Регистрация   Вход
На главную » Собственное творчество »

Шрамы на спор (СЛР, 18+)


Ксанка:


 » Глава 17

За спиной остались дорожные указатели «Королев», «Пушкино», какие-то еще безликие населенные пункты, проехали ряды с мелкими дачными домишками, и вот мы подъехали к высокому металлическому зеленому забору
Макс заглушил мотор, и мы спешились. Меня снова начало мелко, предательски трясти от волнения. Пока мы были только вдвоем, я абсолютно забыла о том, что сейчас встречусь с друзьями его бывшей.
– Все хорошо? – спросил он, глядя на меня сверху вниз, пока вытаскивал ключ из зажигания. Я кивнула и улыбнулась, только, видимо, как-то очень криво, раз Макс тут же загреб меня одной рукой за талию и притянул к себе, целуя в висок. – Помни, что я рядом. Они не кусаются.
– Боюсь, что будут кусаться ваши общие воспоминания, – прошептала я, вжимаясь в его плечо.
Из калитки вышел Леха, широко улыбаясь и сразу сгребая Макса в охапку, хлопая того по спине с такой силой, что я испугалась за целостность его ребер. Макс тут же прикурил, словно не касался этого чертового никотина целую вечность, а не пару часов.
– Молодцы, что все-таки приехали, – проговорил Леха и открыл для нас калитку.
Мы зашли на участок, и я тут же поняла, что моя нервная система снова вышла из-под контроля. Макс зажал сигарету губами, в одной руке он нес свой шлем, а другая – моя личная, персональная доза успокоительного – держала меня за руку, передавая свою стальную уверенность. И если честно, то как он смотрелся с этим шлемом, с сигаретой в зубах, в своей черной кожаной куртке и джинсах – было лучше любого горячего шоколада. Он был воплощением мужской красоты. Брутальной. Не приторной. Горькой. Все так, как я и люблю.
Было видно, что Макс был здесь своим, почти штатным сотрудником, потому как он свободно перемещался вперед, не акцентируя внимания на обстановке. Я же, как турист в музее, сначала зависла на малюсеньком деревянном домике, который чуть возвышался на участке. А затем на самой территории: маленькие, но аккуратные клумбы, в которые уже высадили рассаду, чуть дальше виднелся огород с теплицей, и сразу за ней – строение бани. Немного косоватой, старой, но какой-то невероятно атмосферной. Из трубы уже валил густой, манящий дым. Недалеко стоял тот самый каркасный бассейн, про который говорил Макс, ожидая своего часа.
– Макс, сколько лет, сколько зим! – вдруг вспыхнула какая-то яркая девушка и рванула к моему мужчине, практически прыгая ему на шею.
Макс выпустил мою руку, но меня странным образом успокоило, что он лишь скупо, по-дружески, приобнял ее в ответ, не прижимая к себе.
– Привет, Вер, – ответил он ей и тут же оглянулся на меня, словно проверяя, на месте ли я.
Я шла следом, чувствуя себя экспонатом на выставке. Группа людей не отрывала своих любопытных, изучающих глаз от меня. Пальцы до побеления сжались на лямке рюкзака, в другой руке я судорожно сжимала свой шлем.
– Привет всем, – Макс кивнул присутствующим и протянул в мою сторону свободную руку. Я ее тут же схватила. – Знакомьтесь, это Алекса. Алекса, это Юля, Тимур, Вера и… Тяпка.
Тяпка – это собака неопределенной породы, которая кружилась под ногами Тимура и что-то жалобно выпрашивала. Если учесть, что в руках у Тимура была бутылка пива, то, скорее всего, именно ее и требовала душа Тяпки.
– Привет, – я помахала всем рукой, стараясь, чтобы улыбка не выглядела как оскал гиены. – Приятно познакомиться.
Самыми дружелюбными, конечно же, оказались мужчины. Ну и Тяпка, которая тут же попыталась обнюхать мои колени. Что Юля, что Вера смотрели на меня очень косо, исподлобья, сканируя с ног до головы. Я их и не винила. Скорее всего, я бы так же смотрела на всех новых девок Дронова, если бы он посмел променять мою любимую подругу на них. Женская солидарность – она такая, с зубами.
В какой-то момент мое напряжение стало понемногу отступать. Мне вдруг стало абсолютно все равно, что думают эти девушки, ведь рядом со мной всегда находился Макс. Он был моим личным силовым полем.
Даже когда он с мужчинами отошли к мангалу, чтобы копошиться там с углем и мясом, он все время проверял меня взглядом. Мне же, как почетной гостье, досталась участь помощницы на веранде – подавать салфетки и делать вид, что я не хочу стукнуть Юлю ее же полотенцем.
– А почему стол не поставили во дворе? – поинтересовалась я, пытаясь отвлечься от повисшего напряжения и сосредоточенно нарезая помидоры на четвертинки. – Было бы здорово посидеть на природе, подышать.
– До стола обычно доходят уже после бани, – ответила Вера, улыбнувшись дежурной, вежливой улыбкой, но при этом внимательно всматриваясь в меня. Словно сканировала на предмет скрытых дефектов. – А сейчас погода не позволяет. После парной все будем распаренные, красные, как раки. Замерзнем. А так летом мы всегда там и торчим. Да, Юль?
Меня немного удивило, что на такие организационные вопросы отвечала Вера. Ведь дача, как я поняла из слов Лехи, была именно Юлькиной вотчиной.
– Да, – сухо, почти по слогам кинула Юля, не поднимая глаз от большого плоского блюда, на котором она раскладывала лаваш. Видимо, именно сюда потом «сгрузят» дымящийся шашлык.
– А вы давно вместе с Максом? – спросила Вера, прищурившись.
– Нет, несколько недель, – тихо ответила я, чувствуя, как нож в руке начинает предательски дрожать.
– Несколько недель знакомы, или встречаетесь? – уточнила уже Юля, и лаваш из ее рук выпал на пол, причем так громко, что Тяпка навострила уши. Я прекрасно понимала, куда она клонит. И подставлять Макса каким-нибудь неправильным, обтекаемым ответом как-то не хотелось.
– Несколько недель встречаемся.
– А знакомы давно? – тут же вклинилась Вера, не давая мне передышки. – Прости за допрос, просто Макс не рассказывал ничего о тебе. Вообще. До вчерашнего дня. И то я узнала от Тимура.
– А я от Леши, – ответила Юля, наконец-то оставив лаваш в покое и направив все свое внимание на меня. – Так вы давно знакомы?
– Да, давно, – глухо ответила я, понимая, что сейчас либо совру, либо покраснею, как помидор, который только что кромсала. – А есть что-нибудь попить? Горло пересохло.
– Морс подойдет? Есть еще минералка в холодильнике, – Вера тут же метнулась к холодильнику.
– Морс подойдет, конечно, – я выдавила из себя улыбку ей, а потом снова посмотрела на Юлю. Она не отрывала от меня взгляда, и в нем читалось все: от «кто ты такая» до «я знаю, где ты живешь».
Где там уже Макс? Я готова была прямо сейчас пойти проверять угли, лишь бы не стоять под этим перекрестным огнем. Я крепче сжала нож. Если они не прекратят, этот салат станет кровавым в самом прямом смысле слова.
– А сколько тебе лет? – Юля свела брови на переносице, и ее взгляд стал таким пристальным.
– Девятнадцать, – выпалила я, не задумываясь.
Слово само выскочило изо рта, и я мысленно дала себе подзатыльник. Почему-то именно эта цифра показалась мне спасательным кругом. Я не могла объяснить причину этой мелкой, но стратегически важной лжи. Возможно, не хотела, чтобы на Макса смотрели косо и, хоть и молча, но обвиняли его в растлении малолеток. Либо мне просто отчаянно хотелось казаться чуть старше своих семнадцати рядом со взрослыми, состоявшимися девушками. Одна из которых была уже замужем, а вторая стояла на пороге ЗАГСа, примеряя фату.
Вера подала мне бокал с морсом. И по-прежнему внимательно, с каким-то гастрономическим интересом вглядывалась в мое лицо.
– Очень молодо выглядишь просто, – наконец вынесла вердикт Юля, откидывая прядь волос.
– Вы тоже, – сказала я, улыбнувшись обеим так лучезарно, что, кажется, услышала, как заскрипели мои лицевые мышцы. И, чтобы занять рот чем-то полезным, бросила в него кусочек помидорки.
– Мы раньше нигде не встречались? – вдруг спросила Вера, хмуря брови.
– Нет, – несмело ответила я. А в голове в это время на бешеной скорости прокручивала слайд-шоу: школа, художка, бассейн, поликлиника... – Я бы запомнила. У меня на лица память хорошая.
– Вот и я смотрю, смотрю... – задумчиво протянула Вера. – Лицо знакомое, но не пойму, где я тебя видела.
– Такое бывает, – я пожала плечами.
– Кто первый в баню? – громко, как выстрел, спросил Леха, появляясь на пороге веранды. Вслед за ним зашли Макс и Тимур. Все парни держали по бутылке пива, кроме Макса. Он выглядел как агент под прикрытием на детском утреннике.
– Макс, а ты чего без пива? – спросила Вера, доставая из холодильника очередную бутылку и намереваясь ее открыть.
– Сухой закон, – ответил он, даже не посмотрев на Веру. Он не отрывал взгляда от меня, сканируя с ног до головы, словно убеждаясь, что я не сбежала, не расплавилась и все еще жива.
– Его отменили в девяностом, – усмехнулся Леха и бросил другу уже открытую жестяную банку. Макс ее поймал на автомате, но тут же отставил в сторону на стол.
– Я на мотоцикле, – коротко бросил он.
– А вы не останетесь, что ли, на ночь? – удивленно спросила Вера.
– Нет, Вер, завтра на работу, – отрезал Макс.
Макс соврал. И Леха понял это моментально, судя по тому, как он чуть прищурился, глядя на друга. Причина была в том, что в десять часов вечера моя карета превратится в тыкву, и мне надо будет срочно явиться домой. Но озвучивать эту причину Макс не стал.
– Верхняя комната, как всегда, в вашем распоряжении, – звякнула Юля, и от ее голоса у меня горьким комом встал в горле осадок. Я опустила голову, глотая это неприятное, кислое послевкусие после ее слов.
Все почувствовали изменения в воздухе: он стал колючим, тягучим, наэлектризованным. Вызывающим легкое головокружение и желание провалиться сквозь пол.
– Тогда Макс с Алексой первые в баню, – проговорил Леха, разряжая обстановку, как сапер. – Поднимайтесь наверх, расчехляйтесь там.
Макс взял меня за руку, и его ладонь была такой горячей, что я физически почувствовала, как он считывает дрожь моих пальцев. Мы молча прошли мимо двух крошечных, почти кукольных комнат, на кроватях которых сиротливо валялись чьи-то сумки, и начали подниматься по тонкой деревянной лестнице наверх.
Моя рука тряслась так, будто я пыталась отбить чечетку. Макс это чувствовал. Его большой палец начал медленно, успокаивающе поглаживать тыльную сторону моей ладони.
