Душа Пустыни

Терон Миттар:

Он вышел за новой поклажей, поправляя на ходу спутанные темные волосы, которые то и дело лезли в глаза. Провел ладонью по лицу, стирая пот, и крикнул остальным:
– Давайте, не задерживайтесь. В пещере сухо, ветер не задувает. Беккет, помоги с тюками. Лекарь, займись местом для раненых – если, конечно, у нас будут раненые. Тьюринг, отойди на минуту от карты, помоги с костром.
Он был сосредоточен и спокоен, но время от времени его взгляд возвращался к пирамиде. Он не показывал беспокойства – нечего было показывать. Но внутри он ждал, когда они вернутся. И надеялся, что это случится до того, как солнце окончательно сядет за вершиной гор. Потому что от того, вернется ли господин комиссар и его группа, зависело все: выберутся ли они отсюда живыми, и получит ли он, Терон, свои деньги за работу. Он не был героем, и не собирался им становиться. Он был снабженцем. И если комиссар не вернется, вся эта затея с экспедицией превратится в пыль, а он останется в горах без надежды на оплату. Он перевел взгляд на огонь и решил, что будет ждать столько, сколько нужно. Но если завтра утром они не вернутся, ему придется принимать решение самому. А принимать решения без комиссара он не хотел. Это было слишком рискованно. Для его кошелька.
Через время пещера преобразилась. Вход был затянут дымкой костра, в глубине лежали тюки, одеяла и книги. Верблюды стояли снаружи, укрытые от ветра склоном. Терон сел на корточки у огня, подкинул сухой ветки и, протянув руки к пламени, с наслаждением выдохнул. День был долгим. Спина гудела от напряжения, ноги ныли после спуска, но он был доволен. Лагерь стоял, припасы были на месте, пещера не обвалилась. Оставалось только ждать. Он провел пальцами по волосам, откидывая упавшую прядь, и оглянулся на вход.

Но даже тепло не могло заглушить ощущение липкой пыли и пота, которые покрывали его после долгого дня пути. Он провел рукой по шее, ощущая, как под пальцами скользит въевшаяся грязь, и поморщился.
– Хорошо бы помыться, – тихо сказал он, больше себе, чем остальным. – Чувствую себя верблюдом, который неделю не видел воды. Наверное, я даже пахну как верблюд.
Он покосился на Беккета, который сидел у костра и чинил какую-то пряжку, лекарь раскладывал свои материалы, так, чтобы было к ним легче дотянуться, в случае травмы.
Миттар перевел взгляд на Тьюринга, который сидел чуть поодаль, склонившись над картой и что-то уточняя при свете костра.
– Ты хоть иногда отдыхаешь от своих карт? – спросил Терон, не скрывая легкой насмешки. – Уж вечер близится, а ты все чертишь и чертишь. Не боишься, что глаза испортишь?
Тьюринг поднял голову, усмехнувшись:
– Если я перестану чертить, то начну думать о том, что мы в горах, в холоде, и неизвестно, вернутся ли наши до рассвета. А карты – они меня успокаивают.
– Я тоже иногда думаю, что все это – зря, – сказал Терон, глядя в огонь.
Он перевел взгляд на Мину, которая сидела у входа в пещеру, и спросил сдержанно, без обычной насмешки:
– Мина, ты уже записала, где мы остановились? А то если мы пропадем, пусть хотя бы знают, где искать наши кости.
Он сказал это спокойно, почти буднично, словно речь шла о самом обычном деле. Без улыбки, без подколки – просто констатация факта. Только в глазах мелькнула искра, которая выдавала, что он все-таки шутит, но шутит мягко, чтобы не нарушить тишину гор.
Он еще раз оглядел пещеру, проверяя, все ли на месте, и, удовлетворенный, повернулся к пламени, чувствуя, как усталость постепенно отступает.

...

Гаэль Тьюринг:

Тьюринг проснулся, когда Мэхаттеб ещё не скрылась с неба, а Хоррашад только появилось на востоке, между уходящей ночью и наступающим днём. Сумку с самыми важными принадлежностями он собрал ещё с вечера, чтобы с утра не тратить время. Большую часть перьев, кистей и инструментов пришлось оставить в лагере — выбор был мучительным, но необходимым. Пренадлежности картографии не должны были мешать ему передвигаться. Гаэль покинул шатер и вышел на улицу. С утра в пустыне было прохладно.
Дессен уже не спал или не ложился вовсе. Остальная часть команды тоже потихоньку просыпалась и выходила из палаток. Быстро позавтракав — сухими лепёшками и терпким травяным отваром, Тьюринг проверил лямку сумки, поправил за поясом небольшой кинжал и отправился к месту сбора, где их уже ждали навьеченные верблюды.

Услышав слова девушки, Тьюринг покосился на интересный пишущий предмет в руках Дессена, писал он как грифель, но не марал руки. Хмм, ему тоже такой нужен.
Услышав свое имя Тьюринг довольно улыбнулся. Карандаш??? Какая-то новинка в мире письма, а он почему-то не в курсе? Правда, то что карандаш был магическим и еще не прошел испытания, насторожило. Будет ли он так хорош для карт как для обычных записей, Гаэль обязательно проверит, как только такой появится у него лично.
Дессен отдавал последние приказы и Гаэлю тоже досталось. 
– Сделаю две копии.   

Им предстояло сначала подняться в горы, а потом спуститься. Гаэль отобразил их путь со слов местных очень схематично на карте, а теперь ему предстояло сделать этот первый набросок более подробным. Помимо собственного осмотра местности, Тьюринг прислушивался к словам местного принца  и других участников и делал пометки на карте, сначала приблизительные, а потом более точные, когда они достигали той или иной точки, о которой упоминал местный.


 




Тьюринг пометил, что климатические условия в долине далеки от пустынных.

Если бы он был один, то попросил бы этого не делать, для достоверности информации, но их процессия была слишком большая, нельзя было позволить кому нибудь простудится, поэтому Гаэль просто промолчал, сделав пометку о том, можно улучшить условия пребывания в долине Белого Тигра с помоью определенного магического заклинания.
 Спуск был крутой и  более сложный, поэтому когда Тьрин делал разметку на карте, то останавливался, чтобы ненароком не оступиться и не скатиться вниз по склону. Он старался делать это нечасто и быстро, чтобы не задерживать всю колонну. Но в то же время был очень внимателен, карта не терпела ошибок, которые могли стоить жизни тем, кто будет пользоваться ею в последствии.


продолжение следует... иначе я вас никогда не догоню, все остальное в следующем посте)))

...

