно работает! Макс, мы спасли профиль пользователя!
Макс усмехнулся, откинулся в кресле, и в этом движении было столько облегчения, что я невольно улыбнулась.
Я поднесла героям их напитки, поставила кружки перед ними на стол и хотела тихонько отойти в тень, чтобы не мешать этим двоим праздновать цифровой триумф. Но Макс вдруг перехватил мою руку – не резко, а так, будто хотел просто на секунду зацепиться за что-то настоящее, теплое, живое.
– Спасибо, Саш, – тихо прошептал он, не отрывая взгляда от экрана, но сжав мою ладонь.
Я сделала шуточный реверанс, и отошла к кровати, на которую забралась с ногами, поджав их под себя. Чтобы не светить этим своим красным кружевом, которое сейчас казалось мне верхом неприличия, я бросила между ног подушку, создав себе импровизированную баррикаду.
А эти двое просто смотрели в экран, пока по нему «бегали» какие-то зеленые строчки, похожие на безумную кардиограмму.
– Осталось бота написать, чтобы он сам чинил этот бред, – буркнул Леха, делая большой, жадный глоток своего растворимого кофе.
Макс тут же обернулся ко мне и подмигнул – этот его взгляд, теплый, с искоркой, от которой у меня всегда кружилась голова.
– Ты знала, что твой брат – гений? – спросил он, удерживая мой взгляд своими прекрасными карими глазами, от которых мысли разлетались.
– Конечно, это ж у нас семейное, – я улыбнулась Максу.
– Как и скромность, да? – пошутил Макс, подыгрывая мне, но тут же возвращая свое внимание экрану.
Леха замер с кружкой у рта, медленно повернул голову в мою сторону и переспросил почти шепотом:
– Он ее брат?
В этот момент Макс снова стал тем самым Максом – собранным, решительным, знающим, что делать. Он кивнул мне в сторону ванной.
– Дуй переодеваться, – сказал твердо, без лишних слов, тем самым командирским тоном, который не оставлял места для возражений. – Скоро рванем.
– Окей, – кивнула я, радуясь возможности сбежать с поля битвы интеллектов.
Я сползла с кровати, подхватила рюкзак и ретировалась в ванную, слыша, как за спиной Леха все еще пытается переварить информацию. Кажется, у него сейчас зависнет не только приложение, но и мозг.
– Ничего не хочешь рассказать? – прошептал Леха так тихо, что звук, казалось, должен был раствориться в воздухе, не долетев и до середины комнаты. Но я все равно услышала. И, словно шпионка из второсортного детектива, тут же прилипла ухом к двери, чувствуя себя одновременно нелепой и отчаянно любопытной.
– Нет, – отрезал Макс. Его ответ прозвучал коротко и жестко. – Нечего рассказывать.
– Ты ее водитель, что ли? – прошептал Леха, но его шепот получился каким-то слишком громким, скрипучим. – Как и этого твоего парнишки-гения?
– Да, – твердо ответил Макс. Без оправданий, без лишних слов.
– Это из за нее тебя тогда уволили? – Леха явно решил идти ва банк. В его голосе звенело любопытство, смешанное с тем самым дружеским азартом, когда хочется докопаться до самой сути, даже если это не твое дело.
– Да, – снова спокойно подтвердил Макс, не меняя тона.
– А Владислав Маркович зна… – начал Леха, уже распаляясь, но Макс оборвал его одним словом:
– Нет.
Леха присвистнул.
– Ты встрял, мужик… Я то думаю, почему ты с Олесей так резко разбежался. А ты, оказывается, уже…
– А я думаю, тебе стоит поменьше об этом думать и побольше о нашей проге, – спокойно, но с такой стальной интонацией, что спорить было бесполезно, перебил его Макс. – Сейчас тебе нужно сосредоточиться на коде.
Дальше я не стала слушать. Не потому что не хотела знать, а потому что знала: если услышу еще хоть слово, внутри все начнет дрожать, и я уже не смогу собраться.
Я вытащила джинсы из рюкзака и начала медленно переодеваться, пытаясь унять дрожь в пальцах. Хотелось скомкать юбку, запихнуть ее в рюкзак. Но вдруг меня осенило.
Оставлю ее здесь. Прямо тут, в ванной Макса, на корзине для белья. Пусть лежит. Интересно, что он скажет, когда обнаружит ее в своей квартире? Может, улыбнется. Может, закатит глаза.
Господи! Какая же я клиническая дура!
– Я готова, – заявила я, как только вернулась в комнату, пытаясь выглядеть так, будто не подслушивала государственную тайну за дверью.
