В воде ниже шести градусов, можно прожить лишь несколько минут. Меня начинает трясти. Это падает температура тела. Тридцать — критическая отметка. Дрожь прекращается, но вместо ожидаемой апатии я переживаю прошедшие события. Я не хочу их вспоминать, но память будто нарочно выхватывает из стопки исписанных жизнью листов обрывочные фрагменты. Я поддаюсь на причудливые уловки замерзающего мозга и переношусь из января пятьдесят девятого года в апрель две тысячи двенадцатого…
Я на вилле в Тоскане… Сижу в парковой беседке… Курю и философствую… Нортон, напомнив мне о долге Бальта Азраэлю, только что ушел…
«Ничего же смертельного не случилось, — плавно текут мысли в мухоморном дурмане, — непоправимое — да, произошло… Будь она проклята, эта Кайе!.. А почему, собственно говоря, непоправимое?.. Как показывает практика, Спутницы в Аду долго не живут. Этот статус, скорее, диагноз. Живет себе демоница и горя не знает. Как только становится женой демона, у которого есть темнодворянка — считай, что смертельно заболела и финальный вздох лишь вопрос времени…»
Я воодушевляюсь благоприятным прогнозом, воспаряю духом и несусь дальше: «Надо придумать что-нибудь эдакое… Спровоцировать адскую принцессу на покушение, и тогда Бальт сам ее уничтожит. Раздавит змею, посмевшую полюбить моего мужчину! Ладно бы молча любила… так случается, вкусы совпали… Но нет же, использовала родственные связи и вот вам, пожалуйста — на блюдечке с черной каемочкой, получите и распишитесь — Охотник… А если она не станет покушаться? Не глупа, должна понимать: хоть я и не Фаворитка, и меня не защищают ни Клеймо Хозяина, ни жесткие законы Ада, но есть Всадник… Он за такие фокусы прихлопнет и Кайе, и… короче, всех там прихлопнет!»...
Воображение делает пируэт, и я испытываю настоящее блаженство: смакую неминуемую месть и получаю наслаждение, близкое к оргазму... Я бы, наверное, и кончила, но воздействие смешанной с табаком мухоморный пыли идет на убыль, и по мере того как трезвеет рассудок, приходят совершенно другие мысли…
«С чего я взяла, что Всадник станет портить отношения с Адом?.. Пусть ему по боку Велиал, но Азраэль Бог смерти и сын Люцифера. Люцифер — одна из сторон Абсолюта… Всадники служат балансу — Богам — и в иерархии магических сил находятся на две ступени ниже… А Кайе племянница Азраэля… Да уж… Еще вопрос, кто кого кому отдаст, если потребуется… Господи! — взываю я ко второй стороне Абсолюта, — что делать? Как быть? Ну не могу я спокойно жить, зная, что у Бальтазара теперь постоянная постельная грелка!»
Дует порывистый ветер, небо затягивается тучами… Росчерк молнии я воспринимаю как знак свыше... Выхожу из беседки, простираю руки и обращаюсь к Небесам:
— Святой Михаил! Если это по твоей части, шарахни разок по темечку, чтобы снова отшибло! Являлся же ты к израильтянам огненным столпом! Чем я хуже?
Громовые раскаты ворчат и стихают, разразившись весенним ливнем…
— Не верю, Господи, что ты меня отринул…
Не обращая внимания на косой дождь, хлещущий наотмашь по лицу, я возвращаюсь в особняк и переворачиваю вверх дном кухню в поисках чего-нибудь покрепче вина. Спирт, виски, ром, водка — все подойдет, чтоб заглушить терзавшие мучения…
Я ничего не нахожу кроме бальзамического уксуса.
— Холера, и тут облом! — От злости я так разогреваюсь, что промокшая одежда исходит паром, высыхая на глазах. — Надо срочно в Киев. Уж там-то оторвусь!
Дома всегда имелись запасы хмельного зелья. Что бы у хохлушки, да еще и ведьмы и не было? Нонсенс!..
В киевской квартире достаю заветную сулею и хрустящие маринованные огурчики… Опрокидываю внутрь треть стакана первака, выдыхаю, занюхиваю куском черного хлеба и с огурцом в зубах сажусь перед ноутбуком…
— Точно! Вот оно! — натыкаюсь на рекламную афишу стриптиз-клуба. — Сегодня я живу для себя!