Мансардная комната занимала весь чердак целиком. По обе стороны располагались огромные окна, отчего пространство казалось светлым и гулким, как в соборе. Возможно, простору способствовало и полное отсутствие мебели как таковой. В комнате был только маленький диван, большая кровать у окна и шкаф с распашными дверцами. Ни ковра, ни стола, ни прикроватных тумбочек…
Но не аскетичность интерьера привлекла мое внимание. А эта кровать. На которой, судя по словам Юли, постоянно спали Макс с Олесей. Почему-то от этой мысли мне захотелось спрыгнуть с этой мансарды. Прямо в это огромное окно. А еще лучше – утопиться в каркасном бассейне, который стоял недалеко от бани.
– Все норм? – серьезно спросил Макс и подошел ко мне вплотную. Он обхватил обеими ладонями мое лицо, заставляя смотреть прямо в глаза. Я хотела что-нибудь ответить, съязвить, но не могла. Только судорожно кивнула, чтобы мой дрожащий голос не выдал меня с потрохами. – Не обижайся на Юльку. Она хорошая девчонка, просто…
Я снова кивнула, и обхватила его запястья, чувствуя, как тревога отступает, растворяясь в тепле его кожи.
– Где твой халат обещанный? – тихо спросила я, пытаясь перевести тему. Макс еще несколько секунд всматривался в меня, сканируя на предмет повреждений, а потом кивнул и, поцеловав меня крепко, почти отчаянно в губы, прошел к шкафу. Вытащил оттуда два огромных полотенца и огромный, темно-синий халат, на спине которого красовалась золотистая надпись «Соколовский» с короной сверху. Прям под цвет моему купальнику.
Я даже не стала спрашивать, кто подарил этот халат. Не хотела знать. То, что его точно купил не Макс, не надо было даже спорить. Он бы никогда не взял вещь с такой кричащей надписью.
– Можно я переоденусь? – обратилась я к его спине, пока он из своего рюкзака доставал вещи.
– Переодевайся, – кивнул он на шкаф.
Я посмотрела на шкаф и не понимающе замолчала.
– Ты хочешь, чтобы я в шкафу переодевалась?
Макс молча обошел кровать, подошел к шкафу, распахнул огромную дверцу и вернулся к своему рюкзаку. И только тогда до меня дошло, что эту дверцу можно использовать как полноценную перегородку.
Я зашла за дверцу, чувствуя себя в домике, а потом выглянула из-за нее.
– Только не подсматривай, – предупреждающе попросила я.
Макс в это время тоже решил… «расчехлиться». Он уже снимал лонгслив через голову, оголяя свой торс прямо передо мной.
– Ты тоже, – усмехнулся он, бросая лонгслив на кровать.
Я тут же спряталась за дверцу, и мне стало физически тяжело дышать.
Боже! Я впервые в жизни увижу мужчину почти раздетым. Не на картинке, не в кино, а в метре от себя. Одноклассники на пляже не считаются, отдернула я себя. Их внешний вид меня вообще никак не привлекал.
Господи! А сколько у него там татушек! Голый торс! Кубики! Что делать?!
Чтобы избавиться от этой картинки, которая намертво отпечаталась на внутренней стороне век, я начала резко, лихорадочно скидывать с себя одежду, а после так же судорожно натягивать купальник и халат, который прикрывал мне икры. Очень удобный, теплый и мягкий халат. И пахнущий моим любимым ароматом – Максом.
В будущем, наверное, я стану парфюмером и сотворю свой собственный аромат, который будет иметь именно такой запах – древесина, мускус и тестостерон. И назову его «Макс». Либо «Любимый Макс». Или просто «Сокол». Ладно, над названием подумаю потом, когда перестану задыхаться.
– Я все! – я вышла из-за двери, пальцами до побеления костяшек сжимая пояс халата.
Макс стоял у окна и смотрел на улицу, серьезно хмуря брови. На нем, кроме полотенца, небрежно повязанного на бедрах, абсолютно ничего не было.
И мне стало трудно дышать. Кажется, мой парфюмерный бизнес откладывается.
Он тут же оглянулся на меня. И направился в мою сторону, медленно, неотвратимо, как цунами. Мои глаза метались в панике: его торс, эта чертова черная полоска волос, уходящая под полотенце, грудь, на которой были выбиты какие-то руны или символы, его каре-черные глаза…
Голова шла кругом. Я сглотнула ком, который встал в горле и мешал дышать, но легче не становилось. Воздух стал густым и горячим.
– Успокойся, – он подошел ближе, обхватив меня за плечи. И от этого простого, защищающего касания дрожь пошла еще сильнее, Макс это тут же почувствовал, нахмурившись. – У меня под полотенцем боксеры, не волнуйся так. Я не голый, Саш. Успокойся.
Он снова обхватил мои щеки ладонями, заставляя смотреть прямо в глаза. А я приоткрыла рот и так глупо, по-рыбьи, глотала воздух, который, казалось, стремительно исчезал из комнаты.
Я не знаю, что именно привело меня в это удушающее, предобморочное состояние – вид полуобнаженного мужчины, от которого подкашивались ноги, или понимание, что в этой комнате он постоянно оставался с ней. И вдруг сейчас, когда он смотрел из окна, то вспоминал моменты с Олесей, которые они здесь провели.
– Мы идем? – его голос вернул меня в реальность. – Если хочешь, можем переодеться и черт с этой баней.
– Нет, – я начала активно, слишком активно трясти головой, чувствуя себя истеричкой. – В баню. Все как положено. По протоколу.
– У кого положено? – усмехнулся Макс, большим пальцем пройдясь по моей щеке, стирая несуществующую слезу. – Если тебе так будет спокойнее, то давай полностью оденемся и спустимся вниз. Будем пить чай и смотреть на мангал.
– Нет, пошли, – я заставила себя улыбнуться Максу и нервно облизнула пересохшие губы.
Я спускалась первая. Крепко, до побеления пальцев сжимая полы халата, под которым тесно сдавливал грудь мой старый купальник. Позади шел Макс со своим полотенцем на бедрах. И так было странно, что на него даже никто не пялился, будто вид полуобнаженного греческого бога – это норма дачной жизни. Господи! Вы вообще видели эти татуировки на его теле, которые я сейчас смогу, наконец-то, рассмотреть?!
Но нет, все смотрели именно на меня! Хотя в моем внешнем виде как раз и не было ничего примечательного! Обычная девчонка в халате на два размера больше.
– Мы, к сожалению, не смогли подогреть воду в бассейне, – заявил Леха, когда мы проходили мимо него и Тимура, священнодействующих у мангала с шашлыком.
– А пытались? – усмехнулся Макс, остановившись с ним, решив покурить. Я же пошла дальше по дорожке.
– Да, засунули три кипятильника, еле-еле подвесили их так, чтобы провода не касались воды, и врубили все сразу в одну розетку, – продолжил Тимур, переворачивая мясо.
– Смею предположить, у вас вырубило щиток, – проговорил Макс.
Я открыла дверь в предбанник и обернулась, чтобы посмотреть на Макса. Он стоял, уперев руки в бока, и сексуально, раскатисто смеялся над парнями. Полотенце, казалось, держалось на честном слове.
– Нас девчонки чуть не убили, – сказал Леха, выдыхая сигаретный дым.
Я зашла внутрь и прикрыла за собой тяжелую деревянную дверь. Пользуясь отсутствием Макса, я судорожно скинула халат и ринулась в парилку, чувствуя, как меня обдает адским, обжигающим жаром.
– Боже! – выдала я, абсолютно забыв за эти годы, как на самом деле чувствуется настоящая русская баня. Это был не жар. Это был филиал ада. И я была здесь грешницей.
Внутри она, кстати, была действительно типичной, аутентичной баней. Слева был чан с горячей водой, под которым шкворчали камни и жалобно трещала от невыносимого жара труба. Справа стояли бочки с холодной водой. И прямо передо мной в две ступеньки располагались полки. На нижней уже стояли два тазика, в одном из которых сиротливо, как брошенный букет, лежал распаренный березовый веник.
Я сразу заняла верхнюю полку, растянулась на горячих досках, наслаждаясь моментом и чувствуя, как жар начинает вытягивать из мышц усталость. И ждала Макса. Который очень скоро открыл тяжелую дверь в баню.
Слава Богу, он сдержал слово и был в боксерах. Он встал на пороге, заслонив собой свет, и осмотрел меня с ног до головы. Только как-то очень уж неспешно и похотливо рассмотрел. Словно мы с ним собирались не париться и хлестать друг друга вениками, а… ну, заниматься чем-то гораздо более интересным, но тоже требующим выносливости.
– Зачетный купальник, – он кивнул в сторону моей попки, обтянутой тканью, и перевел взгляд на нижнюю полку. – Так понимаю, за мной остается нижняя полка?
– Я люблю поваляться на верхней, – тихо пролепетала я. Язык уже не слушался. Он, как и все тело, начал плавиться, превращаясь в желе.
Я подложила руки под подбородок и стала гипнотизировать Макса. Вокруг нас плотной, влажной стеной стоял жар – тяжелый, пахнущий раскаленным кедром и чем-то первобытным, диким. Слышалось только наше дыхание – мое частое, срывающееся, и его – глубокое, размеренное, да монотонный, убаюкивающий гул печи в углу.
Макс с пугающим, медитативным спокойствием взял потемневший от времени деревянный ковш. Без резких движений, словно совершая древний, забытый шаманский ритуал, он зачерпнул воду из оцинкованного бака и прыснул чуть-чуть на раскаленные камни.
Те мгновенно отозвались возмущенным, змеиным шипением и писком, словно он плеснул кипятком на гнездо рассерженных гадюк. Вверх взметнулось густое, белое облако пара, мгновенно обжигая легкие и оседая на коже мелкими, горячими каплями.
– Ты меня попаришь потом? – спросила я, нарушая эту банную идиллию. Голос предательски дрогнул.
– Конечно. Любишь париться? – в низком, севшем от жара голосе Макса слышалось искреннее удивление. Я лишь молча кивнула, взглядом буквально прилипнув к его телу, боясь моргнуть, чтобы не спугнуть это видение.
Макс не был тем самым качком с анатомического атласа, какими обычно бывают герои моих любимых любовных романов. Его тело напоминало тело марафонца – ничего лишнего, все четко вычерчено: трапеции, наружные косые, большие грудные… Но, будем честны, мое девичье внимание привлекла именно прямая мышца живота, которая так соблазнительно, издевательски пряталась под широкой резинкой боксеров и переходила уже в очень, очень заметный бугорок под тканью.
Я прикрыла глаза, чувствуя, как к щекам приливает жар, а внизу живота туго скручивается узел желания, и сглотнула. Макс, словно вдоволь, с хозяйским видом позволив мне попялиться на этот архитектурный шедевр, устроился на нижней полке. Так же, как и я – животом вниз, расслабленно, но голову развернул в мою сторону. Я открыла глаза и тут же, как в ловушку, попала в его темный, обжигающий взгляд.