Антея Гея:

Я не успеваю даже вдохнуть, как мир вокруг меняется. Только что мы стояли плечом к плечу — Теодор, Агния и я, — а теперь будто между нами протянули невидимую стену. Прозрачную, безжалостную, глухую.
Мы оказываемся в зале, где нет ни пола, ни стен, ни потолка — только вода. Абсолютно прозрачная, но от этого не менее плотная. Она держит, не даёт упасть, но и не даёт понять, где верх, а где низ. Как если бы мы стояли внутри огромной капли, и сама капля замерла на долю секунды перед тем, как сорваться вниз. У меня кружится голова: я делаю шаг и не чувствую опоры, а потом вдруг она появляется — тонкая, узкая дорожка из белого камня прямо под подошвой.
В центре зала таких дорожек три. Каждая тянется к своей двери. И каждая будто зовёт только одну из нас.
Я смотрю на свою. На гладкой поверхности створки горит надпись, которую вижу только я: «Всех не спасти. Спасай себя». Слова бьют точно в грудь, без размаха, но до самого дна. Они не кричат, не шепчут — они просто есть, как факт, как приговор, который я сама себе когда‑то выносила в самые тёмные ночи.
«Это не про сейчас. Это про тогда. Про тот раз, когда я выбрала путь, на котором нельзя оглядываться. Про то, что иногда „спасти себя“ — это не трусость, а единственный способ не утянуть за собой остальных. Но как это звучит здесь, в этом зале… как будто мне говорят: „Ты всегда была такой. Ты просто не хотела это признавать“».
Я оборачиваюсь, ищу глазами Теодора и Агнию. Но их нет. Не то чтобы они ушли — они просто исчезли. Будто вода стёрла их из моего поля зрения. Осталась только моя дорожка, моя дверь и эти слова, которые теперь звучат у меня в голове как эхо.
Делаю осторожный шаг вперёд. И тут же вода вокруг начинает медленно подниматься. Не волной, не потоком — ровно, неотвратимо, будто зал дышит, и каждый мой шаг — это вдох, который делает его глубже. Я замираю. Ещё один шаг — и она поднимется выше. Ещё один — и, возможно, закроет мне рот, нос, глаза.
Пробую попятиться, проверить, можно ли вернуться хотя бы на шаг назад. Но стоит мне чуть перенести вес, как камень под ногой тускнеет, крошится и исчезает. Дорожка не прощает отступлений. Она не даёт шанса передумать.
Где‑то на краю сознания мелькает мысль: «А если мы все пойдём вперёд? Если каждый из нас сделает шаг к своей двери?» Но я не вижу их. Не слышу. Не чувствую. Для меня сейчас есть только я, вода и эта проклятая надпись.
И всё же я пытаюсь дотянуться до них не глазами, а чем‑то другим — тем внутренним чутьём, которое ведьма ощущает как вибрацию, как пульс. Я закрываю глаза и пытаюсь уловить присутствие Теодора — его спокойную, упрямую уверенность, которая всегда была как якорь. Или Агнию — её тихий свет, который не слепит, но согревает даже в ледяной темноте.
Но вода глушит всё. Она не просто разделяет — она растворяет связь.
Паника не накрывает меня — она стоит рядом, холодная и вежливая, будто ждёт приглашения. Но я не зову её. Вместо этого я смотрю на дверь, на эти четыре слова, и пытаюсь услышать не то, что они говорят, а то, о чём умалчивают.
«Спасай себя…» — но разве это значит, что я должна бросить остальных? Или это значит, что, если я не удержусь на ногах, не смогу пройти свой путь, я стану для них не опорой, а грузом?
Вода поднимается ещё на пару сантиметров. Она уже касается щиколоток, мочет шаровары, холодная, равнодушная. Дорожка под ногой едва заметно вибрирует, будто предупреждает: «Решай. Сейчас. Здесь нет времени на долгие думы».
Я делаю ещё один шаг. Камень остаётся под ногой. Вода ползёт выше. И в этот момент мне кажется, что где‑то далеко, за пределами этой прозрачной тюрьмы, кто‑то тоже делает шаг. Или мне просто хочется в это верить.
Вода подбирается уже к коленям. Холод пробирается сквозь ткань, цепляется за кожу, будто хочет напомнить: я здесь, я сильнее. Я делаю ещё один шаг — камень под ногой остаётся твёрдым, не рассыпается, не тускнеет. Значит, вперёд идти можно. Назад — нельзя.
Я снова пытаюсь поймать хоть намёк на присутствие Теодора или Агнии. Не глазами — глаза тут бесполезны: вода стирает всё, что дальше вытянутой руки. Я пытаюсь почувствовать их иначе — ведьминским чутьём, тем самым, что всегда подсказывало, где прячется опасность, а где — чужая боль. Но сейчас это чувство будто замотано в мокрую ткань: оно есть, но приглушено, искажено, как голос сквозь толщу льда.
Надпись на двери горит ровно, без дрожи, без пафоса. И в этом спокойствии — самая большая ловушка. Она не кричит, не давит, не пугает. Она просто констатирует, будто предлагает сделку: «Ты ведь знаешь, что это правда. Ты ведь уже делала такой выбор. Сделай его снова — и тебе не придётся нести этот груз».
«А если я не спасу себя — я не смогу спасти никого. Это не оправдание, это математика выживания. Но почему тогда от этих слов так горько, будто я уже кого‑то предала?»
Я вспоминаю, как однажды стояла почти в такой же тишине — только тогда вокруг был не прозрачный зал, а тёмная роща Сайрель, и рядом не было ни Теодора, ни Агнии, никого, только дрожащий огонёк в моей душе и тихий голос Аэлара в моей голове.
И вот теперь эта дверь будто шепчет мне то, что он когда‑то сказал мне: «Всех не спасти». Только сейчас я понимаю, что тогда я спасала не себя. Я спасала свою способность не чувствовать чужую боль.
Вода поднимается ещё выше — теперь она уже почти у бёдер. Дышать становится тяжелее, будто сама атмосфера зала давит, проверяет, сколько я смогу выдержать. Дорожка под ногами вибрирует чуть сильнее, будто торопит: «Решай. Быстрее. Время кончается».
Я смотрю на дверь. На эти четыре слова. И вдруг замечаю, что они чуть‑чуть меняются. Не буквами, не формой — смыслом. Будто вода, поднимаясь, меняет угол, под которым я на них смотрю, и теперь они читаются не как приказ, а как вопрос: «Всех не спасти… Спасай себя?» — с вопросительным знаком, который я сама дорисовываю в голове.
Внутри не паника, а странное, острое спокойствие, какое бывает перед самым сильным заклинанием, когда понимаешь: сейчас ты либо соберёшь всю свою волю в один удар, либо рассыплешься на искры. Я не знаю, где Теодор. Не знаю, где Агния. Но я знаю, что если я сейчас приму эту дверь как приговор, я предам не их — я предам ту себя, которая когда‑то решила, что сила — это не только уходить, но и возвращаться.
Я делаю ещё один шаг. Вода касается рёбер, холодная, настойчивая. Камень под ногой не исчезает. Дверь не захлопывается. Она ждёт.
И тут, сквозь ровный гул воды, мне кажется, что я слышу что‑то ещё. Не голос — скорее, отзвук. Будто где‑то далеко кто‑то делает такой же шаг, и пол под ним отзывается не звоном, а глухим ударом. Или это просто моё сердце стучит так громко, что я принимаю его за чужой шаг.
Но я цепляюсь за эту мысль. За эту тень звука.
«Если кто‑то идёт — значит, я не одна. Даже если я его не вижу».
Я поднимаю голову, смотрю прямо на дверь и тихо, но так, чтобы вода услышала, говорю:
— Я не отказываюсь спасать себя. Но я не согласна, что это значит — бросить остальных.
Слова звучат странно в этом зале, будто вода их сглатывает, делает тише, но не стирает совсем. Они остаются висеть в воздухе, как круги на воде после брошенного камня.
Дорожка под ногой едва заметно теплеет. Не сильно — просто на долю градуса, но я чувствую это сквозь холод. Как будто зал… слушает. Как будто он не просто испытывает, а ждёт от меня не действия, а решения. Не слепого шага, а осознанного выбора.
Вода всё поднимается. Ещё немного — и она будет у горла. Ещё несколько шагов — и я либо окажусь у двери, либо пойму, что этого пути недостаточно.
Я делаю следующий шаг. И ещё один. И ещё.

...