Изучаю программу и меню… заказываю такси и начинаю собираться…
— Кому нужна эта любовь, — занимаюсь самоуспокоением, открывая обувные коробки и доставая туфли, — когда есть Кристиан Лабутен, Прада и Джимми Чу. — Да мне нет равных! — Аутотренинг перед зеркалом для поддержки растоптанного эго…
Клуб находится за городом. Пока преодолеваем пробки и добираемся, натурпродукт выветривается, и к концу маршрута я глотаю слезы, прикладывая к глазам салфетку… По прибытию меня ждет разочарование. Остограммившись, я перепутала дни недели: «стервозная» среда была вчера. Но раз уж собралась и приехала, то решаю двигаться вперед. Женский стриптиз меня не интересует, зато очень влекут бары с их содержимым…
Заведение из дорогих. Без проблем прохожу фейс-контроль, получаю на входе велкам-коктейль и захожу в клуб…
Поднимаюсь на второй этаж в вип-зону — открытую террасу, условно разделенную на секторы широкими диванами с невысокой спинкой, стоящими вокруг низких столиков… Для разминки заказываю у бармена алкогольный микс «Легкий шторм», располагаюсь недалеко от края и без помех рассматриваю публику внизу… Дамы и господа расслабляются, наблюдая за эротическим нон-стоп шоу. На подиуме, проходящем через весь зал, под Дюран Дюран на хромированном пилоне скользят две девушки, синхронно выполняя акробатические этюды…
Столики обслуживают барышни, одетые в шортики и коротенькие распахнутые жакеты на голое тело… В смежных секторах исполняются заказы из крейзи-раздела предоставляемых услуг: клиент, выпив текилу, слизывает соль и лимонный сок с груди официантки, перед другим танцовщица в маске разыгрывает фееричное представление…
Атмосфера эротизма… интимные действа… возбужденные лица… мягкое освещение и музыка — ничто не радует. Чувствую себя раненым лосем из анекдота: «Я пью, пью, а мне все хуже и хуже». Горько усмехаюсь, открываю винную карту и выбираю коктейль «Хиросима». Состав — ядреная бомба: водка, джинн, самбука, энергетический напиток и сок лайма…
После первой порции задаюсь вопросом: что я здесь забыла?.. После пятой огни начинают подрагивать, фигуры расплываться, и вместо зеленых мохнатых зверюшек с рогами — предвестников белой горячки — я вижу призрак Охотника…
— От черта ладаном, от демона ничем, — нетрезво хихикаю. — Наше вам с кисточкой… — Навожу резкость и присматриваюсь: — Что-то ты улыбаешься, дорогой… не к добру это… — Тянусь за очередным бокалом, но не достаю — посуда ускользает из-под носа. — Ну что такое? — обижаясь, складываю губы трубочкой. — Какое несвоевременное проявление телекинеза… А туману напустили… — смотрю вниз…
Возле шеста стриптизерша с чашей на голове — в ней горящая свеча, — под восторженные возгласы избавляется от вещичек… Клубы фиолетового дыма поднимаются от подиума и, стелясь, обволакивают верхний ярус… Загадочно мерцают в пелене светильники, придавая космическую ирреальность происходящему. — Вот же выдумщики… — я отгоняю дым и теряю равновесие...
Возвращаюсь в вертикальное положение… Передо мной стоит розетка с чем-то кремово-шоколадным.
— Закусывай пойло.
— Ты смотри… еще и советы дает… — восхищаюсь я глюком и ковыряю ложечкой воздушную субстанцию. — Как называется сей шедевр? — спрашиваю пьяное видение, то исчезающее, то появляющееся вновь из сиреневой дымки.
— Десерт «Поцелуй любимого».
Я молчу, переваривая услышанное…
— Надо было назвать «Поцелуй Иуды»! — Беру креманку и швыряю в иллюзорного советчика. — Сгинь, проклятый! Провались в преисподнюю! Оставь в покое, бес окаянный!
Прицел сбивается, отягощенный лишним градусом, и десерт летит мимо…
Бальтазар обретает плотность, чем ввергает мое неустойчивое сознание в ступор. Берет меня под руку и поднимает с места:
— Идем проветримся, бухое создание.
Хочу возразить, но испытываю слабость и уступчивость… Мы идем в чилаут... Я повисаю на демоне, путаясь у него под ногами, как сползший чулок... В релакс-зоне прохладно и безлюдно... Среди разбросанных подушек стоят кальяны… За подсвеченной стеклянной толщей, встроенной в стену, плавают аквариумные рыбки — единственные свидетели нашего исчезновения…
Декорации ночного заведения сменяются апартаментами Охотника, ступор — вседозволенностью: меня настигает взрывная волна «Хиросимы»…
— Ты зачем явился? Зачем притащил в адскую берлогу? — Я падаю в кресло.
Демон материализует деревянную скамью. Оседлав ее, ставит перед собой баночное пиво.
— Тебя забыл спросить.
— Фи, как примитивно и грубо. Типичный мужлан.
— Ага, солдафон я, Ваше Высочество. — Он откупоривает банку и делал глоток. — Решил навестить злачное место, смотрю, сидит моя дуреха и сопли размазывает. Как тут не помочь.