И затем, не удержавшись, снова вернулась к изучению его тела. На спине отчетливо, как на рельефной карте, выделялись все группы мышц. Они не бугрились безобразными шарами, как у боксеров или рестлеров. Они просто плавно, эстетично, почти неприлично красиво прорисовывались под кожей. Я обычно достигала таких результатов только перед соревнованиями, когда сидела на белковой диете, или перед фотосессиями, которые нам устраивали для пополнения портфолио, выжимая из нас последние соки.
Но я сильно сомневалась, что Макс сидел на такой диете. Скорее всего, это конституция. Гены! Причем прекрасные, идеальные гены, которые я бы с огромным удовольствием позаимствовала бы для наших общих детей.
Я пыталась силой воли сбить это наваждение. Нашла, о чем думать при виде парня! Гены, дети, декрет... Лучше рассмотри татуировки, о которых так долго, так мучительно мечтала.
Самая большая, сложная композиция начиналась на его шее – звезда, больше похожая на стрелки старинного компаса, с яркими, четкими отблесками от лучей, и от нижнего луча шли тонкие, едва заметные штрихи вниз. Они плавно перетекали в эскиз солнца с такими же яростными лучами, часть которого была скрыта за вершиной горы, прорисованной между его лопатками. И от этой горы уже вниз, вдоль его позвоночника, вилась извилистая, узкая тропинка. Она опускалась все ниже и закончилась на уровне поясницы. Именно там был прорисован крошечный, но очень четкий силуэт человека. На лопатках же темнели силуэты крыльев.
– Что означает твоя татуировка? – спросила я, затаив дыхание. Мне казалось, что от моего шепота сейчас испарится вся влага в парилке.
– Это ошибка юности, – просто, слишком просто ответил он, не открывая глаз. – В ней нет смысла.
– Я не верю, что у Макса Соколовского татуировка не имеет смысла.
– Уж поверь, – он чуть повернул голову, и теперь его взгляд был открытым, темным, но расслабленным.
– Тогда я могу и без твое подсказки догадаться сама, – я хитро прищурилась, чувствуя себя детективом.
– Ну, давай, Шерлок, – усмехнулся он.
Я опустила руку и кончиком указательного пальца начала медленно, почти невесомо выводить весь маршрут этого человека, который пока еще стоял в самом начале своего пути на его пояснице.
– Это ты, – прошептала я, остановив пальчик на крошечном человеческом силуэте. – Либо такие, как ты. Перед тобой долгий, извилистый путь, – мой палец пополз вверх по тропинке вдоль его позвоночника, и кожа под ним тут же покрылась мурашками, – пройдя который ты достигнешь вершины, – я обвела гору, – и сможешь наконец-то расправить крылья.
Здесь я уже смелее прорисовывала своими пальчиками те самые крылья на его лопатках, чувствуя, как он вздрагивает от каждого касания. Потом обвела палящее солнце и устремилась к шее, к звезде.
– Так? – спросила я, чувствуя, как от этого слова пересыхает в горле.
Он молчал. Тишина в парилке была такой густой, что, казалось, ее можно резать ножом, и пахла она раскаленным камнем, его потом и моим страхом.
На трицепсе правой руки, вдоль напряженной мышцы, была набита какая-то цитата витиеватым, почти каллиграфическим почерком, который я никак не могла разобрать в этом полумраке. Но надо было продолжать исследовать этот ходячий музей тату-искусства, пока мне предоставили эксклюзивный доступ.
– Можешь перевернуться? – тихо, почти одними губами попросила я.
Макс лег на спину, подпер голову рукой, и в этом жесте было столько ленивой, хищной грации, что у меня свело пальцы.
В верхней части его большой грудной мышцы были высечены крупным, рубленым шрифтом слова на латыни: ESSE QUAM VIDERI («Быть, а не казаться»). Ирония была в том, что Макс сейчас именно казался расслабленным, спокойным, но я чувствовала, как под кожей перекатываются стальные тросы мышц.
Я прошлась рукой чуть левее, туда, где плечо опоясывала татуировка в виде эскиза феникса. Очень красивое и художественное решение – он яростно размахнул крылья, а длинный, детализированный хвост уходил почти к локтю. Феникс был раскрашен серым цветом, но не просто залит тушью, а словно выполнен акварелью – с подтеками и переходами. Вдоль хвоста красовались мелкие буквы, которые было абсолютно невозможно прочитать. Особенно сейчас, под капельками его пота и в таком тусклом свете. Ничего, потом. Потом я обязательно все рассмотрю и прочитаю в тихой и уютной обстановке.
Взгляд скользнул выше, к ключице. Там была выбита порванная, агрессивная колючая проволока, и эти рваные, острые участки металла плавно, почти незаметно трансформировались в летящих птиц. Последние из них, более крупные, мощные, с детально прорисованными перьями, растворялись в зоне шеи, уходя под кожу, словно пытаясь вырваться наружу. Я прикоснулась к ней пальцем и провела по ней, чувствуя, как кожа под подушечкой немного ребристая, неровная, изломанная. Шрам…
– Пытался таким образом заштриховать шрам, – объяснил Макс, и его голос был хриплым.
– Ты тоже ломал ключицу?
– Я с тринадцати лет на мотоцикле. Конечно, – усмехнулся он, но эта усмешка была мертвой, она даже не коснулась его глаз, застыв на губах холодной маской. – И это была как раз моя первая татуировка. Жалкая попытка перекрыть уродство.
– Шрамы придают мужчине мужественности, – тихо прошептала я, и горло сдавило спазмом, слова раздирали его изнутри, словно битое стекло. – И... страсти. Девчонки любят истории о героях, которые выжили.
– В шестнадцать лет мало об этом думаешь, – он перевел тяжелый, немигающий взгляд на раскаленные камни в печи, словно искал там ответы на вопросы, которые я еще не задала. – В этом возрасте считаешь, что единственная по-настоящему нужная вещь в твоей жизни – это тату.
– Ты, наверное, как это принято, участвовал в мотогонках, где крутые парни меряются своими мотоциклами. Делают ставки на заезд, выигрывают, пьют пиво прямо из шлема, пока девицы в коже падают в обморок от восторга... – предположила я.
– Нет, – он снова усмехнулся, на этот раз горько. – Мой первый мотоцикл был какой-то вообще старенький, гнилой японец, который я на свалке подобрал. Мы с Лехой тогда год, наверное, над ним корпели, чинили этот металлолом голыми руками и синей изолентой. Ездить на нем, конечно, можно было, если очень повезет и он не развалится на ходу, а вот в гонках участвовать – нет, он бы на первом же круге развалился на запчасти. Потом просто ездил на мотоциклах друзей, знакомых. Или тех, что приходилось ремонтировать в сервисе за еду и сигареты. Нынешний Кавасаки – первый мой, полноценный, честно купленный на свои деньги мотоцикл. Но и с ним особо не погоняешь. Это городской среднекубатурный нейкед. Моей целью было быстро передвигаться по Москве, избегать пробок и иметь возможность парковаться в любом месте, где влезет. Практичность, Саш.
– Только зимой от этой практичности – ноль, – проговорила я.
– Не все сразу, – отрезал он, закрывая тему.
– А это что? – я осмелилась. Пальцем коснулась каких-то странных, угловатых символов на его груди, прямо в области сердца. Под символами был напечатан текст в несколько строк. С такого расстояния – нечитаемый
– Двоичный код.
– Который на информатике проходим что ли?
– Да, – ответил Макс.
Я внимательно рассматривала эту систему нулей и единиц, которая была выбита у Макса прямо на сердце. И холодная, липкая догадка начала заползать под кожу. Я понимала, что это не просто двоичный код. Для него это было больше чем просто цифры. И точки между некоторыми блоками... эти чертовы точки... они навели меня на очень неприятную, ледяную мысль.
– Это дата рождения? – тихо, почти беззвучно спросила я.
Макс прищурился, словно заново, как под микроскопом, изучал мое лицо.
– Да, я не совсем глупая, Макс. Это реально дата рождения? Признаюсь честно, я не сильна в кодировке чисел, но вижу, что это дата. Чья, Макс? – я задержала дыхание. – Сомневаюсь, что твоя.
Макс молчал. В парилке стало нечем дышать. Воздух обжигал легкие.
– Олесина? – выдохнула я, боясь услышать ответ, боясь, что сейчас этот горячий, спертый воздух просто разорвет меня изнутри, как вакуум.
Боже. Пока я как дура выбивала на своей коже татуировку, которая была посвящена ему, его собственное тело уже было заклеймено другой. От этих мыслей хотелось выть, лезть на стену и содрать эту чертову кожу с груди, чтобы не видеть этого клейма. Это было… больно.
– Не выдумывай глупости, – его голос прозвучал жестко. – Все, хватит.
Макс резко поднялся с полки, и капли пота сорвались с его подбородка, падая на раскаленные доски с глухим звуком. О схватил веник из тазика – тот пах горькой полынью и березой – и развернулся ко мне. Я несколько долгих, мучительных секунд смотрела на него, и когда увидела в глазах решимость поставить точку на сегодняшних допросах, я прикрыла глаза, позволяя ему вдоволь меня побить мокрым веником.
Создавалось впечатление, что Макс с каким-то мазохистским, первобытным удовольствием прошибал меня ветками, словно желая выбить из меня весь дух! Либо спустить свой пар, накопившийся от моих вопросов. В какой-то момент, когда звонкие, влажные шлепки заполнили все пространство, я полностью отдалась этой сладкой пытке и даже не заметила, как Макс перестал хлестать. Он стал просто водить веником по моим ногам, ягодицам, спине. Вверх – вниз. И так несколько минут, ритмично, убаюкивающе, пока ток не прошиб мое тело от поясницы до кончиков пальцев, концентрируясь внизу живота.
Веник с громким плеском улетел обратно в тазик. Его гибкие, пахнущие дегтем ветви заменили пальцы Сокола. Теперь именно они порхали над моей кожей, словно перья. Каждое его касание – как мощнейший ураган, каждая дорожка по коже – как снос крыши у здания психушки.
Я словно летела в пропасть. Я не понимала, где я нахожусь – в бане, в космосе или в его постели. Понимала только одно: внутри меня разгорается огонь, который невозможно будет потушить. Пальцы Макса скользили вдоль моих икр, добрались до внутренней части бедра, на мгновение там застыли, обжигая кожу, а потом продолжили выше, прорисовали дерзкую, собственническую окружность под ягодицами.
– У тебя шикарная фигура, – тихо прохрипел Макс. Его пальцы продолжали удерживать касания на уровне моих ягодиц, словно он боялся, что я исчезну.