Теодор Шайергер:

Прохлада окутала его сразу, едва за спиной бесследно сомкнулась водяная завеса. После раскалённой пустыни и ледяного перевала этот воздух казался почти невероятным — свежим, неподвижным, наполненным тихим журчанием воды, которое доносилось сразу отовсюду и вместе с тем словно ниоткуда. В центре просторного зала лежал огромный бассейн. Вода в нём была такой прозрачной, что казалось, будто её вовсе нет, а на самом дне сияла мозаика Белого Тигра, выложенная с таким мастерством, что зверь выглядел почти живым.

Несколько мгновений Теодор молча рассматривал её, любуясь тонкостью работы неизвестного мастера. И именно в этот момент отражение тигра неожиданно пошевелилось. Зверь лениво потянулся, широко зевнул и, даже не поднимая головы, негромко произнёс:
— Вы пришли сюда вместе... и протянули руку тому, кому боитесь довериться. Что ж, помните: сжимая кулаки, воду не удержать.

Слова ещё не успели раствориться под сводами храма, когда Теодор почувствовал, что рядом по-прежнему стоят Агния и Антея. Он обернулся. Перед каждым из них уходила вперёд узкая дорожка из белого камня, заканчивавшаяся высокой дверью. Всё выглядело удивительно просто, почти буднично, словно храм предлагал каждому лишь пройти своей дорогой. Это ощущение длилось не больше нескольких мгновений. Девушки исчезли, словно их и не было. Не растворились. Не ушли. Просто в какой-то момент их больше не оказалось рядом, словно сама пирамида решила, что дальше каждый должен идти один. Теперь перед Теодором оставалась лишь одна-единственная дорожка, а далеко впереди виднелась дверь с короткой надписью: «Только один». Он невольно задержал на ней взгляд. Только один... Первая же мысль оказалась слишком очевидной, чтобы Теодор безоговорочно ей поверил. Неужели речь о том, что выйти отсюда сможет лишь кто-то один? Теодор едва заметно покачал головой. Нет. Если именно это и означают слова на двери, то они ничего не меняют. Он не станет спасать собственную жизнь ценой жизни Агнии или Антеи.

Теодор провёл ладонью по прозрачной стене. Она оказалась неожиданно холодной и совершенно гладкой. Постучал костяшками пальцев. Звук вышел глухим, будто за прозрачной поверхностью находилась не пустота, а огромная толща воды. Присел, коснувшись пальцами белого камня дорожки. Обычный. Во всяком случае, настолько обычный, насколько вообще мог быть камень в подобном месте.
Наконец он медленно выпрямился.
— Что ж... — едва слышно произнёс он. — Посмотрим.

Первый шаг оказался почти осторожным. Ему показалось, что вода в бассейне едва ощутимо поднялась? Он сразу остановился. Некоторое время просто наблюдал, стараясь убедиться, что глаза не обманывают его. Нет, сомнений не было. Уровень воды действительно изменился, пусть совсем немного. Тогда он сделал ещё один шаг.
Вода поднялась снова. Теперь уже заметнее.

— Вот оно как... — почти шёпотом произнёс Теодор.
Значит, движение вперёд что-то меняло. Но что произойдёт, если попробовать иначе? Он так же спокойно сделал шаг назад. Потом ещё один.
В ту же секунду белый камень под ногами бесшумно растворился в прозрачной воде. Дорожка исчезла. Совсем. Словно её никогда и не существовало. Только дверь по-прежнему оставалась где-то впереди, недостижимо далёкая.
— Любопытно... Значит, обратной дороги храм действительно не предусматривает.

Тем временем вода продолжала медленно прибывать. Если вода поднимается и в других залах, значит, Агния и Антея сейчас, вероятно, тоже идут к своим дверям, даже не подозревая, что происходит у него. И если каждое движение действительно ускоряет происходящее... Он вновь посмотрел вперёд, машинально оценивая расстояние до двери, потом перевёл взгляд на гладкую поверхность воды, мысленно прикидывая, с какой скоростью она поднимается.
Расчёт занял всего несколько секунд. До двери он не успеет. Даже если сейчас бросится вперёд. Даже если попытается плыть. Не успеет. И если происходящее каким-то образом связано с действиями остальных... ...значит, они тоже не успеют.

Теодор остановился. Если каждый новый шаг ускоряет воду, значит, сейчас его движение приносит больше вреда, чем пользы. А вот неподвижность...
Возможно, именно она даст Агнии и Антее немного больше времени.

А затем медленно перевёл взгляд на мозаику Белого Тигра, вновь опускаясь на пол возле бассейна. Только один... останется здесь, чтобы другие вышли?

Совсем недавно, провожая его к порталу, Талеона легко коснулась ладонью его щеки, словно была совершенно уверена, что они увидятся вновь. Тогда её спокойствие показалось ему почти заразительным.
«Я ведь обещал, что скоро вернусь...»
Обещания, данные любимому человеку, обладают странным свойством. О них вспоминаешь именно тогда, когда начинаешь понимать, насколько трудно их исполнить.

...

Агния Кастос:

У подножия белоснежной пирамиды Райшшана тишина казалась осязаемой. Бесшумные потоки воды струились по стенам без единого всплеска. Пока Остин со скепсисом осматривал монолит, а Зейн замер в гордом ожидании, пирамида начала судить. Поверхность воды перед ними пошла ровными кругами. Агния затаила дыхание, видя, как перед Остином соткалась ледяная фигура Лауры, а перед Антеей - точная копия Теодора. Агния перевела взгляд на свой участок водяной стены. Потоки закружились, капля за каплей формируя силуэт. Из толщи воды к ней шагнула… Антея. Водный двойник выглядел пугающе настоящим, до последней черточки, но лицо оставалось бесстрастным, лишенным привычной живой иронии. Проводница из льда и влаги протянула Агнии руку. Внутри все сжалось. Пирамида требовала доверия – без страха и лжи в сердце, а они так плохо знали друг друга. Агния посмотрела на реальную Антею, которая в этот самый миг протягивала руку своему призраку, вспомнила её ночные недомолвки и, поборов секундное колебание, вложила свои пальцы в ледяную ладонь водяного отражения. В ту же секунду фигура обрела плотность, и водяная стена буквально проглотила Агнию. Реальный человек и его отражение одновременно исчезли в глубине монолита.
Внутри пирамиды царила прохлада и непрерывное, усыпляющее журчание. Агния огляделась, но хрустальные, прозрачные, как лед, стены центрального зала безжалостно отрезали спутников друг от друга. Она видела их силуэты, но осталась одна перед огромным бассейном с чистейшей водой. На самом дне, выложенная яркой мозаикой, лежала фигура Белого Тигра. Отражение Райшшана в воде лениво зевнуло, и в тишине зала раздался его ехидный, проникающий прямо в сознание шепот:

- Вы пришли сюда вместе... и протянули руку тому, кому боитесь довериться. Что ж, помните: сжимая кулаки, воду не удержать.