— А если появится Кайе и устроит скандал?
— Не появится.
— Ты ее убил?! — восклицаю с надеждой.
— С чего вдруг? — Неподдельное удивление. — Объяснил.
— Жаль. — Я вздыхаю и поглядываю искоса на металлические скобы у боковин лавки. — Мог бы и до смерти… объяснить.
— Зачем? У меня послушная Спутница. И понятливая. Мне не мешает.
— Зато мешает мне!
— Ёпт… Чем?
— Фактом своего существования! Тем, что ты ее признаешь, спишь с ней, называешь женой! Это отравляет мне жизнь! — Ораторствуя, жестикулирую и едва не выпадаю из кресла.
— Эка тебя зациклило, — веселится он.
— Ты же… ты же без ножа зарезал! Полил кипящей смолой! — Слезы льются помимо воли.
— Водка плачет.
— Какой ты бесчувственный! Ну как же ты не понимаешь… ноет здесь, — всхлипывая, касаюсь груди. — Залито под завязку, а все равно ноет, не дает покоя.
— Тира, — приподымает мне подбородок, — все фарс и гордыня. А это грех, дорогая. Так что ты навечно моя клиентка. — Целует, прикусив до крови губу.
— Я не хочу быть одной из твоих… клиенток. Хочу быть единственной! — Слизываю соленые капли.
— Схимница… — Запрокинув голову, смеется так, что обнажаются клыки.
— Ну… я, конечно, не монашка, — положив ногу на ногу, поправляю короткий подол клубного платья, — но за хобот к алтарю никого не тянула. Ой, прости, у вас же не алтарь, наверное... И невеста не в белом наряде... Какого цвета у нее крылья? В папашу, красного?
— Красного, — он ухмыляется и закуривает. — А рожки маленькие, аккуратные...
— Ох, как же тебе нравится этот цвет! — Я мгновенно трезвею. — Куда уж мне браться! — От ярости колотит до заикания. — Королева! —
Дефилирую по залу, изображая Кайе...
Бальт оценивающе разглядывает.
— Не годится, дорогая. Она не носит нижнего белья. — Улыбка становится шире, в глазах вызов.
Снимаю трусики и бросаю на скамью…. Сажусь в кресло, развожу колени и смотрю на Охотника…. Он расстегивает ремень… Я смыкаю ноги.
— Хочешь сказать, сегодня мне ничего не светит?
— Нет.
— Не знаю, не знаю… — демон с сомнением качает головой, — подозреваю, все может произойти как раз наоборот. — Тушит сигарету, сминает пустую жестянку, и вместе с кружевным лоскутом отправляет в камин.
— Как ты не поймешь? Не могу я делать вид, что ничего не случилось… Слушай, убей меня, а? — попрошу тоном, которым выпрашивают пряники. — Сил нет...
— Ты что, Тирка? Как же я без тебя? — На его лице испуг. — Придется упокоиться рядом. И будем лежать с тобой, как Петр и Феврония[1]. В адовом варианте.
— Перестань юродствовать! — Я вскакиваю.
— Сидеть! — Веселье внезапно заканчивается.
— В туалет хочу… Можно? — Прыть резко идет на убыль. Сижу как на иголках.
Бальтазар сопровождает в ванную, совмещенную с туалетом, и ждет...
— Будешь наблюдать? — Переминаюсь с ноги на ногу.
— Считай, что мной движет любопытство и нездоровое возбуждение.
— Не надо. Выйди… Пожалуйста…
Он уходит… Включаю воду и смываю с лица потеки хваленой разрекламированной туши.
«Что делать… как быть… Хоть упейся, хоть вешайся — ничем его не пронять… А может… — закрадывается предательская мыслишка уступить. Но закрываю глаза, вижу Бальта сверху на Кайе и умываюсь желчью. — Ни за что не смирюсь! И не волнует, кто кому и чем обязан»…
Застаю демона в спальне перед открытым шкафом… Меня гложут подозрение и ревность.
— К ней собираешься?.. Иди, иди! — Хватаю манжет рукава. — Ах, какой ухоженный, наглаженный. Какая у тебя заботливая жена! К тебе теперь как обращаются, дорогой? Лорд Бальтазар? Спутник наследницы Великого Короля? — приседаю в глубоком реверансе. — Тебе с ней хорошо? Она вот так же радуется, когда встречает? — льну к любимому. — Плачет, когда ты уходишь? Тоскует и не находит себе места, когда долго не видит? — утерев слезы, опускаюсь на колени и обнимаю, прислоняюсь щекой к выпуклости на брюках. — Так же боготворит? — провожу губами по всей длине.
— Моя семейная жизнь обсуждению не подлежит. — Не отрываясь, он смотрит на мой рот. — Возьми его...