– Спасибо, – выдохнула я, и это слово застряло в горле. Я понятия не имела, что отвечать на такой комплимент, когда на тебе из одежды только его взгляд. Неловкость, о существовании которой я до встречи с Максом даже не подозревала, снова накрыла меня с головой, делая кожу пунцовой.
– Думаю, нам пора мыться и валить отсюда, – твердо, почти приказным тоном проговорил он, наконец убирая руки. – Пока мозги окончательно не расплавились и не стекли в тапочки.
– Вообще-то, это была твоя идея – пойти вместе в баню! – возмутилась я, пытаясь за возмущением скрыть дрожь в коленях.
Это, наверное, было самое быстрое мытье в истории человечества. Наш рекорд по скоростному намыливанию однозначно занесли бы в Книгу Гиннесса, если бы кто-то мог разлепить глаза от пара. Но в бане вдвоем оставаться было просто невыносимо. Мало того, что все наши рецепторы были настроены на восприятие друг друга, и мы вздрагивали от каждого случайного касания пальцев, так еще и густой, влажный пар в бане туманил разум, превращая нас в двух оголенных, дрожащих комков нервов.
Не знаю, что мы там в итоге намыли. Создавалось впечатление, что единственное, что мы получили от этой бани – это предынфарктное состояние и легкое, но стойкое расстройство психики.
Макс уже в предбаннике натянул на меня махровый халат, завязал пояс, как маленькому, беспомощному ребенку, коротко, почти целомудренно поцеловал в лоб и открыл для меня дверь на улицу.
– А ты? – удивилась я, когда он мягко направил меня в сторону дачного домика, оставаясь в полумраке предбанника.
– Я чуть позже подойду, – его голос снова стал хриплым.
У крыльца все еще стояли Леша и Тимур, наслаждаясь весенним вечерним солнцем, и, увидев меня, синхронно, как по команде, улыбнулись.
– Как банька? – спросил Леха, хитро прищурившись.
– Огонь, – честно ответила я и показала два пальца, поднятых вверх. И когда я уже почти дошла до парней, за спиной, со стороны бассейна, послышался оглушительный, громкий всплеск воды.
Я резко развернулась.
Макс, видимо, со всего размаху прыгнул «бомбочкой» в бассейн и ушел под воду с головой, подняв фонтан брызг.
– О Боже! – вскрикнула я, не скрывая тревоги. – Она же ледяная!
Макс как раз вынырнул из воды, отфыркиваясь, и мотнул головой, стряхивая с волос ледяные капли.
– Не переживай, – флегматично ответил Тимур, прикладываясь к бутылке пива. – Он на Крещение всегда ныряет в прорубь. Закаленный. У него вместо крови антифриз.
– Эй, Макс! – крикнул ему Леха, смеясь. – Я в доме отопление не включал! Экономлю газ. Как сейчас греться будешь?
А я, чувствуя, как горят уши, поторопилась в дом, отлично понимая истинную причину этого арктического заплыва. Макс решил остудиться. Буквально. Перед возвращением домой. Потому что я отчетливо, до боли в глазах видела его возбуждение, пока он стоял в парилке. Хоть и старалась не смотреть вниз, делая вид, что изучаю архитектуру бани.
– С легким паром, – пожелала мне Вера, как только я, красная как рак и пахнущая березовым листом, оказалась внутри.
– Спасибо, – я выдавила из себя улыбку, чувствуя, как остатки жара еще тлеют на щеках.
– Морс? – поинтересовалась она, уже наливая мне рубиновый напиток в граненый стакан. Я благодарно кивнула.
Юля в это время сидела на диване, закинув ногу на ногу, и что-то яростно печатала в телефоне, демонстративно не обращая на меня внимания. Расставание Олеси и Макса до сих пор, видимо, отзывалось в этой компании тяжелым эхом, и я была тем самым незваным звуком, который его породил. Вера заметила мой затравленный взгляд и махнула рукой, мол, «не бери в голову». Я улыбнулась и кивнула, чувствуя себя экспонатом в музее разбитых сердец.
– Ты учишься, Алекса? – спросила меня Вера, явно пытаясь разрядить обстановку и спасти меня от молчаливого суда.
– Д-да, – я даже начала заикаться, потому как вовремя вспомнила, что я представилась девятнадцатилетней девушкой.
– На каком курсе?
– На втором, – соврала я, проклиная себя за ту ложь, в которую сама себя втянула. Теперь придется врать до конца жизни.
Вера отставила кувшин и стала пристально смотреть на меня, словно рентген. Казалось, она сейчас увидит меня насквозь, со всем моим враньем и возрастом.
– Что такое? – спросила я, переживая, что вдруг как-то выдала свой возраст.
– Прости, хоть убей, но мне твое лицо кажется знакомым, – сказала она, прищурившись. – Может, мы в одной школе учились? Или в лагере были?
– Может быть, – тихо, почти беззвучно ответила я. – Ты какую школу, Вер, закончила?
– Тринадцатую, в Королево, – ответила Вера, ожидая ответа от меня.
Я покачала головой, чувствуя, как сердце уходит в пятки.
– Н-нет, – снова начала заикаться я. – Я в ней не училась.
Мы с Верой еще немного поговорили о безопасных пустяках: о погоде, о том, как долго мы с Максом добирались до бани Лехи, о том, что в бане время будто течет иначе. Я старалась не смотреть на Юлю, но чувствовала ее взгляд, как холодный сквозняк из приоткрытой форточки.
И в какой-то момент она вдруг спокойно, почти буднично, сказала:
– У меня летом свадьба с Лешей. Я так понимаю, ты автоматически теперь тоже приглашена.
– Я слышала про вашу свадьбу. Поздравляю, кстати, – ответила я, пытаясь сохранить остатки самообладания. – Но… не переживай. Без приглашения не посещаю такие личные мероприятия.
– Ты девушка Макса, – подключилась Вера, улыбаясь. – Ты автоматически становишься «+1». Это закон жанра.
– Просто Макс с Олесей – наши свидетели, – холодно проговорила Юля. Казалось, она весь день ждала этого момента. – Не хотелось бы неловкостей на свадьбе.
Ее слова упали, как камни в тихий пруд, и по всему моему хрупкому спокойствию побежали круги. Я даже не сразу поняла, что она сказала, а когда смысл дошел до мозга – внутри все сжалось, треснуло, задрожало. Но я заставила себя не вздрогнуть, не отвести глаза, не показать, как сильно это меня ударило.
– О, – только и смогла сказать я, и мой голос прозвучал на полтона выше, чем нужно, выдавая меня с головой. – Здорово же.
– Да, – спокойно, с чувством выполненного долга подтвердила она. – Лучший друг Леши и моя лучшая подруга.
Вера бросила на нее короткий, почти незаметный взгляд – такой, каким смотрят на того, кто перегнул палку, но вмешиваться не стала.
В это время на веранду вернулись мужчины. Макс зашел первым, как полноправный хозяин положения. На его бедрах красовалось все то же полотенце, а плечи прикрывало второе – видимо, чтобы окончательно не превратиться в ледышку. Мне хотелось подорваться со своего места и обнять его, прижаться, чтобы лично согреть после холодного бассейна, но мысли о том, что он с Олесей будут свидетелями на свадьбе своих друзей, резко нажали на тормоз.
Максим сел рядом со мной. Я чуть двинулась в сторону, чтобы не сидеть к нему вплотную. Не буду еще сильнее злить Юлю, а то она, не дай бог, решит, что я недостаточно страдаю, и расскажет что-нибудь лишнее, чтобы насолить мне. Например, про старые, добрые традиции секса дружка и подружки молодоженов прямо на свадебном торте.
Я прикрыла глаза, пытаясь отогнать эти дурные, злые мысли, которые роились в голове, как осы.
Макс вытянул руку вдоль спинки моего стула и большим пальцем коснулся моей спины. Даже сквозь плотный мохер халата я чувствовала, как он ласково, успокаивающе водит круги по моей коже. И это, надо заметить, работало лучше валерьянки.
Весь вечер Макс с друзьями травили байки, рассказывая смешные моменты из своего детства и юношества. Про службу в армии, про то, как Леха пытался жарить шашлык на камине. А я слушала, затаив дыхание. Ведь каждая такая история давала мне возможность узнать Макса с новой, человеческой стороны. И мне казалось, что благодаря этим рассказам я влюблялась в него все больше и больше. Клинически! Хронически! С осложнениями!
– Алекса, – обратилась ко мне Вера, отвлекая от созерцания профиля Макса. – А как твое полное имя? Александрина?
– Да, – кивнула я, чувствуя, как сердце пропускает удар.
– Александрина, – повторила она, внимательно, почти подозрительно вглядываясь в меня. По коже пошли мурашки. А затем она уже обратилась к Юльке, переводя взгляд: – Юль, а где те журналы, которые мы листали с тобой, выбирая кольца и фасон платья?
– Все там же, – она кивнула на один из шкафов на веранде с выдвижными ящиками. – По-моему, верхний ящик.
Вера встала и прошла к нему, открыла, и сразу же выудила целую стопку глянцевых талмудов. На веранде становилось очень душно.
– О-о, – протянул Леха и заржал. – Помню, помню эти дикие вечера. Как мы спорили, будут ли на торте лебеди или кольца всевластия.
Юля в ответ метнула в него такой острый взгляд, который, кажется, пробил Леху насквозь. Или придушил невидимой удавкой. Он наигранно схватился за сердце, выпучив глаза, и подмигнул ей.
Вся эта стопка с грохотом приземлилась на наш стол прямо перед Верой. Она, не садясь, начала их перебирать с видом следователя на месте преступления.
– Что ты делаешь, зай? – поинтересовался Тимур, почуяв неладное.
– Лучше не спрашивай, Тимур, – усмехнулся Леха, качая головой. – Последний раз, когда я об этом спросил Юльку, мы неделю потом по раз сто пересматривали все эти страницы. Я чуть не поседел.
– Еще одно такое слово, и ты свадьбу будешь играть без невесты, в компании Тимура и мангала, – строго произнесла Юлька, но Леха и Тимур заржали в голос. Макс тихонько, по-кошачьи хмыкнул в своем стиле, и я почувствовала, как его палец на моей спине замер на секунду, прежде чем продолжить свои успокаивающие круги.
– Вот! – громко озвучила Вера, с победным видом ладонью хлопнув по одному из журналов, словно судья, выносящая приговор. – Я же говорю, что мне знакомо твое лицо! Я уже параноиком себя считать начала. Это же ты?!
Я посмотрела. Как сквозь ее пальцы на глянцевой обложке «VOGUE» красуется моя голова.
О боже!
Тимур поднялся с места, вглядываясь в лицо на обложке так, словно пытался найти там водяные знаки. Леха последовал за ним. Их взгляд метался между изображением и мной. И в какой-то момент оба синхронно, как по команде, присвистнули.
– Александрина Ярцева, – зачитал с обложки Тимур. – Сияние нового поколения. Новая муза ювелирного дома «Diamond paradise».
Все присутствующие посмотрели на меня удивленным, почти ошарашенным взглядом. Потом на обложку. И только Вера, словно удачливый детектив, раскрывший важное уголовное дело, стояла и кивала головой с видом «А я говорила!».