Леха смотрел на меня с неподдельным, зоологическим интересом, словно я была редким видом жука, а Макс тяжело, обреченно вздохнул.
– Я же просил одеться теплее, – устало, как учитель, в сотый раз объясняющий таблицу умножения, повторил он.
– Так я и так… – начала я, но он меня перебил, кивнув на мои ноги.
– Джинсы с дырками? – спросил Макс и покачал головой. – Саш, мы же с тобой не на юг едем.
– Смею напомнить, ты так и не сказал, куда мы вообще едем, – я бросила рюкзак на пол с глухим стуком и скрестила руки на груди, занимая оборонительную позицию. – Поэтому я оделась так, как в моем понимании выглядит «тепло».
– Сам виноват, – хохотнул Леха, легонько хлопнув Макса по затылку, и подошел к кухонному островку, чтобы оставить там пустую кружку. – Спасибо, Алекса. Такого вкусного кофе я, кажется, в жизни не пил.
Я улыбнулась ему, искренне благодарная за эту маленькую, но очень нужную галантность.
Он хлопнул в ладоши, будто ставил точку в важном совещании, и перевел взгляд с меня на Макса, который все еще сидел у компьютера, будто его примагнитило к креслу.
– Значит, в следующую субботу ждем вас обоих в бане, да? – спросил Леха, разводя руки, как ведущий лотереи, предлагающий главный приз.
– Вряд ли Саше интересны такие мероприятия, – сказал Макс, лишая меня возможности обдумать даже такие интересные перспективы на следующие выходные.
– Почему это? – спросила я у Сокола.
– Это обычная баня. Не сауна, не хамам, – терпеливо пояснил он. – Чисто деревенский вайб.
– Отлично, – пришла моя очередь хлопнуть в ладоши. Я старалась выглядеть максимально невозмутимо. – Я как раз обожаю деревенский вайб. У бабушки в Самаре была такая: отдельная постройка, предбанник, веник из березовых веток, все по канонам. Настоящая классика.
Макс приподнял бровь, будто услышал что-то одновременно подозрительное и забавное, и облизал губы, собираясь с мыслями. Потом коротко кивнул:
– Да? Ну, тогда вдвоем, Лех.
– Рад, что вы разобрались, – усмехнулся Леха, явно наслаждаясь этой маленькой семейной драмой. – Я как раз в командировку длительную скоро уезжаю, вот Юлька и предложила баньку истопить перед отъездом, шашлыков пожарить.
– Юля – это твоя жена? – уточнила я, втягиваясь в эту дружескую воронку все глубже.
– Почти, – расплылся в улыбке Леха, и в его взгляде мелькнуло что-то такое, от чего даже воздух вокруг будто стал теплее. – Летом свадьба.
Он еще секунду постоял, будто хотел что-то добавить, но потом тряхнул головой:
– Все, я помчал. Вам – удачной поездки.
– Спасибо, рада была познакомиться, – сказала я, стоя рядом с Максом и провожая взглядом его лучшего друга.
– Взаимно, – подмигнул Леха, пожал Максу руку и уже у двери бросил через плечо: – В субботу жду. Полотенца у нас есть.
Как только дверь за ним закрылась, Макс снова оглядел меня с ног до головы – медленно, внимательно, будто пытался решить сложную инженерную задачу.
– Надо что-то делать с твоим внешним видом, – пробормотал он, погружаясь в размышления.
Пока я стояла и думала, что с одеждой уже ничего не поделаешь – дырки на джинсах не зашьются усилием воли, – Макс решительно открыл свой шкаф и начал перебирать вещи, вытаскивая то свитер, то толстовку, то что-то с капюшоном, будто собирался снарядить меня не в поездку, а в экспедицию на Северный полюс.
– Вот это надень, – наконец выбрал он, протягивая черный худи, который выглядел так, будто мог защитить не только от ветра, но и от мелких жизненных катастроф. – И сверху свою куртку.
– Ты не хочешь, чтобы я с тобой в баню поехала? – слова сорвались с языка раньше, чем я успела их удержать. В них было столько уязвимости, что мне самой стало немного стыдно. Я быстро натянула поверх своего тонкого джемпера его худи и тут же уткнулась носом в воротник. Божественно! Пахло им, домом и чем-то неуловимо мужским.
– С чего ты взяла? – он даже не обернулся, продолжая рыться в шкафу.
– Догадайся сам, – я пожала плечами, стараясь выглядеть безразличной, но внутри все сжималось в тугой, холодный ком. – Ты будто специально меня отговаривал.