— Не буду. — Отстраняюсь.
— Не испытывай терпение.
Он отталкивает меня, и я приземляюсь на ковер. Бальт раздевается… С болезненной жадностью поедаю глазами закаленное в сражениях тело… увитые шнурами вен сильные руки… развитые мышцы ног и спины… Ни один мужчина не вызывает во мне такой любви… и такой ненависти. Исчерпываю последний резерв:
— Если собираешься носить две шляпы одновременно, дорогой, отрасти вторую голову… Или я, или Кайе.
Надевает джинсы… поворачивается… От его вида щемит сердце.
— Радость моя… Ведьма ненаглядная… Выдвигаешь условие? Ты? Мне?..
От платья остается горстка лохмотьев… Привязанная к скобам, я растянута на лавке… Пахнет свежевыделанной кожей… Двухметровый кнут продолжение руки Охотника… Секущие удары от ног к спине… Обжигающие от рубящей протяжки… Первая волна боли спадает. Ощущение глубокого прогрева… Со свистом кнут вспарывает воздух… сворачивается кольцами… восьмерками… Удары по касательной — гремучая смесь боли и ласки… Стон… учащенное дыхание от накатывающей второй волны… Меняется ритм и интенсивность: демон контролирует каждый мой вздох… Свист… Стоны… плач… крики… Свист… Удары… Третья волна… В кровь врываются эндорфины. Разносятся потоком, вызывая восторг и парение… Я теку… Прошу… умоляю… вымаливаю…
С пылающей спиной и горящими ягодицами я кувыркаюсь на прохладных простынях, соединенная с любимым… Распятая на безжалостной дыбе наслаждения, отдаю душу демону.
— Не могу без тебя… Забери все…
Отрекаюсь от всех. Для меня больше не существует мужа, детей… Есть только Охотник. Его энергия, поглощая мое свечение, просачивается сквозь поры, забирается под кожу, проникает в сердце и разум... Загнанная в ловушку душа бьется в агонии… Меня затягивает в черную дыру... Я кричу от ужаса и распадаюсь на части, сопровождаемая слуховыми галлюцинациями...
— Ты должен дать согласие… Она не выдержит без моего Клейма…
—
Тебе я ничего не должен…
Спальня в Аду на короткий промежуток времени сменяется спальней в особняке… В голове хаос, глаза застилает багровая пелена. Она создает иллюзию, что я укрыта от враждебного мира… Мне плохо и страшно… Я сжимаюсь в комок и жду своей участи… Слышу шаги… Узнаю их… Сердце колотится о ребра… Он меня обнимает…
— Мессир, вы… я…
Теряю связь с реальностью…
Связь возобновляется, пелена рассеивается, и я пытаюсь понять, где нахожусь. Небольшая комната… невысокий потолок… побеленные стены… перед окном колышется занавеска, за ним — яркий солнечный свет и шум прибоя… деревянный пол… овальный стол. На столе арбуз и пузатый стеклянный кувшин с жидкостью малинового цвета. У меня обострено осязание и я знаю, что в кувшине сангрия — шестиградусный фруктовый компот… Стул… кровать. На кровати я… в своем домашнем платье и босиком… Слышу шаги, не узнаю, но подсознательно догадываюсь… инстинктивно выпускаю когти…
Он заходит в комнату и садится на стул… Кто-то другой смотрит на него моими глазами. Он обещает архангелу Михаилу возмездие… Я отталкиваюсь и прыгаю… Налетаю на невидимую преграду и с шипением пружиню назад в койку… Повторяю попытку… с тем же результатом…
— Мишшшшаааа… — Изо рта валит пена, глаза закатываются, и мне кажется, что я вижу изнутри собственный череп. — Что глазеешь, архистратиг? Трахнуть хочешь?.. Знаю, что хочешь... А вот хрен тебе обломится! — Зрачки возвращаются на место. Показываю архангелу кукиш, ржу и делаю фляк[2]. — Кстати, а где Преподобный? Небось пашет, работяга?
— В трудах он, Тира. Сам трудится и других поощряет к труду. В этом его предназначенье.
— Какая я тебе Тира?! — взвиваюсь под потолок и падаю на пятую точку. — Я… я… — Понимаю, что у меня затруднения с самоидентификацией. — Не смей на меня смотреть!
— Я любуюсь.
— Только он может мной любоваться! — Хочу снять себя скальп и разодрать лицо. Но когти втягиваются, а руки не слушаются. Пытаюсь обернуться кошкой… не получается. — Гад! Дрянь! Ненавижу! Ух, с каким удовольствием я бы выцарапала твои глаза! — Сползаю на пол и захожусь в рыданиях: — Тай… где же ты, мой Тай… — Рыдания переходят в завывания…
— Тира… — Михаил намеревается подойти.