– Ярцева, – проговорила она, ткнув в меня пальцем. – Это ты, да?
– Да, было дело, – я попыталась улыбнуться, но, скорее всего, вышло криво.
Макс положил свою теплую, тяжелую ладонь на мою спину, видимо, ощущая мою дрожь, которая грозила перейти в землетрясение. Боже, а если они сейчас догадаются, что мне еще нет восемнадцати?
– Макс, а ты знал? – спросил Тимур, сунув ему под нос журнал с моим лицом на обложке, словно вещественное доказательство.
Я даже вспомнила эту фотосессию, одну из первых. Нам необходимо было сделать фото для журнала и билбордов, чтобы презентовать новое лицо ювелирного дома. Я тогда чуть не умерла от холода в этом тонком платье.
– Знал, – спокойно, слишком спокойно ответил Макс, и его ладонь на моей спине чуть сжалась.
– А почему молчал, что знаешь эту девушку, когда мы тогда после бани все сидели и рассматривали этот журнал, да еще кольца подбирали? – подключился Леха, почесывая затылок. – Я даже не признал тебя неделю назад.
– Потому что вы, мужчины, невнимательные, как тапочки, – констатировала Вера, которая начала снова перебирать журналы с азартом шопоголика и выудила еще один, который издавали сами «Diamond paradise». Судя по обложке, большую часть украшений того сезона презентовала именно я.
И именно мою фотку раскрыла Вера на одной из страниц. На мне было что-то белое, воздушное, фото сделано анфас и до груди. Свадебная коллекция ювелирных украшений, соответственно, нас наряжали якобы в свадебные платья. Главным атрибутом на таких фотографиях были, собственно, украшения. И на этом фото я рекламировала набор: серьги, ожерелье и обручальное кольцо в комплекте с мужским кольцом
– Помнишь, Юль, хотели такие кольца купить? – спросила Вера у подруги, но та сидела мрачная, как грозовая туча, и абсолютно не поддерживала эмоции.
– Не помню, – коротко бросила Юля, почему-то не отрывая тяжелого, испепеляющего взгляда от Макса.
– Обалдеть! Ты – Александрина Ярцева! – с восторгом высказала Вера и усмехнулась. – А я думаю, чего ты такая... модельная.
– Это было давно, – тихо проговорила я, чувствуя, как щеки снова начинают гореть. – В прошлой жизни.
– А сейчас что же? – спросила Вера, не скрывая любопытства.
– Я не стала продлевать контракт. Не зашла мне эта работа, – пожала я плечами, стараясь выглядеть максимально равнодушной, хотя внутри все еще визжало от восторга, что Макс это видит.
– Не зашла? – удивился Тимур. – Представляю, какие там бабки платили за одну позу. Можно было не работать до пенсии.
– Она Ярцева. Думаешь, она пошла на это ради денег? – жестко, как прокурор, осадила Юля парней, но те, кажется, ее даже не слушали, увлеченные глянцем. Только Макс продолжил свои успокаивающие, гипнотические движения на моей спине, которые действовали лучше транквилизаторов.
А Тимур и Леха листали журналы, рассматривая украшения на мне. Ну, либо меня. Я даже не была против, так как фотограф меня снимал тогда просто от Бога, фото вышли шикарными. У меня в комнате до сих пор висит плакат с одной из таких фотосессий. Только черно-белый. Специально для меня тогда он сделал.
Максим молчал. Я посмотрела на него, и увидела, что он как-то странно, неестественно напрягся из-за этих журналов. Словно они напомнили ему, что я не просто девчонка с его двора, а Ярцева – дочь его начальника. Именно такую дистанцию длиною в этот контракт между моим отцом и Максом я сейчас физически ощущала между нами.
Но второй, куда более сладкой мыслью было то, что Макс рассматривал эти журналы. Он видел мои фото. Хоть и совершенно случайно, как говорится, попал под раздачу, но видел. Пока девушки подбирали украшения невесте, он смотрел на ту, которая мечтала стать его женщиной уже тогда.
Я чуть не улыбнулась, когда это понимание прошибло сознание, как разряд дефибриллятора. Сколько они возились с этими журналами? Час? Два? Весь вечер? И весь вечер журнал с моим лицом, с моей грудью в этом белом платье, лежал прямо перед Максом?
Боже! Пришлось прикусить губу до крови, чтобы не выдать своего донельзя довольного, торжествующего лица от этой мысли.
– Так и что? Выбрали что-нибудь для свадьбы в итоге? – поинтересовалась я, возвращая внимание к девушкам, чтобы хоть как-то отвлечь их от своей персоны.
– Нет, – холодно ответила Юлька. – В бюджет не укладывались.
Она произнесла это таким тоном, будто предъявляла мне финансовые претензии, только за что, я не понимала. Может, за то, что я задала глупый вопрос? Или за то, что я вообще существую? От ее тона стало еще холоднее и крайне некомфортно.
– До сих пор не могу поверить, что ты и есть Александрина Ярцева, – продолжала Вера, не замечая напряжения. – Естественно, мы с тобой не учились в одной школе. Ты, по-любому, заканчивала частную. Или того лучше, где-нибудь заграницей, в закрытом пансионе для леди.
– Нет, нашу, – покачала я головой.
Мужчины все еще рассматривали журналы. Что меня, честно говоря, дико рассмешило. Вот как надо привлекать их внимание к выбору украшений для свадьбы – познакомить их с моделью, которая и рекламирует эти самые украшения. Ювелирный маркетинг восьмидесятого уровня.
– А как вы с Максом вообще сошлись? Где познакомились? – спросила Вера, удивленным тоном, словно только сейчас сообразив, что наши с ним пути, учитывая вскрывшиеся обстоятельства, никак не могли переплестись в одной точке.
– На работе, – спокойно, как робот, ответил Макс. – Я…
– Оставьте уже в покое этих двоих, – вмешался Леха, перебив Макса и спасая нас от допроса третьей степени. Он сгреб все журналы в одну кучу, под громкие возражения Тимура и Веры, которые хотели «посмотреть колечки», и с грохотом бросил их обратно в ящик. – Потом посмотрите, не на выставку пришли. Давайте просто пообщаемся о чем-то более существенном.
Боже! Как же я была благодарна Леше за это! Я абсолютно не была готова отвечать на такие вопросы. И не хотела! Мой мозг и так работал на пределе, пытаясь не ляпнуть, что я учусь в одиннадцатом классе.
А дальше мы обсуждали планы каждого на это лето. Почти каждого, так как я решила ретироваться наверх, чтобы начать подготовку к возвращению домой. За окном окончательно стемнело, а это означало, что мне пора домой.
– А можно воспользоваться феном. Я не подумала взять свой, – обратилась я к девушкам.
– Наверху есть фен. Пользуйся, – быстро, слишком быстро выдала Юля, даже не подняв глаз от телефона.
Мое сердце на секунду остановилось, а потом забилось где-то в горле, пытаясь совершить побег через рот. Я отлично прочитала между строк: «Это фен Олеси. Надеюсь, он тебя ударит током».
– Спасибо, – тихо сказала я, хотя внутри все сжалось в тугой, холодный комок.
Я просто встала и поднялась наверх, стараясь не выглядеть так, будто спасаюсь бегством от пожара. Но когда я вошла в ту комнату и снова увидела огромную кровать, на которой спали Макс с Олесей, мои нервы дали окончательный сбой.
Я села на край дивана, закрыла лицо руками и глубоко, судорожно вдохнула, пытаясь собрать себя по кусочкам, как разбитую вазу. В голове крутились слова Юли, бьющие молотом по самому больному: «Свадьба. Максим. Свидетель. Олеся. Танец свидетелей. Конкурс с апельсином». И каждый слог отдавался в висках похоронным звоном.
Но надо было возвращаться домой. А значит – собирать все свои силы воедино и каким-то образом высушить волосы.
Я порылась в рюкзаке, нашла свою расческу и стала расчесывать волосы медленно. Очень медленно, пытаясь таким образом их подсушить. К фену я даже не собиралась прикасаться. Он казался мне радиоактивным. Подошла к зеркалу и смотрела на свое бледное, испуганное отражение, пока приводила волосы в порядок.
Быстро переоделась, боясь, что вдруг Максим поднимется наверх, и мне снова придется это проворачивать в его присутствии, рискуя сойти с ума. Я уже застегивала ремень на своих широких джинсах, когда дверь открылась и появился Макс.
– Быстро ты, – сказал он, приблизившись. Он был по-прежнему в одном только набедренном полотенце. Все остальное его великолепное, грешное туловище было полностью открыто моему взору. Но мое пошатанное, предынфарктное равновесие даже не давало мне возможности насладиться этим прекрасным видом. Я видела только пресс, татухи и... Олесю.
– А зачем тянуть? Когда выезжать будем? – попыталась равнодушно спросить я, но предательская дрожь в голосе выдала меня с потрохами.
– Что-то случилось? – он тут же нахмурил брови, и его голос стал жестким, как наждак. – Ты вся какая-то напряженная. Девчонки что-то ляпнули тебе? Не обращай внимание на Юльку, она отойдет.
– Рада за нее. А они могут что-то ляпнуть мне лишнее?
– Нет, – отрезал он.
– Уверен? – уточнила я, на этот раз сама хмуро взирая на него.
Макс тяжело вздохнул, звук был похож на скрежет металла, и сел на диван, скрестив руки на груди. Ноги широко расставил, словно готовился к важной политической конференции или к бою без правил.
– Давай не будем сейчас играть в эти идиотские игры «угадай, на что я обиделась». Что случилось? – спросил он прямо.
– Ничего, Макс, – я отвернулась, не в силах выдержать его взгляд, и снова стала механически проводить расческой по волосам.
– Саш, мы вроде взрослые с тобой люди. По крайней мере, позиционируем себя так, – упрямо и твердо заявил он, и в его тоне послышался холод. – Может, не будем дуться из-за чего-то, чего я не догоню сам? У меня телепатия сегодня не оплачена.
– Я не дуюсь, – выдавила я, чувствуя, как жгут уголки глаз.
– Тогда избавимся от этого выражения на лице, которое просто кричит на всю Москву, что я где-то накосячил.
– Хорошо, – я выдавила из себя улыбку, которая, наверное, выглядела как гримаса.
Макс в нее не поверил. Он крепко сжал губы, линия челюсти стала жесткой, как гранит. Он запрокинул руки за голову, демонстрируя мне свой великолепный торс, подкачанные мышцы груди, на которых красовались татушки. Он был мега-горяч сейчас, как ядерный реактор. И от мысли, что все это тело прямо на этой кровати, возможно, не один десяток раз принадлежало Олесе, мне становилось физически дурно. К горлу подступила тошнота.
– Вы часто здесь оставались с Олесей? – вырвалось из меня само, тихое, обреченное.
– Я не хочу говорить о ней, – холодно, как удар хлыста, ответил Макс, пресекая мои попытки бунтовать. Его глаза потемнели.
– А когда захочешь? После свадьбы? – холодно произнесла я, чувствуя, как в уголках глаз обжигают слезы, но я запрещала им течь. – Когда, глядя на свадебные фото твоих друзей, я узнаю, что вы с Олесей были свидетелями? Когда вы будете танцевать ваш «трогательный танец свидетелей»?
Я знала, черт возьми, что не имела права предъявлять что-то Максу. Леша – его лучший друг! И это вполне закономерно, что Макс станет его свидетелем, это закон мужской дружбы. Но как справиться с этим знанием и пониманием, когда сердце разрывается на части?
Это ведь не просто церемония бракосочетания! Это танец свидетелей. Это конкурсы для свидетелей. А бывают и интимные конкурсы! А если у Макса снова проснутся чувства к Олесе после такого тесного взаимодействия? Если они посмотрят друг на друга во время конкурса «лопни шарик без рук» и все вспомнят? Господи, я сейчас сама лопну.
– Посмотри на меня, – попросил Макс. Его голос был тихим, но в нем звенел тот самый металл, который не терпит отказов.
– Не могу, – прошептала я, и предательская, горячая слеза все-таки сорвалась, прокладывая мокрую дорожку по щеке. Я смахнула ее резким движением, ненавидя себя за слабость. Голос трещал от напряжения, как перетянутая струна. Под ногами разверзалась ледяная пропасть. – Прости, что лезу в это. Я все понимаю.