Слова Хранителя хлестнули наотмашь, заставив Агнию невольно взглянуть сквозь прозрачный хрусталь на замерших в своих секторах Остина, Лауру и Зейна. Вдруг прозрачный хрусталь стен, разделявший их секунду назад, внезапно исчез, но легче от этого не стало. Агния оказалась в пространстве, где не существовало привычных ориентиров. Пол, стены, потолок - всё вокруг состояло из толщи неподвижной, прозрачной воды. Казалось, их заперли внутри гигантской, застывшей в воздухе капли. В глазах рябило от преломления света, и невозможно было понять, где верх, а где низ. В этом водяном нигде парили три узкие дорожки из белого камня, расходящиеся в разные стороны. Каждая из них вела к массивной двери. Агния сделала пару шагов вперед по своей тропе и замерла. На каменной поверхности двери перед ней проступили светящиеся символы. «Не жди. Не оборачивайся». Она испуганно оглянулась, чтобы позвать спутников... и сердце пропустило удар. Ни Теодора, ни Антеи рядом не было. На соседних дорожках не осталось даже их теней. Агнии показалось, что они уже сделали свой выбор и ушли вперёд, бросив её одну перед лицом испытания. Одиночество мёртвой хваткой сжало горло.
Одна.
Стоило ей сделать один шаг к двери, как под ногами глухо заурчало. Вода вокруг пришла в движение и начала подниматься, заливая белые камни. Агния инстинктивно попятилась назад, к центру зала, но плита дорожки за её спиной с тихим всплеском просто растворилась в пустоте. Пути назад не было. Вода прибывала, холодная и безжалостная, готовая поглотить её целиком, если она продолжит идти к своей эгоистичной цели.
«Сжимая кулаки, воду не удержать...» - эхом отозвались в памяти слова Белого Тига.
- Антея?! – тихо позвала Агния свою проводницу в пирамиду Райшшана.
Паника уже готова была захлестнуть её, когда сквозь плотный гул прибывающей воды до неё донёсся голос Теодора, звавший их по именам. Он не ушёл. Он был здесь!
- Я тут! - крикнула Агния, цепляясь за этот звук, как за спасательный круг.

...

Лаура Эдельхардт:

xxx: Коронавирус погибает вне живого организма. Тем более за тот срок, за который посылки добираются до нас.
yyy: А мы ещё почту России хаяли. Заботятся о нашем здоровье денно и нощно.

кто-то таки дождеццо морской узел из хвоста

Интуиция мага никогда не лжет, и когда стена воды разделила помещение пирамиды, я в который раз в этом убедилась. Тонкая и гладкая конструкция оказалась очень прочной. Анализ структуры, определение формы. Хммм... резерв просел от такого простого заклинания? Ты .... издеваешься?! Собирать ману в одной точке эффективнее, чем распределять по всей руке. И... ничего, хотя таким импульсом соединения Усиления и телекинеза я могу ломать скалы. И снова минус резерв. Оно вытягивает магическую энергию. Вода, ледяная, невероятно-прозрачная, поднималась все выше. Слов Остина я не слышу, как и остальных, ощущать их присутствие тоже не могу - вокруг только вода, волнами, ручейками, насмешливыми бликами. Нельзя... я потеряю контроль и уровень маны просядет еще больше.
Ты никогда не любила правила, да, воплощение Хаоса в этом новом мире? Только если этого требовала магия Рода, но каждое ограничение резало словно клинком, правда?
Аааа, ты заговорил. Теперь я понимаю, почему вода мне не поддавалась вообще. Мы с тобой разные, Зима и маг с Источником Огня.
Остальных я не вижу, а изображения на колоннах - отчетливо и две снежинки со знаками Хаоса и Порядка. Противопоставление, доведенное до максимума. Хаос не подчиняется словам, правилам, которые так естественно смотрелись на лезвии Меча Королей. Бессмысленно пытаться сражаться магией - только быстрее выдохнусь. Боли не было, а ощущение холода пробиралось куда-то под ребра, к линиям маны.
Ты испытываешь доверие, да, комок **** шерсти? Думаешь, я попытаюсь снова? Нееет, не попытаюсь. В Зале Непринятых Решений, на Перевале, в Архиве, в Святилище и просто дома у Шайергеров... Ты же знаешь, что он мог выбрать свой мир, а? Знаешь, какой ценой выбирает Эльмареф? Вот и теперь знаю. Поэтому я приму этот путь. В конце-концов смерть для мага это начало.
Когда волны дрогнули и стали втягиваться в каменные плиты пола, с плеч словно сняли гору размером с Плотву. Магия и все миры снова были со мной. А колба Остина, напротив, наполнялась водой.

Теперь слова я слышу отчетливо. Вода поднимается быстро, пока я не могу полноценно использовать усиление и ускориться, чтобы нажать на снежинку, очерченную четкими линиями Порядка. Хм... а если обе одновременно? Механизм скрипел, но не поддавался. Вот, значит, как...
- Я не для того копалась в кусачих книгах, неет. Я не люблю правила, ты прав, я всегда выбирала свободу и собственные, возможно, эгоистичные принципы. И деньги. Но Ночь Седьмой Звезды принесла с собой перемены. Я не признаю оков, но... - собрать резерв в руку, все кинуть на один рывок, я не стану воздействовать как Хаос, телекинез - это чистая нейтральная мана, почти как в целительстве. - Без Порядка мир распадется на части. Все миры. Я из Рода алхимиков, забыл? Основа алхимии, - посмотрим, кто кого теперь, снежинка, - мир должен помнить свою форму. Поэтому у тебя не получится затопить, Волю, Райшшан, Ветер Севера!
Вода, достающая до колен Остина, колебалась. Но не отступала. Все Элементы в этом мире - я. Даже неполноценные, даже изломанные. Но я не буду влиять на твои владения, Белый Тигр. Я просто сломаю к демонам Бездны **** рычаги, если придется.

...

Теодор Шайергер:

Голос донёсся неожиданно. Он прозвучал приглушённо, словно пробивался сквозь толщу воды, и всё же ошибки быть не могло.
— Я тут!
Агния. Теодор невольно поднял голову. До этого мгновения ему казалось, что пирамида окончательно разделила их, оставив каждого наедине с собственной дорогой. Теперь же выяснилось, что это не совсем так. Они по-прежнему могли слышать друг друга, пусть и не видели. Прозрачные стены оказались не столь непреодолимой преградой, как показалось сначала. Вскочив на ноги он подошёл к водной стене.
— Агния! — отозвался он, стараясь говорить достаточно громко, чтобы голос не утонул в журчании воды. — Я тебя слышу!
Он замолчал всего на мгновение, собираясь с мыслями.
— Не спеши идти к двери! Здесь вода начинает подниматься после каждого шага. Я не знаю, происходит ли то же самое у тебя, но если да — пока лучше остановиться.

Последние слова он произнёс уже медленнее. Это был не приказ. И даже не уверенность. Лишь предположение, сделанное из нескольких осторожных наблюдений.
Теодор не любил превращать предположения в истину раньше времени.

Он вновь прислушался, надеясь уловить ответ. Шум воды не стихал ни на мгновение, но теперь уже не казался таким гнетущим. Совсем недавно он воспринимал окружающую тишину как знак полного одиночества. Теперь же она оказалась всего лишь ещё одной частью странного замысла пирамиды.
Значит, они всё-таки не были одни.
Пусть разделённые стенами. Пусть не видя друг друга. Но всё ещё способные говорить.

Он медленно перевёл взгляд на дверь с надписью.
«Только один».
Нет... Эти слова по-прежнему не складывались с происходящим. Если бы храм действительно хотел оставить в живых только одного человека, зачем тогда позволил им слышать друг друга? Проще было бы окончательно разъединить их, оставив каждого наедине со своей судьбой. Значит, голос был здесь не случайно. Возможно, именно возможность разговаривать и была сейчас важнее самой двери.

Теодор встал около бассейна, не сводя взгляда с неподвижной мозаики Белого Тигра.
— Антея... — позвал он. — Ты меня слышишь?
Если Агния смогла ответить, значит, должна была услышать и Антея. Оставалось понять, услышит ли он её. Кажется, они не должны решать задачу в одиночку.

Вода тем временем продолжала медленно подниматься, напоминая, что времени на размышления остаётся всё меньше.

...