— Не приближайся ко мне! — С визгом прячусь под кровать и подтягиваю колени к подбородку.
— Тира… ведьмочка… — говорит медленно, с расстановкой. Так разговаривают с преступником, взявшим в заложники беззащитную жертву. Или с буйно помешанным. — Сложи оружие. Нет нужды воевать. Я тебя не обижу.
Заткнув уши, я зову, зову своего демона…
— Он не придет.
— Врешь! Он обязательно за мной придет! — кричу, брызгая слюной.
— Занят Охотник.
— Чем это интересно он занят, а?! — Шустро выбираюсь и жду ответ.
— Аудиенция у Всадника.
— А ты, значит, присматриваешь за мной. Надзиратель. Ну-ну…
— Я твой участковый доктор.
— Доктор? — Меня разбирает смех. — А от чего ты лечить собираешься? И, главное, чем? — Подозрительно смотрю на его руки. — Уж не плеткой ли?
— Я не бью ведьмочек, чья ступня помещается на моей ладони.
— Только попробовал бы! Короче, участковый, не морочь голову. Я здорова. Так что привет Хвале, я пошла… — направляюсь к двери, открываю и сваливаюсь в падучей…
Я в светящейся оболочке… у меня лихорадка… трясусь вместе с кроватью… Губы обметало… Тело ломит от крепатуры… выворачивает суставы… Жжет глаза и закипают мозги… Исхожу кровавым потом… извиваюсь словно гусеница и бьюсь о стенки кокона в надежде выпорхнуть бабочкой… Надежда тает, начинается бред... Я вижу Мора, корчусь от боли и прошу мужа прекратить мое существование… не выдерживаю и выкрикиваю:
— Хочу, чтоб демону стало больно! Я хочу, чтоб он умер!
Ужасаюсь своим словам… обессиленная, плачу…
— Чтобы сделать больно, необязательно умерщвлять… Надо знать, куда бить, — отвечает в моем бреду Мор и исчезает.
Я устала… я сдаюсь… Вижу дочь, она протягивает ко мне руки: «Мамочка, не оставляй меня!»… Рядом с Софийкой появляется Иегудиил. Он говорит, что в каждой ведьме есть немного от дьявола… Темная сторона творения — могущественная сфера, в ней берут начало и духовное развитие, и разрушительные импульсы… Важно не переступить грань, вовремя остановиться у черты… не потворствовать своему эго…
Поднимаюсь вверх над домиком Узнаю очертания средиземноморского побережья Каталонии, лечу вдоль него, придерживаясь северо-восточного направления… Окраина Сен-Тропе… дом Бальтазара в Среднем мире… Сердце сжимают тиски: здесь я услышала новость, разбившую вдребезги мой уютный привычный мирок… Зал… диван, разодранный моими когтями… на полу бурые пятна высохшей крови… Зависаю над местом моего апокалипсиса… сердце замирает в тисках, душа безмолвно плачет… Я заставляю себя пережить все заново, секунда за секундой, от начала и до страшного момента в Аду… Приходит понимание того, что лежит на поверхности: она верна ему. Кайе верна своему мужу. Охотник может ее не любить, но он повернут на преданности. Она его любит и своей верностью удерживает крепче любого Ритуала. Он будет продолжать вести прежнюю жизнь, но никогда не откажется от той, что заслужила его уважение… У меня нет шансов быть единственной женщиной, к которой он возвращается…
Бьется сердце, отчаянно вырываясь из стального капкана… Нет в нем больше ненависти, мне не за что ненавидеть. Слабеет хватка одержимости… Разбиваю нижний кирпич в стене из собственной важности и на ее обломках осознаю, что я не пуп земли и мир не вращается вокруг меня… Разжимаются тиски… светящаяся капсула нагревается… Мне жарко. И так тяжело, будто придавило плитой… Делаю последний рывок… из гусеницы превращаюсь в бабочку…
Лицо мокрое от пота и слез… По инерции дергаюсь… прошу кокон отпустить, иначе сгорю… Михаил отпускает… перекатывается на бок и внимательно смотрит мне в глаза.
— Кто тут нас?
— Это я… Тира. Бабочка-капустница, — отвечаю хрипло и засыпаю…
Изучаю местность. Рыбацкая деревня, приютившаяся у Иберийских гор. Пляж… сушатся рыболовные сети… Мелкий приятный песок. Пологий вход в море… Восстанавливаю колоссальные потери психической энергии…
Сменного комплекта нет. Завернувшись в полотенце, вручную стираю платье, трусики и лифчик… Натягиваю во дворе веревку между деревьями и развешиваю. На солнце быстро высыхает… Нарезаю хамон, арбуз… Жую сыро-вяленную ветчину… выковыриваю из сахарной мякоти черные семечки и уплетаю ломти до самой зеленой корки… Сижу на бортике журчащего фонтана, пью сангрию, болтаю ногами в прозрачной воде и стараюсь достать со дна мелкие ракушки…
Собираюсь духом, мыслями, иду в дом. К Михаилу… Он сидит в плетеном кресле, читает книгу… Рассматриваю на полках керамику в стиле Дали и Гауди… на стене картину, с изображением сарданы — старинного каталонского танца… Становлюсь на колени, молитвенно складываю руки и опускаю голову.