– Не хочу просто разочаровывать тебя и портить вечер мероприятием, которое не оправдает твоих ожиданий, – спокойно проговорил он, сосредоточенно копаясь в вещах, словно там был спрятан клад. – Я знаю, как это бывает в кино. Едешь за романтикой, а приезжаешь в деревню к бабушке.
– Если в этом вечере будешь ты, то он уже оправдан, – тихо, но твердо сказала я. – Идеальные декорации мне не нужны. Мне нужен ты.
– Саш, это обычная дача. С огородом, садом, без всяких изысков. Там нет ни аккуратных гравийных дорожек, ни бассейна под куполом. Бассейн-то есть, но каркасный, под открытым небом. И, честно, погода сейчас такая, что купаться – сомнительное удовольствие. Если пойдет дождь, все превратится в слякоть. И никакой экономки, которая все принесет и унесет. Это самый обычный, бюджетный отдых. Без лоска.
– Там будешь ты, – повторила я, и голос мой прозвучал тише, но тверже. Я сделала шаг к нему, сокращая дистанцию. – Этого мне достаточно. Если я тебе в тягость, если я там лишняя, просто скажи прямо. Я все пойму. Может, тебе неловко из-за моего возраста, или ты боишься, что я в компании скажу что-нибудь глупое, по-детски наивное, и все поймут, что я просто малолетка…
Макс подошел ко мне вплотную, наклонился, нависая сверху, как скала. И поцеловал – не страстно, не напористо, а так нежно и трепетно, что по коже побежали тысячи мурашек, а внутри все сжалось в болезненно-сладкий комок и одновременно расправилось, как крылья.
– Причем здесь это? – спросил он.
– Меня не удивишь обычной баней, – я пожала плечами, пытаясь за иронией скрыть, как сильно меня выбил из колеи этот поцелуй. – Я ж говорю, что у моей бабушки точно такая же. С пауками и запахом веников.
Макс снова вздохнул, на этот раз тяжело, будто нес на плечах не только свои сомнения, но и мои страхи тоже.
– Давай ты просто все хорошенько обдумаешь. Если к субботе не передумаешь – поедем к Лехе в баню. Хорошо? – он снова коснулся моих губ легким, почти невесомым поцелуем и тут же вернулся к шкафу, будто боялся, что если задержится рядом еще на секунду, то уже никуда не поедет.
– Почему я должна передумать?
– Юлька – лучшая подруга Олеси.
Я замерла. По коже пробежал тот самый неприятный, цепкий холод, который не согреешь ни свитером, ни объятиями. Он пробрался внутрь, к самому сердцу, и там застыл.
– Олеся… тоже будет там? – спросила я медленно, будто каждое слово приходилось вытаскивать из себя по капле, преодолевая вязкое сопротивление воздуха.
– Нет, она на смене. Но я переживаю, что тебе будет некомфортно в компании девушек, которые с ней очень близки, – ответил он.
– Понятно, – прошептала я, хотя на самом деле ничего не было понятно. В груди боролись облегчение – ее не будет, и ревность – ее дух будет там повсюду.
– Придется взять теплый плед. У тебя в рюкзаке место есть?
Я моргнула, сбитая с толку этим резким, хирургическим переходом от тяжелого разговора о бывшей к бытовым деталям.
– Что? – спросила я, не понимая к чему он спросил про рюкзак, когда мы вели беседу про его бывшую и ее подруг, с которыми я собиралась встретиться в следующую субботу. – Есть, наверное.
Макс оставил на кровати черные джинсы и теплый пуловер, а все остальное молниеносно, как в армии, убрал в шкаф. И тут же, абсолютно буднично, начал расстегивать свои джинсы, вызывая во мне панику уровня «красная тревога». Я, абсолютно позабыв про Олесю, Юльку и все мировые заговоры, просто растерялась. Прикрыла глаза ладонями, отвернулась и мысленно заорала. Послышался тихий, вибрирующий смешок Макса.
– Почти час назад ты была более смелой, – произнес он, и я услышала шелест ткани.
Да, конечно, я хотела увидеть и татушки, и его в целом... без всего. Но как только дело дошло до «практики», все оказалось куда более панически. Одно дело – любоваться античной статуей, другое – когда эта статуя начинает раздеваться прямо перед твоим носом.
– А ты мог бы просто переодеться в ванной, – глухо ответила я. – Или хотя бы заранее предупредить.
Он хмыкнул – я слышала этот звук, даже не глядя на него, – и с легкой, насмешливой интонацией спросил:
– Как предупредить? Включить сирену? Объявить по громкой связи? Или повесить неоновую вывеску?
Я кинула в него подушку, которая лежала на кровати. Но глаз так и не подняла. Стыдно было до кончиков ушей.
– Саш, это ж просто переодевание. У тебя в семье никто что ли не переодевается?