Эрл Тайринфер:

Эрл шел за проводником, удерживая верблюда за повод и внимательно следя за спуском. Здесь было не до разговоров. Узкая тропа петляла между скал, под ногами похрустывала ледяная крошка, а по краям уходили вниз отвесные склоны. Один неверный шаг – и искать человека пришлось бы уже на дне ущелья. Ветер бил в лицо. Он снова перевел взгляд на тропу, когда услышал голос Зейна.
- Лаура...
Эрл поднял глаза.
Малец снова обернулся через плечо. Не проверить колонну, которую вел, не потому что его окликнули - он смотрел только на нее.
Тайринфер промолчал.
Лаура отвечала спокойно, так же, как всегда говорила с теми, кто понимал или действительно хотел понять про силу рода, про магию, которая ищет выход. Эрл не вмешивался. Это была тема, в которой он понимал недостаточно, чтобы делать выводы, но кое-что он понимал прекрасно. Зейн слушал. Не спорил. Не доказывал. Он слушал так, будто каждое слово было важнее следующего вдоха.
Спустя некоторое время проводник снова заговорил, уже осторожнее, с непривычным уважением называя ее мастером. Потом достал из поясной сумки горсть золотистого песка.
Эрл наблюдал молча.
Песчинки поднялись над ладонью, дрогнули, сделали слабую попытку во что-то сложиться и рассыпались, бессильно смешавшись со снегом.
Зейн стиснул зубы. Разочарование на его лице было настолько искренним, что Эрл невольно вспомнил Беккета несколько лет назад. Тогда оруженосец упрямо поднимался после каждого неудачного удара, словно сам факт очередной попытки уже был маленькой победой.
Он ничего не сказал.
Неудача сама по себе не заслуживала насмешки, но когда Зейн вновь посмотрел на Лауру, Эрл встретил этот взгляд раньше, чем он встретился глазами с ней.
Всего несколько секунд.
Спокойный, тяжелый взгляд человека, который привык замечать больше, чем говорил.
Потом Эрл молча отвернулся.
Проводник искал ответы - в этом не было ничего предосудительного. И все же он слишком часто оборачивался.
Эрл это запомнил.
- Не отвлекайся от тропы, - произнес он ровным голосом. - Если сорвешься, мастер Лаура тебе уже ничем не поможет.
В голосе не было ни раздражения, ни угрозы. Лишь спокойное напоминание проводнику о его обязанностях.
Тайринфер снова перевел взгляд вперед. Белая пирамида приближалась с каждым шагом, а с ней и ответы, ради которых они покинули лагерь.

Пирамида Райшшана

Белая пирамида встретила их не холодом, а водой. Она текла по гладким стенам сплошной прозрачной завесой, скрывая вход так же надежно, как крепостные ворота. Не было ни дверей, ни лестниц, ни трещин в камне – только непрерывный поток, падающий сверху вниз.
Эрл остановился за несколько шагов.
Вода вдруг дрогнула. Поверхность завесы вспухла, словно под ней кто-то сделал шаг вперед. Поток начал собираться в человеческий силуэт. Черты становились все отчетливее: плечи, лицо, складки одежды, браслеты на запястьях. Зейн. Водяная фигура молча протянула ему руку.
Эрл несколько секунд смотрел на нее, потом перевел взгляд на настоящего Зейна. Воин едва заметно нахмурился.
«Снова ты».
Он уже понял: Райшшан не оставляет место случайностям.
Эрл снова посмотрел на водяного Зейна. Вспомнил песчаный замок, выросший между ними, и слова мальчишки о том, что подобное случается лишь тогда, когда тот злится. Его раздраженное: «Солдаты должны говорить с солдатами...». Вспомнил как тот снова и снова оглядывался на Лауру во время спуска. Упрямый, самоуверенный, но честно предупреждавший об опасности и пытавшийся научиться тому, чего не понимал.
Тайринфер вздохнул и протянул руку. Холод коснулся ладони и вода стала плотной.

Он приземлился тяжело, уходя на одно колено. Камень, сырость, гул падающей воды. Эрл мгновенно поднялся и выхватил Райошесс. Привычка оказалась быстрее мысли. Перед ним никого не было, лишь бездонный колодец, уходящий куда-то в темноту. Над колодцем, удерживаемая массивными цепями, висела круглая каменная платформа, на которой он и оказался. Сверху с грохотом обрушивался поток воды. Он падал прямо в центр платформы.
Эрл быстро осмотрелся.
Выхода не было. Только бездна под ногами и тяжелые металлические конструкции, уходившие в стены. Он сделал два шага к краю - платформа едва заметно качнулась, а снизу донесся глубокий скрип. Что-то огромное пришло в движение. Эрл остановился и посмотрел внимательнее. Вода постепенно наполняла широкую каменную чашу, на которой он стоял. С каждым мгновением уровень поднимался и конструкция становилась тяжелее.
Снова раздался скрип. Воин проследил взглядом за массивным поршнем, соединенным с платформой. Тот медленно уходил вниз. Инстинкт сработал раньше понимания. Эрл шагнул вперед, упер Райошесс в металлическую направляющую и всем весом навалился на меч, пытаясь остановить движение.
Поршень дрогнул и почти остановился. Мышцы рук и плеч напряглись. Удержать удалось, но вода продолжала прибывать. И вместе с ней медленно, неумолимо росла тяжесть, которую невозможно было победить одной лишь силой. Глухой рокот воды, эхом гулял где-то внутри исполинского механизма. Клинок, упертый в направляющую поршня, медленно, с протяжным металлическим стоном, сдерживал движение платформы. Вода продолжала прибывать. Она уже залила сапоги, поднялась выше щиколоток, тяжелыми потоками растекалась по каменной чаше. Конструкция отвечала ей, миллиметр за миллиметром. Неумолимо.
Эрл сильнее навалился на Райошесс.
Скрип. Еще немного. Скрип. Еще.
Эрл быстро поднял взгляд. Толстые медные трубы уходили вверх, теряясь в хрустальных стенах. Где-то за ними шумела вода. Значит, механизм не замкнут. Кто-то управляет им с другой стороны.
И словно подтверждая эту мысль, сквозь гул воды донесся голос.

Эрл застыл на мгновение, но все же ответил коротко и громко:
- Здесь! - Эхо исказило слова, но спутать голос было невозможно. - Слышу тебя.
Он не стал тратить время на вопросы.
- Я на платформе над колодцем. Вода прибывает. Удерживаю механизм.
Он бросил короткий взгляд на поршень - тот продолжал медленно опускаться.
- Осмотрись. Должно быть управление.
Ответ утонул в шуме воды. Эрл переставил ногу, меняя упор. Металл под Райошессом снова жалобно застонал. Он еще раз быстро осмотрел конструкцию. Чаша. Поршень. Вес воды. Никаких рычагов. Никакого способа остановить поток отсюда. Значит, все действительно находится в руках у Зейна.
Эрл коротко выдохнул.
- Что видишь?
На этот раз пришлось ждать. Вода поднялась до колен. Руки пока держали, но давление росло. Каждый новый поток сверху ощущался телом. Эрл чувствовал, как медленно начинает проскальзывать металл под клинком. Пока совсем немного, но достаточно, чтобы понять, что так будет не всегда.
Он сильнее сжал рукоять. Еще немного - и силы перестанут что-либо менять. Мысль была спокойной.
Он снова поднял голову к трубам.
- Зейн, - голос разнесся по металлическим каналам. - Слушай внимательно. Если у тебя есть возможность управлять водой - говори, что делаешь.
Платформа тяжело скрипнула и опустилась на толщину пальца. Эрл навалился сильнее, прекрасно понимая, что выигрывает лишь время.
- Здесь больше ничего нет.
Он отвел взгляд от поршня - туда, где за хрусталем находился юноша. Хотя увидеть его было невозможно.
- Теперь все зависит от тебя.