— Святой и великий архангел Божий Михаил, Архистратиг Небесных Сил, победитель супостатов, избавитель от всяких бед и скорбей, защитник всех православных христиан от видимых и невидимых врагов и злых духов… предстатель всех у Престола Владыки Христа, хранитель твердый всем людям и мудрый полководец, крепкий воевода Небесного Царя…. Помилуй мя грешную, требующую твоего заступничества, сохрани мя от смущения дьявольского… Не презри мя грешную, молящуюся тебе о помощи и заступничестве твоем сейчас и в будущем. Аминь.
— Теперь своими словами. — Михаил поднимает меня с колен.
— Архистратиг, прошу тебя как противовес Велиалу, командующему войсками Ада, о твоей личной защите от демона Бальтазара, которого я… которому… отдавалась… не устояв слабой плотью перед дьявольским искушением… и добровольно едва не отдала ему свою бессмертную душу…
Архангел берет меня за руку, мы возносимся… Накрывает купол нестерпимо яркого света, и я отключаюсь… Просыпаюсь среди ночи с ощущением, будто во сне находилась внутри огненного смерча… На груди, чуть выше ложбинки, разливается тепло…
Утром, умываясь, смотрю в зеркало и вижу источник тепла: светящаяся литера М, образованная из четырех скрещивающихся мечей. Знак покровительства архистратига… Моя защита от несанкционированного внешнего доступа и мой персональный файервол…
Беру полотенце, иду к морю. Сажусь на песок и смотрю на горизонт… Я смирилась, и меня больше не раздирают внутренние демоны ненависти, ревности и злости. В душе полный штиль… и тоска. Где-то глубоко затаилось чувство тревоги… Не успеваю понять, отчего. Рядом появляется Михаил. Склоняю голову ему на плечо и уже ни о чем не думаю…
Погружаюсь под воду вместе с кораблем … меня фактически нет. Но неумолимая память под конец вытаскивает эпизоды, которые я замуровала в самой дальней ячейке…
Михаил возвращает меня на виллу и предает Мору… Я стою перед всесильным мужем, смотрю на облупившийся педикюр… Вдоль позвоночника струится пот… Жду приговор…
— Вы оправдали мои ожидания, мадам. — Всадник проводит рукой по моей груди, задерживаясь на архангельской литере. — Во избежание неприятностей постарайся жить в ладу с собой, принцесса.
Я перевожу дух… Он отводит меня на конюшню и «за грубое нарушение сухого закона» порет шлеёй точно простую служанку… Там же в свободном деннике и утешает…
Рассматриваю перед зеркалом бордовые следы на ягодицах. Рубцов нет, охаживал плашмя… После колючего сена тело зудит и чешется. Надеваю купальник и иду в бассейн… Резвлюсь в прогретой солнцем воде, делая заплывы по периметру… доставляю эстетическое удовольствие наблюдающему за мной с балкона мужу… Отдыхаю, держась за хромированные поручни… замечаю перед собой выступающие за мраморную кромку мужские туфли из дорогой кожи, поднимаю голову и инстинктивно прикрываю Знак… Кидает в жар… обдает холодом… Дремавшая до сих пор тревога бьет в набат… С ужасом понимаю, что совершила непоправимое. Хочу объяснить Бальтазару, что больше не будет скандалов и концертов, что я изменилась, и его союз с дочерью Велиала больше не сносит мне мозг.
— Ты у Господа в большой чести. — Он безразличен и спокоен.
«Нет, дорогой, нет! — кричу ему мысленно, — Тай, выслушай меня, пожалуйста! Теперь все будет по-другому, я…»
Он не слушает, перебивает:
— Ты права, теперь будет иначе... Так, как я когда-то обещал в Ирландии: если у меня появится желание и время, мы… — задумывается, подбирая нужное слово, будто не хочет говорить прямолинейно, но брезгует назвать возвышенным, — займемся белковым обменом. А не появится — извини.
Он смотрит на меня с выражением, с которым смотрят на прилипшие к подошве собачьи экскременты и недоумевают, как угораздило вступить.