– У меня в семье, – буркнула я, все еще не глядя на него, – принято не устраивать стриптиз посреди сборов!
Я все-таки рискнула повернуться в пол-оборота и бросить короткий, вороватый взгляд – и тут же снова отвернулась, потому что он как раз натягивал пуловер, и вид его обнаженного пресса, четких кубиков и черной полоски, ведущей под пояс джинсов, вдруг сделал все еще сложнее: стыдно, смешно и до мурашек приятно одновременно. Сердце пропустило удар.
– Ладно, ладно, – сдался он, застегивая ремень на джинсах и делая вид, что очень серьезно относится к моей обиде. – Прости. В следующий раз буду объявлять: «Внимание, сейчас произойдет переодевание, просьба не смотреть, если смущаетесь. Занавес».
– Спасибо, – фыркнула я, наконец-то посмотрев на Сокола и стараясь выглядеть невозмутимой, хотя щеки все еще горели. – Очень ценю твою заботу о моей неокрепшей психике.
Он подошел ко мне, легко щелкнул по кончику носа, как делал всегда, когда хотел сбить с меня серьезность, и улыбнулся:
– Ты такая милая, когда смущаешься. Как котенок, который впервые увидел хозяина в приюте.
– Эй! – возмутилась я, но не смогла сдержать улыбку. – Никакой я не котенок. Я взрослая, самостоятельная девушка, которая не теряется ни в каких ситуациях.
– Ага, – кивнул он с преувеличенной серьезностью. – Кроме ситуаций с переодеваниями.
Я шутливо толкнула его в плечо, и напряжение, которое висело между нами густым, тяжелым туманом, наконец-то рассыпалось на мелкие, безобидные осколки.
Мы быстро дособирали вещи: Макс кинул в рюкзак термос, потом вдруг остановился, посмотрел на него, будто тот что-то ему прошептал, и переложил его в мой рюкзак. А в свой кинул теплый плед.
– Готова? – спросил Макс, вытаскивая из шкафа два шлема. Мой – с драконами.
Я кивнула, хотя внутри все еще слегка дрожало – но уже не от смущения, а от предвкушения.
Ветер за МКАДом был совсем другим – не городским, злым, пахнущим гарью и чужими амбициями, а живым, настоящим. Он пах мокрой травой, далеким дымом костров и той самой, звенящей свободой, ради которой люди покупают мотоциклы.
Я вцепилась пальцами в плотную кожу его куртки, но не от страха. Страх остался где-то там, в прошлой жизни, где не было этого мужчины, этого рычащего зверя между ног и этого бесконечного города, летящего под колеса.
Внутри меня, прямо под ребрами, где-то между сердцем и диафрагмой, проснулась бабочка. Огромная, сумасшедшая, с крыльями из чистого, неразбавленного адреналина. Она билась о клетку ребер так неистово, с такой силой, что мне казалось, я сейчас просто взлечу прямо с сиденья, вырвавшись из собственного тела, оставив его позади, как ненужный балласт.
И я отпустила ее.
Я разжала пальцы, которыми мертвой хваткой держалась за Макса – мне физически, до зуда в ладонях, необходимо было почувствовать этот ветер кожей. Я развела руки в стороны, словно пытаясь обнять этот день, эту скорость, этот мир. Пальцы поймали упругий, плотный поток воздуха. Он бил в ладони, в колени, с грохотом врезался в визор шлема.
Я закрыла глаза.
Мотоцикл вибрировал, и эта мощная, животная вибрация передавалась мне, становясь моим собственным пульсом, моей кровью.
Москва простиралась перед нами как полотно фантастических декораций к романтическому фильму. Но я не видела города. Я его чувствовала. Он пах озоном, остывающим за день асфальтом, весной и свободой. Он гудел, дышал, жил.
Бабочка внутри меня больше не билась. Она вырвалась на волю. Она расправила крылья, и сейчас они были размером с Вселенную. Я чувствовала их за своей спиной – огромные, невидимые, но абсолютно реальные. Я летела. Я больше не была Алексой, которая боится экзаменов и чужого мнения. Я была ветром.
Максим сбавил газ, плавно входя в поворот, и откинул забрало своего шлема. Чуть оглянулся ко мне через плечо, затем еще раз. Он явно хотел что-то сказать, но слова тонули в реве мотора.
Я тоже подняла визор, чувствуя, как прохладный воздух обжигает разгоряченное лицо, но не переставая улыбаться.
– Нравится? – его голос, чуть искаженный из-за ветра и шлема, прозвучал вибрацией по моей коже, прошел током по нервам.