...

Остин Дессен:

По другую сторону хрустальной стены Лаура с явным намерением расправиться с древним механизмом дёрнула оба рычага одновременно. Что-то внутри пирамиды протестующе скрипнуло и вода нехотя остановилась. Сначала поток уменьшился, словно пирамида на мгновение задумалась, потом уровень в отсеке Остина перестал подниматься. Ещё через секунду ледяная поверхность дрогнула и начала медленно опускаться вниз. Остин не сводил глаз с воды, пока её уровень не опустился до самого пола.
– Даже не сомневался, – пробормотал Остин. – Если не получается решить задачу, Лаура начинает разбирать устройство на запчасти.
В этот момент по прозрачным стенам побежали тонкие трещины. Хрусталь зазвенел. Одна за другой перегородки рассыпались тысячами прозрачных осколков, которые, не долетев до пола, превращались в воду и бесследно исчезали. Через несколько мгновений семеро снова стояли в одном зале.
Центральный бассейн ожил. Вода медленно закручивалась, образуя широкий водоворот. Из его середины, будто выходя не из воды, а из собственного отражения, поднялся огромный белый тигр. Его шерсть переливалась кахолонгом и прозрачным хрусталём. Ледяные глаза лениво скользнули по каждому из них.
Он негромко фыркнул.
– Вода не спрашивает камень, выдержит ли он её течение. Она просто течёт.
Остин не спешил делать выводы, и потому отчётливо услышал, как где-то глубоко под ногами раздался глухой рокот. Вода в бассейне начала уходить. Не исчезать – течь. По древним каналам, скрытым внутри пирамиды, она устремилась прочь. Остин почувствовал, как едва заметно дрогнул пол. Где-то далеко, под толщей песков Южного материка, впервые за неведомо сколько веков снова побежала вода.
Он долго смотрел вслед уходящей воде, затем перевёл взгляд на тигра.
– Надеюсь, это означает, что мы всё сделали правильно.
Он немного помолчал и, покосившись на Лауру, добавил:
– Хотя, учитывая методы исполнения, полной уверенности у меня по-прежнему нет.

...

Антея Гея:

Вода подбирается к подбородку, и я задираю голову, чтобы не захлебнуться. Капли стекают по волосам, по щекам, собираются на ресницах и падают обратно в эту равнодушную, прозрачную бездну. Воздух здесь пахнет не сыростью и не тиной — он пахнет холодом, который пробирается под кожу и оседает где‑то под рёбрами тяжёлым, неподвижным комком.
Я стою на узкой полоске камня, которая теперь кажется не дорожкой, а насмешкой: тонкая, как лезвие, и такая же беспощадная. Каждый шаг вперёд — это не движение, а признание: «Да, я принимаю твои правила. Да, я готова платить». Но сейчас, когда вода уже лижет подбородок, когда каждый вдох приходится выдирать у зала, я вдруг останавливаюсь.
Сейчас, на самой грани, когда лёгкие горят от нехватки воздуха, а пальцы сами собой сжимаются в кулаки, я начинаю вспоминать. Не отдельные сцены, не лица — а ощущение. То самое, знакомое до тошноты: когда мир сужается до одного-единственного выбора, и тебе кажется, что от него зависит всё.
И словно бы отстранённо, будто не со мной это происходит, а я наблюдаю за кем‑то другим, я размышляю: чем роща Сайрель, сошедшая с ума от бесконтрольного роста, отличается от этого испытания? В роще деревья тянулись к небу так жадно, что корни рвали землю, ломали камни, душили друг друга. Они хотели жить — и убивали ради этого. Там тоже был выбор: сжечь рощу, чтобы спасти долину, или попытаться найти способ усмирить её, рискуя потерять всё. Тогда я выбрала огонь. И до сих пор не знаю, правильно ли поступила.
А теперь это. Опять эти новые «придумки» Аспектов. Да ничем они, в сущности, не отличаются от старых. Всё та же игра в боль. Всё то же выворачивание души наизнанку, высвечивание всех теней, всех стыдных уголков, куда я сама стараюсь не заглядывать. Они заставляют делать выбор, который ломает привычный мир, разбивает его на мелкие осколки, и ты стоишь среди них, босиком, и не знаешь, какой из них ранит сильнее.
Каждый раз это было так. Белый полосатый, этот вечный провокатор, доставал моих демонов из углов, где я их прятала, и ставил их передо мной, как свидетелей: «Вот они. Смотри. Признай, что они твои». И снова выбор: эгоизм или самопожертвование. А есть ли вообще третий вариант? Или это просто иллюзия, которую нам позволяют лелеять, чтобы мы не сдавались сразу?
И тут меня посещает мысль, простая и оттого особенно ясная: сопротивляться, шагать вперёд, словно это единственный способ спастись, — в корне неверно. Это как с зыбучими песками: чем больше борешься, тем быстрее утягивает. Чем сильнее давишь на воду, тем плотнее она становится.
— А что ты сделаешь, если я перестану играть в твою игру? — шепчу я, и слово тонет в воде, не успев даже дрогнуть на поверхности.
Я останавливаюсь. Полностью. Не делаю ни шага. Не тяну руку к двери. Не пытаюсь прочитать в этих четырёх словах скрытый смысл. Просто стою и смотрю прямо перед собой, туда, где вода становится стеной, и позволяю ей подниматься.
Вода уже касается губ. Ещё мгновение — и она накроет меня с головой. Я готова к этому. Не как к жертве, не как к поражению, а как к протесту. «Ты хочешь, чтобы я выбрала? Хорошо. Я выбираю не выбирать. Я выбираю остановиться».
И в этот момент, когда мир сжимается до узкой полоски воздуха над водой, до последнего вдоха, до тишины, в которой слышно только, как стучит кровь в висках, до моего слуха доносится голос Теодора:
— Антея… ты слышишь меня?
Первая мысль — что это ловушка. Что хитрец‑мудрец играет с моим разумом, подсовывает мне то, чего я больше всего хочу услышать. Но где‑то внутри, там, где живёт ведьмовское чутьё, которое не обманешь ни логикой, ни надеждой, шепчет: это настоящий Теодор. Не иллюзия. Не эхо. Не отражение.
— Теодор? Агния? — кричу я, и голос звучит странно, будто пробивается сквозь толщу воды, искажается, ломается, но всё же летит вперёд.
Они отзываются. Сначала тихо, потом громче. И уже когда вода почти поглотила меня, накрыла бы с головой, если бы я не задрала подбородок так высоко, что шея заныла от напряжения, я слышу их. Слышу так, словно мы общаемся через толщу воды, и она больше не глушит нас, а передаёт наши голоса, как проводник.
— Да! — отзывается Теодор. — Вы целы?
Он начинает говорить. (не знаю что ты там за план придумал, любой озвучивай и он будет уместен)
И с каждым его словом вода начинает уходить. Не откатывается волной, не стекает бурным потоком — она словно впитывается в камни, втягивается в пол, исчезает, будто её и не было. Сначала она опускается до уровня груди, потом до живота, потом до колен, пока не остаётся лишь мокрыми пятнами на камнях, которые тут же начинают тускнеть и высыхать.
— У вас тоже уходит вода? — кричу я, думая, что они слышат меня так же, как я их.
Но прежде чем кто‑то успевает ответить, водные стены между нами исчезают так же внезапно, как появились. Растворяются, как лёд под горячим ветром. И в этот момент становится ясно: никаких дорожек нет. Никаких дверей. Никаких надписей. Никакого выбора, который должен был сломать меня.
Просто зал. Просто мы. И тишина, которая теперь звучит громче любого крика.
Теодор стоит напротив, мокрый, взъерошенный, с этой своей полуулыбкой, в которой столько усталости и столько облегчения, что хочется одновременно ударить его и обнять. Агния рядом с ним, прижимает ладони к груди, будто всё ещё не верит, что может дышать спокойно, и смотрит то на меня, то на него, то в пустоту, где только что была стена воды.
Я делаю шаг вперёд, и камень под ногой твёрдый, настоящий.
— Шутник ты, котик, однако.