— И в обмен на
это я отдал свободу…
Охотник удаляется по аллее… Темный силуэт размывается слезами… Я выхожу из бассейна, забираю из шезлонга купальный халат и бреду в особняк. Чувствую на себе взгляд Мора и боюсь рыдать в голос… Думаю, что хуже, чем есть, уже невозможно. Я ошибаюсь…
Поднимаюсь по витой лестницы в спальню под крышей, чтоб в одиночестве оплакать свою безвозвратно ушедшую такую трудную и такую прекрасную любовь… Спотыкаюсь и по стене сползаю перед сидящим на ступенях юношей… Я хочу обнять сына, прижать к себе и поцеловать его глаза… глаза Охотника. Не решаюсь…
— Себастьян… Сэб… — Губы дрожат, важные слова комкаются, застревают. Нас разделяют полметра длиной в Великую китайскую стену. Не обойти, не перепрыгнуть. — Ты единственный из моих детей плод сумасшедшей родительской любви… Я была готова носить тебя вечно, лишь бы не отдавать, не отпускать от себя… Если б не акушерка, у тебя не стало бы матери….
— У меня не было матери.
— Сэб… мой родной мальчик… я всегда помнила о тебе и ждала твоего совершеннолетия… Когда ты был совсем мал и несмышлен, я жила на планете, где нет связи с Нижним миром. Когда вернулась, ты обучался у Андраса, и Бальтазар не разрешил тебя отвлекать… Как бы в дальнейшем не сложились отношения с твоим отцом, не отворачивайся от меня, сынок…
Стараюсь не разреветься при сыне, но не выдерживаю…
— Я постараюсь понять тебя… мама.
Себастьян уходит, оставив мне тень надежды… Сижу в натекшей луже, прикусив зубами костяшки пальцев, и не знаю, чего в ней больше: пресной воды бассейна или соленой…
Мор не дает мне отгрызть руку и затопить виллу.
— Приемлемый юноша… несмотря на наследственность. — Дает понять, что не возражает, и сын Бальтазара может появляться в его доме.
Муж переносит меня в спальню и не выпускает из нее до тех пор, пока не приходит пора расставаться. Суток ему хватает, чтоб из убитой горем сделать счастливую женщину. Но минует несколько дней, и я кошкой забираюсь в корзину для вязания. Под клубками разноцветной пряжи накрываю мордочку лапками и представляю себя в шатре из темно-серых крыльев… лижу шершавым языком витиеватую татуировку из медных прядей…
— Добро пожаловать в новую жизнь, — осторожно гладит меня Яков. — Никто не обещал, что она будет легкой…
Я выпрыгиваю из корзинки, осененная спасительной мыслью: у нас же есть управляющий! У него наверняка можно разжиться сведениями о тех, кто меня интересует, и хоть немного притупить голод тоски… Наспех одеваюсь и несусь к дому, где живет и работает Нортон. Слышу, как за открытым окном тихо играет музыка, и останавливаюсь в нерешительности: а вдруг он не один?... Ничего, потерпит. У него рабочий день не нормирован и хозяйские дела вне конкуренции. Захожу, в несколько шагов преодолеваю небольшой холл и останавливаюсь у неплотно прикрытой двери… Управляющего не видно, но очень хорошо слышно. И не только его…
— … я тебе здесь еще нужен, Бальт? Мне увольняться?
— На твое усмотрение. Мне все равно.
— Брат, думаю, что…
Я врываюсь в офис… Управляющий от неожиданности роняет паяльник… На столе какая-то микросхема, рядом айфон. Гаджет установлен на громкую связь. Наклоняюсь и сладким голоском ставлю любимого в известность:
— Зато мне не все равно… Мне очень нравится, как работает мистер Нортон… да и сам он… — звонко целую воздух около щеки оторопевшего Нортона, — мужчина хоть куда.
Динамик отвечает непрерывным зуммером — абонент отключился.
— Прошу прощения за то, что помешала…
От ярости в глазах лопаются сосуды, из носа сочится теплая струйка… Вешаю на сердце замок, ключ выбрасываю в адскую Бездну… Бегу, не разбирая дороги… Лежу с компрессом на веках, в ноздрях ватные тампоны, смоченные соком крапивы… Контуры предметов расплываются… моргаю, тру глаза — все вокруг нечеткое, мутное… Держу на лице руки, снимаю красноту, зрение не восстанавливается... Собираюсь и переношусь в Киев. Еду в медцентр «Здоровье», с которым когда-то тесно сотрудничала… Кабинет окулиста. Прохожу офтальмоскопию… С уродливой оправой на носу смотрю на таблицу для проверки зрения… специалист вставляет и вынимает стеклышки… При диоптриях минус четыре с половиной вижу нижнюю строчку… Консультация, советы, предложения… Ничего не хочу. Ни хирургического вмешательства, ни магического. Пусть остается, как есть. Господь лишнего на плечи не возложит… Фирменный магазин «Оптика». Линзы простые… цветные… разнообразные оправы… Выбираю, примеряю, оплачиваю заказ. Привыкаю к новым ощущениям и новому имиджу. Чихаю на все с Лаврской колокольни мужского монастыря…
Сваливаюсь с позолоченного купола от нехватки воздуха. Делаю два судорожных вдоха-глотка из бескрайней чаши ледяного океана… и просыпаюсь…
*****
«Да что ж такое-то, а… Когда же закончится это плаксивое кино… Нарыдала на еще одну Атлантику… Ведь все же устаканилось, все нормально… Перекопала-пересадила гектар огорода… В Питере побывала, Макса повидала, новой родственницей обзавелась… На теплоходе наработалась… Елки-палки, корабль!.. Айсберг… льдины… катастрофа…»
Я с пыхтением выбралась из-под подушки, откинула одеяло с электро подогревом и растянула уголок глаза до виска, наводя резкость.