– Я сейчас умру от счастья, – честно проорала я в ответ, не боясь показаться пафосной или глупой. – Макс, я сейчас разобьюсь о собственное сердце! Оно просто не выдержит такой дозы тебя!
Он тихо засмеялся, и этот смех я почувствовала спиной, сквозь куртку и кожу.
– Держись крепче, малыш, – скомандовал он, одним резким, привычным движением сбросив забрало на глаза, и мотоцикл под нами радостно, хищно взревел, ускоряясь на пустом проспекте.
Я снова вцепилась в него, но на этот раз не просто держалась, чтобы не упасть. Я обнимала его, вжималась всем телом, пряча свою сумасшедшую, счастливую улыбку в его плече, вдыхая запах его кожи.
Москва дарила ощущение радости и тепла. Но Макс... Макс дарил ощущение безграничного, абсолютного, пьянящего счастья.
Когда мы наконец остановились, Макс заглушил мотор. В наступившей тишине звук показался оглушительным, чужим. Он снял шлем, провел рукой по волосам и посмотрел на меня с этой своей полуулыбкой – усталой, но абсолютно, неприлично счастливой.
Я тоже стянула шлем, и прохладный вечерний воздух тут же игриво взъерошил мои волосы. Я не знала, как выразить словами то, что сейчас рвалось из моей груди, заполняя все пространство. Я абсолютно не понимала, где мы сейчас находимся – GPS в моей голове, кажется, завис вместе с мозгом. Но я была абсолютно, преступно счастлива. Знала только одно: мы покинули пределы Москвы. Мы сбежали.
– Ну что, Саш, – сказал он, кивком головы предлагая слезть с мотоцикла и насладиться природой, которая пахла хвоей и свободой. – Дикий пикник. Без официантов, смузи и шоколадных фонтанов, зато с видом, который не купишь ни за какие деньги.
Я рассмеялась, чувствуя, как адреналин от поездки, все еще гудящий в венах, медленно сменяется теплой, уютной тишиной, которая опускалась на поляну, словно мягкий, тяжелый плащ.
– Где мы? – поинтересовалась я, оглядываясь и рассматривая пейзаж перед глазами: зеленая поляна, вдали виднеется рябь воды, ловящая последние лучи. И солнце… Это божественное, уставшее солнце, которое через несколько часов сядет, и мы увидим самое прекрасное явление природы – закат.
– Истринское водохранилище, – ответил он, уже выуживая из рюкзака плед, какие-то пакеты, небольшие коробки. И пачку маршмеллоу, которую он держал с видом победителя.
Пока я стояла и любовалась природой, пытаясь запомнить этот кадр, Макс уже успел собрать охапку сухих веток для костра.
– Ты все продумал, – заметила я, присаживаясь на корточки, чтобы помочь ему расправить плед на траве. – Даже маршмеллоу. И плед. Кто ты, Макс? Тайный бойскаут?
– Я просто хотел, чтобы тебе было хорошо, – абсолютно спокойно ответил он, щелкая зажигалкой. Пламя вспыхнуло резко, жадно, оранжевым цветком, будто тоже ждало этого вечера, чтобы согреться. – Чтобы ты посмотрела вокруг и поняла: мир огромный. И в нем есть место не только Оксфорду, библиотекам и серому бетону. В нем есть вот это. И если тебе в Англии вдруг станет одиноко или грустно, вспомни это место. Место, куда ты всегда можешь вернуться.
Он обвел рукой поляну, темный лес на горизонте, небо, которое уже начинало наливаться густым фиолетовым, и я вдруг почувствовала, как в груди становится тесно. От этой красоты. И от того, как он это сказал – просто, без пафоса, без театральных вздохов, но так, что каждое слово попадало точно в сердце, минуя броню.
– А это законно? – спросила я. – Нас не задержат?
– За что? – он усмехнулся, не отрываясь от раздувания огня.
– За незаконное разжигание костра, – улыбнулась я Максу, чувствуя, как щеки снова начинают гореть.
– Если ты не будешь сейчас кричать во все горло, что здесь горит незаконный огонь, то не задержат, – в тон мне, с абсолютно серьезным лицом, ответил Макс. – Хотя, глядя на тебя, я бы на месте полиции проверил документы. Ты выглядишь как соучастница.
Мы сели, укрылись пледом, и Макс притянул меня к себе, так что моя голова легла ему на плечо, а его рука крепко, но бережно обхватила меня за плечи, отрезая от остального мира. Термос оказался с горячим шоколадом – настоящим, густым, с корицей и чем-то неуловимо праздничным. Я сделала глоток и закрыла глаза, чувствуя, как тепло разливается по всему телу, добираясь до кончиков пальцев.