...

Зейн Халид Эхнатон:

Слова Светоносца, искаженные медью труб и утробным гулом воды, упали в комнату мертвыми, тяжелыми каплями. В них не было страха, приказа или угрозы, которые Зейн ожидал со стороны имперцев. Только сухое, безликое признание факта. Великий Избранный, перед которым преклонялась вся Империя Ильверим и Юг в его морозном видении, сейчас просто отдавал свою жизнь в его руки. Пальцы Зейна до белизны суставов сжимали ледяные рукояти штурвала. Вентиль под его ладонями вибрировал от бешеного напора стихии.

«Пока он жив, тебя никто не заметит. Просто скажи остальным, что ничего не мог сделать...» - вкрадчивый шепот Райшшана стал громче, он ласкал слух, обещая возвращение величия, обещая трон и свободу от унижений.

Перед глазами всё еще дрожало морозное полотно: сияющий Эрл, ликующий народ, и он, Зейн, растоптанный и нищий. Злость, черная и липкая, кричала: «Отпусти! Пусть чаша рухнет! Пусть воды поглотят его!»

Но этот ровный, спокойный голос из трубы - «Здесь больше ничего нет» - ломал ему всю картину. Эрл Тайринфер не выглядел как узурпатор, мечтающий отобрать у Зейна пустыню. Он выглядел... как солдат, который встает после каждого удара и делает свою работу. Он доверился Зейну не потому, что считал его великим, а потому что сейчас Зейн был единственным, кто мог помочь.

«Сжимая кулаки, воду не удержать».

Внезапно до Зейна дошел истинный, издевательский смысл загадки Райшшана. Хранитель испытывал не Эрла. Хранитель проверял его, потомка Эхнатонов. Если он сейчас смалодушничает, если позволит зависти сожрать себя и убьет Избранного чужими руками, он навсегда останется трусом, недостойным даже крупицы магии. Райшшан не признает убийцу, действующего исподтишка.

Ядро в груди юноши полыхнуло - не ядовитым злом, а чистым, обжигающим гневом на самого себя и на коварного Тигра, который посмел играть его гордостью. Зейн яростно зажмурился, сбрасывая наваждение площади, и навалился на штурвал всем телом, упираясь сандалиями в скользкий хрустальный пол.

- Я не стану твоей марионеткой, кошачий бог! - выдохнул он сквозь плотно сжатые зубы.

Металл поддался с натужным скрежетом. Зейн крутанул вентиль, чувствуя, как сопротивление воды едва не ломает ему запястья. Серебряные браслеты больно врезались в кожу. Он крутил, пока трубы не завыли на высокой, звенящей ноте, а поток, уходящий в колодец к Эрлу, резко не сменил направление, устремляясь в обводные шлюзы-противовесы.

Юноша подскочил к медному раструбу, едва не касаясь его губами, и закричал, срывая голос:

- Господин Тайринфер! Слышите меня?! Я кручу эту проклятую железку! Поток должен уменьшиться, я перенаправляю воду в противовесы чаши! Держите поршень, слышите?! Не отпускайте, иначе Комиссар решит, что я утопил вас! Что происходит с платформой? Она останавливается?!

...

Гаэль Тьюринг:

Тьюринг кивнул, хотя в принципе был не против нарисовать и карту самой пирамиды изнутри, наверняка там тысяча входов и выходов.
Тьюринг усмехнулся.
- Если что-то покажется странным, сначала прислушаюсь один. Если не отпустит, разбужу Миттара и только вдвоём будем решать, послышалось нам или нет. 
Семь человек двинулись к пирамиде, а они остались готовить место ночлега к их возращению. 
Миттар оперативно взял руководство по устройству лагеря на себя и Тьюринг не возражал, сам он был довольно таки неприхотлив по части условий. Так как за всю свою жизнь в каких только ситуациях не оказывался. Если есть теплое спальное место, более менее съедобная еда и вода, значит уже все не так уж плохо.
- Здесь нет ветра,  по крайней мере пока, - уточнил Тьюринг, - да и воду из ручья я бы пока пить поостерегся. Надо было уточнить у местного принца, насколько это безопасно, но теперь уже поздно.
Миттар начал разгружать верблюдов

– Я с вами. Посмотрю, что можно еще нанести, пока есть свет.
Тьюринг наконец оторвался от карты и сунул тубус под мышку.
— Света осталось часа на два-три, не больше. Хочу зарисовать этот склон, пока солнце не ушло совсем.
Он коротко глянул вслед Миттару, потом перевёл взгляд на пещеру, прикидывая, как лучше вписать её в план.
Лекарю, который уже осматривал склон, Тьюринг добавил негромко:
— Если сверху посыплется — кричи громко. Мы внутри услышим.
И уже почти уходя, обернулся к пещере, где скрылся Миттар, — Терон! Я за камнем справа от входа поставлю веху, — если комиссар вернётся затемно, сразу увидит, где лагерь. Ты не против?
 И тут же услышал от Миттара
 

Костром, так костром!
Разжигать костры он умел, все же практически вся жизнь в походных условиях, хотя у магов это получалось гораздо лучше. Спустя полчаса, костер горел, все тюки были спрятаны в укрытии, а верблюды привязаны снаружи, первыми в караул встали лекарь и Беккет.
Мина готовила ужин у костра.

Тьюринг поднял голову, усмехнувшись:
– Если я перестану чертить, то начну думать о том, что мы в горах, в холоде, и неизвестно, вернутся ли наши до рассвета. А карты – они меня успокаивают.

— Записала, — сразу ответил за Мину Тьюринг с лёгкой улыбкой на лице, не поднимая головы от карты. — Я ещё на привале поставил координаты на полях. Широта, долгота, привязка к пику. Если нас всех засыплет, найдут даже слепые.
Тьюринг кинул взгляд на выход из пещеры, солнце было все ниже и ниже и стремилось к закату, и добавил уже серьезно.
— Но если серьёзно… запись есть. И копия у меня в тубусе, и у неё в книге. Если с нами что-то случится — найдут. А если с ними, — он кивнул в сторону пирамиды, — то мы хотя бы будем знать, где начать искать, когда придёт время.
Тьюринг замолчал, взял сухую ветку и сунул её в костёр, наблюдая, как вспыхивают искры.
— Так что не каркай, Терон. Кости мы свои ещё не скоро кому отдадим. Я, во всяком случае, не для того тащил сюда три фунта бумаги, чтобы их в пещере зарыли.
Он улыбнулся уголком губ и снова склонился над картой, но уже мягче, без прежней напряжённости.
- Как там наш ужин, Мина, еще не готов?

*дома громко, если что накосячила, поправлю)

...