— А вот и они… — Взяла с прикроватной тумбочки свои стильные очечки, нацепила на нос и осмотрелась. — Ну, все понятно, куда меня занесло. Точнее, к какому берегу прибило…
Матросская роба осталась там, где и положено — в пятьдесят девятом году. В настоящее я вернулась в небесных одеждах [3]. Не мудрствуя лукаво, завернулась в простыню и прокралась на чужую территорию.
— Я не ворую, я одалживаю. Честное слово! Вы даже не успеете заметить пропажу. А если успеете… Мишель возместит, — заверила шепотом, открепляя от веревки прищепки, и стащила у соседской доньи пестрое нечто.
Безразмерное платье с гренадерского плеча было еще влажным. Подобрав волочащийся подол, я направилась на пляж.
— Интересно, интересно… — Устроилась рядом с аккуратно сложенной стопкой из штанов, футболки и полотенца, приложила руку козырьком, выглядывала пловца, и мурлыкала под нос: —
Когда- то, помню, в детстве я,
Мне пела матушка моя
О том, что есть счастливый край,
В котором жизнь - не жизнь, а рай.
Там нет ни слез, ни бед, ни бурь,
А в небе чистом, как лазурь,
Над очертанием рек и сел
Парит, парит степной орел…
Архистратиг плыл баттерфляем, выталкивая тело на поверхность широкими мощными гребками. Вот его ноги коснулись дна… показались плечи… грудь… живот… он словно вырастал из воды. Михаил вышел на берег. Убрал с лица мокрые волосы и стоял, закрыв глаза, наслаждаясь солнечным утром и ласковым ветром. Я следила за каплями, стекающими по архангелу, и скользила следом за ними вниз, через выпуклости и впадины… ниже… ниже…
— Миша… ты… твой…
Голос сел. Я забыла не то, что поздороваться, вообще забыла о приличиях и, разинув рот, уставилась на свидетельство неоспоримой мужественности небесного полководца.
— Ты при слове «член» падаешь в обморок?
— Нет… не падаю, — проквакала и спрятала руки за спиной, чтоб совсем не оконфузиться и не ткнуть пальцем. Или, что еще хуже, подойти и потрогать. — Миша… твой член обрезан…
— Тебя это смущает?
Я выглядела как идиотка, но ничего не могла поделать. Хрюкнув «нет», зажмурилась, рухнула на спину и продолжала видеть неприкрытую головку.
— Как прошло выполнение задания?
— А?.. Что?.. Ты оделся?
— Оделся и устал ждать, когда ты намечтаешься.
Если в ведьме действительно есть от дьявола, то он так пнул меня под ребро, что я встала, отряхнулась от песка и вместо того что бы спросить, где мой Наставник, поинтересовалась:
— Миша, ты же не только мой покровитель, но еще и участковый доктор… и… э… ну… если, допустим, я заболею, и мне понадобиться твоя помощь…
— Тира, не ходи вокруг да около. Ты хочешь узнать, можем ли мы заняться сексом?
— Да. — От неловкости я была готова откусить язык.
— Можем, — ответил без всякой эротической подоплеки. — Проси, и дано будет…
Его серьезный тон сбил меня с толку. Я приготовилась слушать цитаты из Евангелия, но он дернул меня за необъятный балахон, и мои губы угодили в захватнический поцелуй, а ягодицы в покровительственные тиски. Не знаю, что меня напугало, но я вдруг уперлась руками в грудь архистратига, стала вырываться и совсем уж по-детски всхлипывать.
— Мишенька… нет… пусти…
— Не надо плакать, Тира. — Он вытер мне слезы. — Я не насильник.
Поцеловал в переносицу поверх очков и отправил домой.
__________________
[1] Святые Петр и Феврония, покровители семьи, любви и верности.
[2] Фляк - в акробатике прыжок назад с места с переворотом через голову.
[3] Небесные одежды - викканский эвфемизм выражения "в чем мать родила"