Когда костер разгорелся ярче, а хруст сгорающих веток стал громче, Макс достал маршмеллоу и стал насаживать их на длинные деревянные шпажки. Я продолжала сидеть. Укутавшись в плед, как в кокон, я просто смотрела, как Макс крутит эти белые, пушистые кубики над огнем, поворачивая их, чтобы они покрылись золотистой, хрустящей корочкой.
Я смотрела на него и медленно таяла, как Снегурочка у костра. Только моим огнем был сам Макс. И я понимала, что готова растаять до капли, до лужицы, лишь бы сидеть вот так вечно.
– Знаешь, – тихо сказала я, глядя, как пламя жадно пожирает сухую ветку, рассыпая искры, – когда я думаю про Оксфорд, мне иногда становится по-настоящему страшно. Не потому что я не справлюсь с учебой. Я справлюсь. А потому что… я не знаю, как я буду там дышать. Без тебя.
Макс ничего не сказал, просто улыбнулся уголком губ и продолжил методично крутить шпажки с маршмеллоу, словно это было самое важное дело в мире.
А потом он подошел ко мне, опустился рядом на плед, вручил мне одну из шпажек и обнял – крепко, но бережно, так, будто хотел впечатать этот момент в память, сохранить его, как что-то хрупкое и очень важное, что может разбиться от одного неосторожного вздоха.
– А ты… – я опустила взгляд на огонь, боясь обжечься. – Представлял этот миг? Тот день, когда я улечу на учебу?
– Миллион раз, – коротко, почти безэмоционально ответил он.
Я подняла голову, чтобы посмотреть на него, и увидела в его глазах то, что боялась увидеть больше всего: не упрек, не попытку удержать меня цепями, не эгоизм. А эту тихую, горькую, мужскую правду – ему будет больно. Очень. Когда я уеду.
– Мне так плохо от того, что… – я сглотнула ком в горле. – Что я строю эти планы, мечтаю об этом, и эти мечты уводят меня от тебя.
– Они не уводят, Саш, – тихо сказал он, и его голос был густым, как шоколад в моей кружке. – Они просто ведут тебя вперед. Я понял, что это место действует на тебя слегка меланхолично. В следующий раз, когда тебе станет грустно, поедем в зоопарк. Посмотрим на панд.
– Хорошо хоть не в цирк, – усмехнулась я, пытаясь сбросить этот тяжелый груз, и наконец укусила маршмеллоу. Горячая, тягучая масса тут же прилипла к верхней губе и носу. Я издала шуточный, мученический стон.
Макс тихо усмехнулся, его плечи дрогнули от смеха. Он аккуратно, пальцем стер эту липкую, сладкую субстанцию с моего лица, а затем, не удержавшись, прикоснулся губами к тому месту, где только что был его палец. Легко, почти невесомо.
– Я буду писать тебе письма, – пообещала я, снова укладываясь головой на его плечо и вдыхая запах дыма, кожи и его парфюма. – Настоящие, бумажные. Чтобы ты мог их держать в руках, чувствовать текстуру бумаги, а не просто читать на экране. И я буду присылать тебе фотографии всего подряд: моего стола, окна с дождем, библиотеки, какой-нибудь странной, уродливой чашки в столовой. Чтобы ты видел: я там, я учусь, я живу. Я не исчезла.
– Ты никогда не исчезнешь, – сказал Макс и снова притянул меня ближе, так что я почувствовала, как ровно и сильно бьется его сердце – будто оно старалось перекрыть все страхи, все расстояния, все «а вдруг».
На горизонте начали сгущаться краски. Солнце медленно и неотвратимо падало за линию горизонта, вырывая воздух из легких своей невозможной красотой.
Мы сидели и любовались этим закатом, понимая, что это первый наш совместный закат. Первый кирпичик в фундаменте. У нас их будет миллион. Обязательно. И во время моих летних каникул, и на праздники, на которые я обязательно, любой ценой буду прилетать. После этого московского, кроваво-алого заката я уже не смогу смотреть на оксфордский, потому что он будет казаться лишь жалкой, блеклой подделкой.
– А еще, – добавила я, чуть веселее, пытаясь стряхнуть с плеч эту звенящую, напряженную тишину, – я буду привозить тебе странные сувениры. Чашку с надписью «I survived finals», футболку с гербом факультета.
– Главное, привези себя обратно, – серьезно сказал он, но тут же смягчил тяжелые слова своей фирменной полуулыбкой. – В целости и сохранности.
Мы замолчали, глядя на костер, который тихо потрескивал, выбрасывая в темнеющее небо золотые искры. Они взлетали и гасли, как маленькие, сгоревшие дотла мечты, и мне вдруг стало спокойно. По-настоящему спокойно.