– Что ты понимаешь? – он не повысил голос, но от этой тихой интонации меня пробило током.
– Все, Макс! – почти прохныкала я, закрывая лицо руками, чтобы он не видел моего позора. – Закроем тему! Вы лучшие друзья, это закономерно, что именно ты будешь рядом в такой важный для него день. Я не имею права... – я ненавидела себя за эту жалкую, плаксивую интонацию.
– Не буду, Саш, – убийственно спокойно ответил он.
Я замерла с расческой в руке, словно меня оглушили. Внутри все, что секунду назад было мертвым и холодным, вдруг стало шевелиться, оживать, биться в агонии.
– Тебе Юля сказала, что мы с Олеськой свидетели? – прямо спросил Макс, и в его глазах читалась жесткая, мужская логика. – Ты поэтому так себя ведешь? Так вот, Саш. Я не буду свидетелем на их свадьбе.
– Но… а как же слова Юли? – замешкалась я, чувствуя, как земля начинает уходить из-под ног в обратную сторону.
– Видимо, Леха ей еще не сказал, – он усмехнулся уголком губ, но взгляд оставался серьезным. – Да, мы должны были стать свидетелями. Полгода назад, когда все только начиналось, именно такое решение и принимали. Но учитывая сложившиеся обстоятельства, – он сделал паузу, – две недели назад я сказал, что не смогу взять на себя такую миссию. Было решено, что свидетелем будет Тимур, а свидетельницей остается Олеська, – ровным, сокрушительным тоном добил мои защитные стены Макс.
– Макс… – выдохнула я, чувствуя, как колени подкашиваются.
– Я знаю, что творит тамада, когда свидетели – оба свободные люди, готовые к любым… экспериментам прямо на банкете, – продолжил он, и в его голосе впервые за вечер послышалась легкая, циничная ирония. – Учитывая тот факт, что Тимур – женатый человек, она сценарий будет писать более сдержанный. Никаких конкурсов с перекатыванием яйца в штанах.
Его слова окончательно размазали по бетону все мои настроенные, хлипкие защитные опоры. С души медленно, словно нехотя, стал падать тяжеленный, свинцовый груз, который давил на меня весь вечер. В груди стало теплеть.
Я подошла к нему, чувствуя, как дрожит все тело, и аккуратно, почти благоговейно опустилась на его колени. Почти девственно. Стараясь не коснуться его запретных, грешных мест. Но руками я прикоснулась к его груди, чувствуя, как под ладонями громко, загнанно, в ритме шаманского барабана бьется его сердце.
От моего касания дыхание Макса замерло. Он не отрывал от меня взгляда, и в его темных глазах плавилось все: и напряжение, и злость, и огромное, всепоглощающее облегчение. Одной рукой он обхватил мою щеку, стирая остатки слез большим пальцем, а другой обхватил талию, притягивая ближе к себе, так, что между нами не осталось ни миллиметра воздуха.
– Ты так поступил… ради меня? – тихо, почти беззвучно вырвалось из меня. Это был не вопрос, а скорее выдох, попытка осознать масштаб его жертвы.
– Ради нас, – спокойно, с абсолютной, пугающей уверенностью ответил он, даже не думая отводить своих прекрасных, серьезных глаз. В этом «нас» звучало нечто большее, чем простые отношения двух людей. Это была декларация. Он смотрел на меня так, словно я уже была частью его будущего, которое он строил прямо сейчас, кирпичик за кирпичиком, отказываясь от прошлого.
Максим открыто заявлял мне каждым своим взглядом, что теперь в его жизни все будет иначе, ведь теперь у него есть я. И осознание, что мой мужчина – сильный, взрослый, иногда слишком резкий – так трепетно, так бережно относится ко мне, кружило голову сильнее, чем шампанское.
– Никогда ничего не держи в себе, – его голос звучал низко, вибрируя где-то у меня в груди. – Не дуйся и не выводи меня из себя своим гордым, партизанским молчанием. Я не умею читать мысли, Саш. Но я умею слушать. Давай вместе решать вопросы, которые ковыряют твой мозг. Иначе, мы долго не протянем. Я предупреждал, что у меня нервы крепкие, но чувствую, как и они уже трещат по швам. Не испытывай их, – твердо сказал Макс, не оставляя мне шанса на капризы маленькой девочки и роль «загадочной принцессы». – Говори все прямо. Даже если тебе кажется, что это глупо. Особенно если это глупо.
Буквально пару минут назад мне казалось, что я падаю в ледяную, бездонную пропасть, и желудок уже подступил к горлу. Но сейчас я смотрела на Макса, касалась его горячей кожи и понимала, что с ним не было страшно падать. С ним вообще нельзя было упасть. Он был моим гравитационным центром!
Макс так нежно, почти невесомо держал мою щеку, что я начала буквально захлебываться этой нежностью, тонуть в ней. Я смотрела прямо в его карие глаза, которые темнели прямо на моих глазах, превращаясь в два бездонных омута. Боже, как же я сильно любила этого мужчину! Если бы он только знал! Если бы мог заглянуть внутрь моей головы, где от любви и облегчения сейчас взрывались фейерверки, он бы, наверное, испугался и убежал. Или поцеловал меня. Прямо сейчас.
И словно услышав мои мысли, мои беззвучные признания, он подался вперед и коснулся моих губ. Нежно. Трепетно, словно по кусочкам вытягивая из меня душу, забирая всю боль и страх этого вечера. Я отвечала. Мой язык сам, без приказа мозга, проник в его рот, исследуя, требуя большего. Макс убрал руку с лица, и обе его ладони, горячие и властные, пробрались под мой джемпер, скользнули по ребрам и крепко, почти до боли, схватили за талию, впечатывая меня в себя, заявляя свои права.
Поцелуй стал глубже, увереннее, теряя остатки контроля. Наши зубы стали ударяться друг о друга с глухим звуком, языки плясали странный, дикий, первобытный танец, заводя невидимого зверя внутри нас обоих. Я ногтями впилась в его плечи сквозь ткань, чувствуя, как тело начинает таять, превращаясь в жидкий огонь. А мысли путались, превращаясь в кашу из его имени и слова «хочу».
Ощущение мужского тела под пальцами – стальных мышц, жара его кожи – распаляло меня. Возбуждало до звона в ушах, срывало крышу и уносило остатки здравого смысла в неизвестном направлении.
Из моих губ сорвался тихий, гортанный стон – звук абсолютной капитуляции.
Макс оставил влажную, горячую дорожку из поцелуев на моих скулах, спустился к челюсти. Я запрокинула голову, подставляя ему свою шею, как жертвенная овечка, которая сама просит, чтобы ее съели. Меня всю трясло от дикого, неконтролируемого желания.
Сама не понимая, что творю, я приподнялась и перекинула ногу через него, оседлав Макса, а затем, пока меня не покинула эта самоубийственная смелость, одним движением стянула с себя джемпер и кинула его на пол.
Макс тут же отстранил меня, тяжело, рвано дыша, его грудь ходила ходуном. Он просто любовался видом. Моим лифчиком, который я покупала в Италии, надеясь на что-то подобное, и который сейчас делал свое дело на «отлично». Либо тем, что виднелось под лифчиком. В глазах Сокола читалось такое первобытное, бешеное, почти болезненное восхищение, что мне становилось трудно дышать. Он смотрел на меня так, словно я была последней женщиной на Земле, последней бутылкой воды в пустыне, и он собирался умереть, но сначала выпить меня до дна.
Он положил ладонь между моими грудями, и я вздрогнула. Его кадык дернулся. Как и вся моя душа. Он с таким откровенным, почти болезненным вожделением вел рукой по моей коже, но так и не стал трогать грудь. Его ладонь плавно прошлась вверх и замерла на моем горле.
Макс не схватил его. Не сдавил в жестокой хватке. Ладонь просто лежала раскрытой на уровне моего горла, тяжелая и горячая.
Максим прикрыл глаза, втянул в себя воздух, а затем со свистом его выпустил. Под легкой щетиной ходили желваки. Казалось, он мысленно матерится на всех богов сразу. Или молится. Я не понимала.
Но я придвинулась ближе, чувствуя между ног его возбуждение. Твердое. Большое. Пульсирующее. Мне казалось, я качусь в бездну, и мне это нравилось.
– Оденься, Саш, – хрипло, как надорванный трос, приказал Макс.
Я пошатнулась от его резкого тона, словно меня ударили.
– Что? Почему? – не понимающе спросила я. На глаза навернулись предательские, горячие слезы.
Неужели я настолько плоха? Настолько «не та»? Особенно в этой комнате, в которой хранилось для Макса столько воспоминаний.
– Потому что я прошу тебя об этом, – он распахнул глаза и смотрел уже на меня не тем помутненным, пьяным от желания взглядом, а полным какой-то стальной, необъяснимой решительности. Взглядом человека, который держит дамбу.
– Но… Макс, – я наклонилась к его губам, пытаясь вернуть этот момент. Прикоснулась к ним, но он плотно их сомкнул, словно выстраивая стену. Мне даже послышалось, как скрипнули его зубы от усилия.
Я медленно отодвинулась, пытаясь прикрыть свое тело руками, которое все еще лихорадочно трясло от неудовлетворенного желания. По щеке скатилась горячая слеза.
И тогда из меня вырвалось это жалкое, позорное:
– Ты меня не хочешь, да?
Он обхватил меня за талию и снова резко, почти грубо притянул на себя, приподнимая свои бедра и демонстрируя «явное» желание, которое так чудовищно контрастировало с его взглядом. Мне было трудно дышать. Трудно соображать. Но я чисто интуитивно двинулась навстречу, но Макс сжал пальцы на моей талии, останавливая меня. До боли сжал. До синяков.
– Я не хочу превращать твой первый раз в быстрый секс на крыше у незнакомых тебе людей, – тихо, но твердо, как сталь, проговорил он.
– Мне все равно где, – прошептала я, и это была абсолютная правда. – Главное, с тобой.
– Мне не все равно, – отрезал он, и в этом «мне» прозвучало что-то настолько собственническое и глубокое, что у меня перехватило дыхание.
И этот тихий, хриплый тон стал для меня тем самым крючком, который с треском вытащил меня из тумана соблазна на поле ясности и жестокого прозрения.
Боже! Я ведь реально, на полном серьезе, была готова отдаться мужчине вот так, посреди «вечеринки», где всего лишь в нескольких метрах от нас сидят и смеются люди, причем слышно было практически каждое слово. Отдаться не где-то на шелковых простынях, а на стареньком, потрепанном диване на крыше чужого дома. Мансарда. Это слово никак не спасало официальный статус данного помещения. Это все еще был чердак, Алекса!
Я совсем потеряла голову из-за этого чертового Соколовского. Это все он со своим полуобнаженным телом, похожим на античную статую, и голосом, от которого мой мозг начинает плавиться
Слава богу, что хотя бы в нем, в Максе, есть эта чертова доля здравомыслия. Которая спасает таких глупых, гормонально нестабильных малолеток от необдуманных действий.
– Поехали домой, – выдохнул Макс и потер ладонями лицо, стирая усталость и наваждение, словно умываясь холодной водой. – Тебе пора.
Он приподнялся с дивана вместе со мной, все еще не разрывая объятий, развернулся и аккуратно, почти бережно вернул меня на диван. Усадил там, как куклу. Поднял с пола мой джемпер. А я смотрела на него снизу вверх и тряслась, прикрывая грудь руками, как скромная гимназистка из викторианской Англии.
Он подошел спокойно, почти буднично, натянул на меня этот джемпер, спасая мою честь. А я прикрыла глаза, стараясь не смотреть на его очевидное, пугающее возбуждение, которое упиралось мне в бедро секунду назад.
Боже! Мне только сейчас, когда адреналин начал спадать, стало стыдно! Причем за все! И за свое дикое, животное желание переспать с Максом в чужом доме, на глазах у свидетелей. За то, что я вообще так открыто, по-детски наивно заявила ему, что готова с ним переспать в любом месте, хоть в примерочной. За то, что меня отвергли, хоть и из-за благих, рыцарских намерений – это все равно било по самолюбию. И самое главное, за то, что я веду себя рядом с ним как последняя распутница, у которой отказали все тормоза.
Я же Ярцева! Я должна быть леди. Хотя бы иногда.