Агния Кастос:

— Я тоже здесь! — почти сразу отозвалась Агния, едва услышав голос Теодора.
Его слова донеслись приглушённо, словно проходили сквозь толщу воды, но каждое из них было различимо.
— Не спеши идти к двери! Здесь вода начинает подниматься после каждого шага. Я не знаю, происходит ли то же самое у тебя, но если да — пока лучше остановиться.
Агния невольно опустила взгляд. Вода уже поднялась до пояса и продолжала медленно подниматься, словно терпеливо ожидая, какое решение она примет дальше. Она сделала глубокий вдох. До этой минуты ей казалось, что пирамида сумела добиться своего. Она действительно поверила, что осталась одна. Что две другие дорожки давно опустели, а Теодор с Антеей уже исчезли где-то за своими дверями, оставив её наедине с выбором, который приходилось делать вслепую. Теперь же всё выглядело иначе. Теодор был рядом. Антея тоже должна была быть где-то совсем близко. Они не исчезли. Пирамида лишь заставила их поверить, будто каждый остался один.
— Хорошо, — громко ответила Агния, надеясь, что её услышат оба. — Я больше не пойду. Я остановилась! Слышишь? Я больше не иду к двери!
Она подошла ближе, не сводя взгляда с призрачной стены. Холодная поверхность казалась совершенно настоящей. Сквозь неё угадывался лишь размытый силуэт, едва различимый за бесконечными бликами воды.
— Теодор... — позвала она. — Мне кажется, ты где-то здесь.
Она подняла руку. Неуверенно, опасаясь вновь натолкнуться на холодную преграду. Но вместо гладкого хрустального холода воды её пальцы неожиданно коснулись тёплой человеческой ладони.
Агния удивлённо замерла. Прозрачная стена бесшумно растаяла, словно её никогда и не существовало. Исчезла так же легко, как исчезает отражение на спокойной воде, стоит лишь прикоснуться к её поверхности.
Она невольно улыбнулась.
— Значит... её вовсе не было.
Не отпуская руки Теодора, Агния оглянулась по сторонам в поисках Антеи.
— Антея! Мы здесь!
В её голосе уже не осталось прежней тревоги. Теперь она знала самое главное. Они снова были вместе.

...

Теодор Шайергер:

Тёплая человеческая ладонь коснулась его пальцев раньше, чем Теодор успел окончательно поверить собственному предположению. Он вздрогнул от неожиданности. Ещё мгновение назад между ними стояла прозрачная стена, казавшаяся такой же настоящей, как вода в бассейне. Теперь же она исчезла без следа, словно её никогда не существовало. Лишь лёгкая рябь пробежала по воздуху там, где ещё секунду назад переливалась холодная прозрачная преграда.
— Значит... вот оно что.
Храм не разделял их. Он лишь заставлял поверить, что они разделены.

— Антея! — почти одновременно позвали они с Агнией.
Оба шагнули к противоположной стороне зала, туда, где по-прежнему мерцала текучая, переливающаяся стена.
— Антея! Ты нас слышишь?
Её голос донёсся почти сразу. Приглушённый, искажённый толщей воды, но теперь уже не оставалось никаких сомнений — она была рядом.
Теодор облегчённо выдохнул.
— Кажется, мы всё это время пытались решить задачу неправильно, — сказал он негромко, больше размышляя вслух, чем объясняя собственную догадку. — Нас заставили поверить, что каждый должен найти свой выход. Но ведь мы пришли сюда вместе. Почему мы до сих пор пытаемся спасаться поодиночке?
— Мы здесь!— громко сказал он. — Антея, просто протяни руку!



— У вас тоже уходит вода?! — донёсся до них радостный голос Антеи.
Теодор машинально посмотрел вниз. Вода действительно отступала. Она уходила быстро, втягиваясь в белый камень пола, словно никогда и не пыталась затопить зал.
Они с Агнией почти одновременно шагнули вперёд, не отрывая ладоней от невидимой преграды, медленно скользя по ней, словно надеялись нащупать человека, которого не могли увидеть.
И вдруг... Чьи-то пальцы осторожно коснулись его руки. Почти одновременно Агния тихо ахнула.
Последняя прозрачная стена дрогнула. По её поверхности пробежали круги, похожие на рябь спокойного озера, а затем она бесследно растаяла, словно была соткана из утреннего тумана. Антея стояла прямо перед ними. Такая же мокрая, такая же уставшая, такая же живая.

Они по-прежнему держались за руки, когда вода окончательно ушла из зала, с тихим шелестом возвращаясь в огромный бассейн. На мгновение всё стихло. Потом поверхность воды медленно закрутилась.
Из прозрачной глубины, лениво потягиваясь, словно только что проснулся после долгого сна, поднялся Белый Тигр... Он лениво выбрался из воды и неторопливо ступил на её поверхность так, словно шёл по гладкому мрамору. Кахолонг и прозрачный хрусталь на его шерсти мягко переливались в прохладном свете пирамиды.
Остановившись напротив них, Райшшан с прищуром посмотрел на троих путников и негромко фыркнул.
— Вода не спрашивает камень, выдержит ли он её течение. Она просто течёт.

После этих слов бассейн вновь пришёл в движение. Вода хлынула в открывшиеся древние каналы, исчезая где-то глубоко под полом пирамиды.
Где-то далеко, под многовековыми толщами песка, послышалось тихое журчание. Впервые за тысячи лет в пустыню пошла вода.

...

Эрл Тайринфер:

Скрежет изменился. Сначала едва уловимо, словно огромный механизм где-то глубоко под ним нехотя передумал продолжать движение. Давление на Райошесс стало меньше. Немного, но для человека, который долгие минуты удерживал многотонную конструкцию, эта разница была ощутима.
Эрл сильнее уперся ногами в камень, не позволяя себе поверить слишком рано. Вода все еще прибывала, но теперь ее уровень поднимался заметно медленнее. Поршень перестал неумолимо ползти вниз. Еще мгновение - и он замер.
Из медных труб донесся сорванный голос Зейна.

Эхо проглотило часть слов, но Эрл услышал достаточно, чтобы коротко выдохнуть. Получилось. Он еще несколько секунд не ослаблял нажима, внимательно следя за механизмом. Лишь убедившись, что поршень больше не движется, медленно отвел Райошесс в сторону.
Платформа осталась неподвижной.
Воин поднял голову к трубам.
- Слышу, - голос прозвучал, как и прежде, спокойно, но теперь в нем прозвучало едва уловимое одобрение. - Хорошая работа, Зейн.
Он провел ладонью по мокрой рукояти меча.
- Ты справился.
Механизм молчал, вода больше не пыталась столкнуть его в бездну. В наступившей тишине раздался мелодичный звон, хрустальные стены пошли тонкими трещинами, похожими на морозный узор, и начали медленно растворяться, стекая прозрачными ручьями в огромный бассейн.
Ни комнаты, ни колодца больше не существовало. Они снова стояли рядом.
Вода в центре зала закрутилась широкой воронкой. Из нее, лениво потягиваясь, поднялся огромный белый тигр. Его шерсть казалась сотканной из воды, хрусталя и молочно-белого камня, а каждый шаг по поверхности бассейна расходился кругами, словно вода с радостью несла своего хозяина.
Тигр остановился, переводя спокойный взгляд с одного лица на другое.
Негромко фыркнул.
- Вода не спрашивает камень, выдержит ли он её течение. Она просто течёт.
Он мягко ударил широкой лапой по поверхности бассейна. Вода выплеснулась им под ноги. Вместе с брызгами к ногам Зейна выкатился безупречно чистый бриллиант. Его грани вспыхнули холодным белым светом и тут же погасли, словно внутри камня на мгновение отразилась сама душа Райшшана.
Эрл молча посмотрел сначала на камень, потом на юношу и едва заметно кивнул. На этот раз - без прежнего недоверия.

А по древним каналам с тихим журчанием устремился первый поток, уходя далеко за пределы пирамиды, туда, где под песками Южного материка начинала просыпаться забытая река.

...