– Расскажи мне про Оксфорд, – попросил Макс, когда тишина стала не тяжелой, а уютной, как старый плед. – Про кампус, про то, как ты представляешь свой первый день. Хочу видеть это все твоими глазами.
И я начала рассказывать. Про старые, увитые плющом здания, про гулкие каменные лестницы, про библиотеку, которая кажется храмом, где вместо икон – книги. Про то, как я хочу сидеть в большом зале, слушать лекции великих профессоров и чувствовать, что я – часть чего-то огромного, вечного. Я говорила быстро, сбивчиво, размахивая свободной рукой, в которой все еще была зажата шпажка, а Макс слушал, не перебивая. Он только иногда кивал, улыбался или крепче прижимал меня к себе, когда в моем рассказе появлялось что-то особенно важное.
– Макс, ты же будешь прилетать ко мне хоть иногда?
– Буду, – коротко ответил он.
– Я поговорю с папой. Или с мамой, – воодушевилась я. – Они все равно будут прилетать ко мне по выходным. Не постоянно, но раз в месяц точно. Я попрошу, чтобы они и тебя брали с собой.
Макс замер на секунду, будто эти простые слова ударили его в самое сердце, а потом наклонился и поцеловал меня в висок – так бережно, почти невесомо, словно боялся, что я рассыплюсь на тысячи осколков от любого лишнего движения.
– Сашка, моя Сашка, – каким-то странным, вибрирующим тоном проговорил он. – Ты еще такая юная.
– «Юная» – это вежливый синоним слова «глупая»? – тут же уточнила я, надув губы.
– Нет, – он усмехнулся, решив сменить тему, пока я не устроила драму. – Лучше расскажи, как человек, который на дух не переносит плиточный шоколад, обожает горячий.
– Плиточный шоколад слишком приторный, – поморщилась я, как от зубной боли. – Он кричит. Он слишком навязчив.
– Для этого есть горький шоколад, – логично заметил Макс. – Если не любишь сладкий.
– Это уже не то, – отмахнулась я. – А вот горячий шоколад – это Бог. Бог, который, видимо, устал слушать вечные споры и решил пойти на компромисс. Он услышал пожелания всех сладкоежек и, напротив, нелюбителей приторной гадости, и создал вот эту идеальную консистенцию. Теплую, густую, обволакивающую. Вот как мы с тобой.
– Как мы с тобой? – переспросил Макс, и в его голосе зазвучало искреннее любопытство.
– Да, – кивнула я, чувствуя, как от его близости снова начинает кружиться голова. – Я как соленая карамель – возможно, немного липкая, но с этой острой изюминкой. А ты – черный чай без сахара. Горький, крепкий, настоящий. Тот, от которого морщишься, но без которого не можешь проснуться. Вместе мы – идеальная консистенция. Баланс. Гармония.
Макс тихо засмеялся, и этот смех передался мне вибрацией.
– Сашка, ты чудо. Настоящее, невозможное чудо. И ты не липкая.
Я посмотрела на него, на то, как пляшут красные отблески в его темных глазах, и вдруг поняла, что запомню этот вечер навсегда. На клеточном уровне. Запах дыма, вкус подгоревшего маршмеллоу, его руки, которые не отпускали меня даже на секунду, и это странное, двойственное чувство, когда будущее одновременно пугает до дрожи и манит, как магнит.
– Знаешь, – сказала я, укладываясь к нему на грудь, подстраиваясь под ритм его дыхания, и слушая, как ровно и сильно стучит его сердце, – мне кажется, что где бы я ни была, даже в самом красивом, готическом зале Оксфорда, я буду закрывать глаза и думать об этой поляне. О тебе. О том, как мы сидели, жарили маршмеллоу и смотрели на закат.
– Значит, будем каждый раз, когда ты возвращаешься из Англии, приезжать сюда, – ответил он, не задумываясь ни на секунду. Он накрыл нас пледом плотнее, создавая наш личный кокон, и прижал меня к себе так, будто хотел защитить от всего мира – от расстояний, от времени, от чужих людей. – Будем приезжать и жарить маршмеллоу. Даже если будет минус двадцать.
– Обещаешь? – прошептала я.
– Да, – выдохнул он мне в макушку.
Огонь больше не гудел яростно, а лишь тихо вздыхал, превращаясь в россыпь тлеющих, рубиновых углей, которые пульсировали в темноте, словно остывающие звезды. Небо окончательно слилось с чернотой горизонта, поглотив последние краски заката, и теперь над нами висел лишь тяжелый бархатный купол, усыпанный ледяной крошкой звезд.