...

Tsarbird:


Вот что я имею сказать: избалованность острыми и ожидаемыми (например, Пашка узнает) катастрофами с самого начала романов, притупила мои рецепторы чувств. А именно: вот уже 17 глав я никак не пойму, а что тут может случиться ужасного, вопиющего, душераздирающего?
Согласна, избалована хлеще Ярцевой. Но они сами виноваты: она не ставит ему наперекор свой сучих характер, он с ней всё проговаривает... Из какой вселенной эти двое?
Расстояние им не страшно, были там одни, их 4 года Парижу не остудило.
Жду, что ситуацию "спасёт" Влад, я на него надеюсь все их 18 лет Laughing
Как раз перечитываю историю Ани и Влада, так там же пульс +1000 не заканчивается.

Мы знаем только мысли Саши, которую нет-нет, да и беспокоит Олеська, ну подружки эти... Нет никаких "он бабних" про Макса и в мыслях. Короче, что там произойдет?
И да, все 17 глав мне очень непривычно.
Тут гордость за автора распирает, за её ход-поворот. Непредсказуемость.
Ещё этот "привет" от РТ, бриллиантовый журнал)))

Продолжаю читать Flowers и привыкаю к спокойному вечернему чтению wo

Благодарю за новые главы 🥰

...

Ксанка:


Всем привет с поцелуйкой
Tsarbird писал(а):
Вот что я имею сказать: избалованность острыми и ожидаемыми (например, Пашка узнает) катастрофами с самого начала романов, притупила мои рецепторы чувств. А именно: вот уже 17 глав я никак не пойму, а что тут может случиться ужасного, вопиющего, душераздирающего?

Какие нетерпеливые
То что случится, уже приближается. После того, как Алекса поступит в Оксфорд, начнется обратный отсчет(((

Tsarbird писал(а):
Согласна, избалована хлеще Ярцевой.