Да, этот день навсегда, намертво отложится в моей памяти. Как шрам. Как татуировка, которую ничем не свести. Даже тогда, когда память станет невыносимой пыткой, и я буду готова выжечь ее кислотой, лишь бы не чувствовать эту разрывающую боль – я все равно буду помнить. Помнить вкус подгоревшего маршмеллоу, запах его куртки, тепло его руки. Его самого…

***
– Ты все взяла с собой? – голос Макса в динамике звучал слишком спокойно.
По нашей устоявшейся, почти шпионской традиции, схема была отработана до автоматизма: в выходной день Макса Матвей или Кирилл довозили меня до Соловья, у которой я якобы проводила весь день, дегустируя капкейки и жалуясь на жизнь. А оттуда меня на мотоцикле уже похищал Макс.
Сегодня мы ехали в баню к Лехе. Где мне предстояло пройти боевое крещение и познакомиться с его друзьями. Если честно, всю неделю до этого дня я чувствовала себя абсолютным дзен-буддистом, но сегодня… на меня напал мандраж. Лихорадочный, колючий, как стадо ежей под кожей. Я не знала, как притупить это состояние, и просто металась по комнате подруги.
– Вроде, да. Полотенце, ты сказал, нам дадут, – уточнила я, пытаясь унять дрожь в пальцах, пока Соловей с интересом наблюдала за мной.
– Да. Наденешь мой халат.
– А его… – я замялась, не зная, как озвучить мысль, которая начала с садистским удовольствием ковырять мой мозг ржавой ложкой.
– Нет, Олеся его не надевала! – твердо, почти с металлом в голосе проговорил он, на расстоянии считав мои панические мысли. – Купальник взяла?
– Какой купальник? – я искренне растерялась.
– Обычный купальник. Раздельный, слитный… Какие ты там носишь? Бикини с бриллиантами?
– Я не брала купальник, – возмущенно прошипела я. – Я в баню обычно без купальника хожу. Ты ж сам сказал, что это не сауна с бассейном, а нормальная русская парилка!
– Ты в баню пойдешь со мной. Не одна, – с усмешкой уточнил он, и я буквально увидела, как он приподнимает брови. – Будешь без купальника?
Черт! Я об этом не подумала. Совсем.
Мы проболтали еще пару минут, а после того, как Макс сбросил звонок и сказал, что выдвигается за мной, я подняла полные паники глаза на подругу.
– SOS! – проговорила я тревожно, роняя куртку их рук. – Мне нужен купальник. Срочно.
– Твоя грудь в мои чашки не влезет, – с академической грустью констатировала Соловей, изучая содержимое своего комода. – Подожди, ты ж как-то вечно оставляла у меня свои старые купальники.
Ленка с энтузиазмом археолога, нашедшего гробницу, полезла в недра мебели, откуда начала выкидывать кружевное нижнее белье. Наконец, с триумфальным «Вот!» она извлекла на свет божий пакет с какими-то ядовито-яркими тряпочками.
И я вспомнила. Вспомнила, что каждый раз, когда мы собирались у ее бассейна, я благополучно забывала свои купальники. Очень предусмотрительно с моей стороны! Просто гений планирования!
– Надо померить, – проговорила я, с подозрением рассматривая это цветастое великолепие.
В итоге, я решила остановиться на золотистом бикини, так как оно было самым открытым и провокационным. Если меня в нем увидит только Макс, то почему бы не пощекотать ему нервы?
– Только аккуратнее, – сказала мне подруга, критически осматривая меня с головы до ног.
– Вряд ли мы с Максом дойдем до этого, – грустно заключила я. – Он как-то не торопится с этим.
– Тогда аккуратнее с его потенцией, – со знанием дела выдала Ленка, вынуждая меня удивленно вскинуть брови. – Длительное воздержание, особенно после сильной эрекции, губительно для сосудов. Застой крови, знаешь ли.
– Тетка Маша! – в один голос проговорили мы и расхохотались, представляя Ленкину тетю с ее вечными медицинскими и анатомическими лекциями.
Макс домчался до Соловья на удивление быстро, и вот мы уже мчали с ним по проспектам, навстречу ветру и новым ощущениям. Рядом с ним я чувствовала себя свободной птицей, которая в любой момент может взмахнуть своими крыльями и просто улететь в неизвестном направлении. Без груза за спиной, без оглядки назад. Просто вперед. К солнцу. К своим мечтам и смыслу своей жизни – к Максу!

...

Регистрация · Вход · Пользователи · VIP · Новости · Карта сайта · Контакты · Настроить это меню