Она у нас уже в паиньку превращается. Скоро научится даже жить, наверное, на зарплату Макса

Tsarbird писал(а):
Жду, что ситуацию "спасёт" Влад, я на него надеюсь все их 18 лет

Не жди

Tsarbird писал(а):
Как раз перечитываю историю Ани и Влада, так там же пульс +1000 не заканчивается.

Приступаем к моей любимой части комментариев - напоминаниям
Я сразу же написала в первых же комментариях, что:
Цитата:
Tsarbird писал(а):
Пойду запасаться сигаретками, которых и не курю вовсе. Буду просто стряхивать пепел весь роман.

Это лишнее. Эта история поспокойнее будет)))

Напоминаю: эта история поспокойнее

Tsarbird писал(а):
Мы знаем только мысли Саши, которую нет-нет, да и беспокоит Олеська, ну подружки эти... Нет никаких "он бабних" про Макса и в мыслях. Короче, что там произойдет?

Раскрою завесу тайны. Предлагаю дождаться финала 1-ой части, чтобы не мучать себя))) Именно в последних главах 1-ой части случится катастрофа Какая? Блин, мне почему-то кажется все таким очевидным))))

Tsarbird писал(а):
Тут гордость за автора распирает, за её ход-поворот. Непредсказуемость.

Спасибо, конечно. Но это же СЛР, что здесь может быть непредсказуемого? )))

Tsarbird писал(а):
Ещё этот "привет" от РТ, бриллиантовый журнал)))

Ааааа... Заметили, да? Долго думала, заметит ли кто-нибудь))))
Да, отдала дань памяти Кирсановым-Лариным

Tsarbird писал(а):
Продолжаю читать и привыкаю к спокойному вечернему чтению

Вот это правильно
Я здесь развернулась по полной в спокойствии и благополучии героев

Tsarbird писал(а):
Благодарю за новые главы 🥰



Всех люблю-целую)))

...

Tsarbird:


Ксанка писал(а):
Напоминаю: эта история поспокойнее

Не верю, не верю
Ксанка писал(а):
Какая? Блин, мне почему-то кажется все таким очевидным)

Родители узнают? Пдесень нарисуется? Это мне кажется очевидным. Но в этотне хочется верить Ok
Просто потому что возлагаю надежды на ГГ, что они сами всё испортят.
Кровожадность? Нет, не слышала

Ждём`с

...

Ксанка:


Всем привет, милые Леди
Tsarbird писал(а):
Не верю, не верю

Ладно, перефразируем: Эта часть поспокойнее)))

Tsarbird писал(а):
Родители узнают? Пдесень нарисуется? Это мне кажется очевидным. Но в этотне хочется верить Ok
Просто потому что возлагаю надежды на ГГ, что они сами всё испортят.
Кровожадность? Нет, не слышала

Если отбросить розовые сопли, эту историю обгадят все герои. И даже третьи лица, на которых мы бы никогда в жизни не подумали.
Так что твоя кровожадность, конечно, утолит свой аппетит
Она получит свою дозу драмы, боли и разбитого сердца. Но послевкусие будет премерзким(((

...

Ксанка:


 » Глава 18

– Он научил меня целоваться по-взрослому, – выдохнула я в трубку подруге, лежа на кровати и задрав ноги на изголовье, словно пытаясь ногами удержать крышу, которая грозила уехать. – По-настоящему. С языком. Это так... крышесносно. У меня до сих пор колени дрожат.
– Можно подумать, ты до него вообще целовалась, – фыркнула Соловей в ответ.
Я накручивала прядь волос на палец, вспоминая наши касания – и в бане, и после, и в машине. Это было так сумасшедше, так запретно. Я чувствовала себя героиней какой-то сказочной истории.
– Я почти на равных отвечаю, – продолжила я, игнорируя подколы Соловья и пытаясь придать голосу нотку прожженной соблазнительницы. – Кусаю его, совершаю эти бешеные, хаотичные движения языком во рту. Его так накрывает...
– Накрывает? – в голосе подруги послышалось ехидное любопытство. – Прямо-таки штормовое предупреждение?
– Да, он заводится за три секунды, – улыбнулась я, вспоминая, как твердеет его пресс под моими пальцами.
– А ты?
– А я – за две, – грустно выдохнула я. – Я даже вдохнуть не успеваю, когда он рядом. Я – спичка, Лен. Сухая, березовая.
– А дальше? – ехидно поинтересовалась подруга. – Заводитесь, а дальше глохнете на самом интересном месте?
– У него постоянно куча оправданий, – простонала я, запуская пальцы в волосы. – То чердак друзей – это не Версаль для романтики, то в машине – не место для дефлорации, то мы у него дома, но «времени нет». Он вечно куда-то спешит. А мне реально все равно, как это произойдет в мой первый раз! Хоть в палатке, хоть в «Бургер Кинге»! Но ему подавай красивые декорации. Макс настойчиво хочет, чтобы я запомнила свой первый раз красивым. Романтичным. Навсегда! Будто мне запоминать больше нечего будет. Он мой, он рядом – разве это не лучшее воспоминание за всю жизнь?
– А зачем вообще что-то запоминать, если вы будете вместе? – резонно спросила Ленка. – Ты же именно так планируешь? «Макс и Лекс. Happily ever after»?
– Да, один и на всю жизнь, – прошептала я, и это прозвучало как мантра. – Я его никогда и никому не отдам. Я его даже к машине ревную. Ведь она и то чаще с ним соприкасается, чем я! Она всю дорогу его обнимает кожаным сиденьем, а я – нет!
– Дурная, – ласково констатировала подруга.
И здесь, в эту идеальную картину моего будущего, в меня закралась маленькая, мерзкая, противная иголка сомнения. Она медленно, как змея, пробиралась в мозг, отравляя все своим ядом.
– Может, все гораздо проще, – прошептала я в трубку, и голос предательски дрогнул. – Может, я его так не «вставляю», как вставляла Олеська?
– Глупости, – фыркнула подруга, но уже мягче. – Ты себя видела? Где ты, а где она? Она – плесень на сыре, а ты – фуагра.
– Алекса! – прокричала Лера, барабаня в дверь так, будто за ней гонится стая демонов.
– Все, Лен, меня зовут на семейную казнь, – прошептала я в трубку, а потом обратилась уже к малой: – Заходи, моя хорошая.
Лерка неуверенно приоткрыла дверь, просачиваясь в комнату, как шпионка.
– Все, завтра в школе увидимся, – проговорила подруга и, напоследок, отправила мне громкий, влажный чмок в динамик, сбросила вызов, не дождавшись моего ответа.
– Папа приехал, Алекса, – проговорила Лера, тут же начиная сканировать мою комнату взглядом коллекционера. Она каждый раз так делала, в надежде найти что-то, что можно конфисковать. Вернее, в надежде, что я сжалюсь и подарю ей это. – Ты с кем разговаривала?
– С Соловушкой своей, – ответила я, поднимаясь с кровати и разминая затекшую спину. Потрепала малявку по голове. – Пошли. Нельзя заставлять Владислава Марковича ждать. Это ж такая честь для нас, простых смертных, что он соизволил присоединиться к ужину.
Я вышла на кухню, и меня тут же накрыло этим привычным, уютным шумом: звон тарелок, смех братьев, мамины быстрые, точные движения над столом, папины реплики, которые всегда звучат так, будто он подводит итоги важного заседания Совбеза ООН, даже если речь идет о том, кто сожрал последний кусок пирога.
– А вот и наша будущая оксфордская звезда! – Шурик подмигнул, отодвигая для меня стул. – Садись, пока мы тут все не съели. У нас, знаешь ли, аппетит пропорционален количеству экзаменов.
Я улыбнулась, но улыбка вышла немного натянутой – будто я пыталась удержать на лице маску спокойствия, а внутри уже все дрожало от мыслей, которые никак не хотели укладываться в ровные строчки.
– Ну, до звезды мне еще дожить надо, – пошутила я, усаживаясь и стараясь выглядеть так, будто весь мир у меня в кармане, а не я в кармане у Макса. – Сначала надо эти экзамены пережить. Желательно, не сойдя с ума.
Мама поставила передо мной тарелку с пастой, задержалась на секунду, чуть склонив голову, будто хотела разглядеть что-то важное в моем лице. Что-то, что я так старательно прятала.
– Ты сегодня какая-то тихая, – заметила она, не то чтобы с подозрением, а скорее с той самой материнской внимательностью, от которой никуда не спрячешься. – Все в порядке?
– Все отлично, – поспешно ответила я, слишком поспешно, чтобы это прозвучало убедительно. – Просто… думаю про экзамены.
Мама тут же оживилась, обрадовавшись, что нашла понятную причину моей меланхолии:
– Вот и отлично! Как раз об этом и хотели поговорить. В июле надо куда-нибудь слетать, выдохнуть. После экзаменов и выпускного отдохнете. А в августе уже зачисление в Оксфорд и Питер – надо набраться сил.
Все дружно загалдели, обсуждая, куда можно полететь – Турция, Греция, Италия, – а меня словно ударило изнутри. Физически. Под дых.
Я не хочу уезжать.
Не хочу лететь ни в Турцию, ни в Грецию, ни в Италию. Я хочу остаться здесь. В Москве. В этом городе, который теперь пах не просто родным домом, асфальтом и дождем. Он пах ветром с набережной, резиной мотоцикла Макса и тем самым ощущением, будто впереди – все самое важное. Впереди – один только Максим. И если я улечу, я пропущу все.
– Я лето проведу в Москве, – выпалила я, сама удивляясь собственной решимости.
Все замолчали. Даже ложка в маминой руке замерла на полпути к тарелке, словно время решило взять выходной.
– В Москве? – переспросил папа, будто я сказала что-то на языке марсиан. – Но зачем? Ты же всегда так ждешь лето…
Мама посмотрела на меня чуть прищурившись, как следователь на допросе. Она пыталась разглядеть сквозь меня ту девочку, которая еще верила, что счастье – это пляж, мороженое и закат над морем, а не нервный тик от экзаменов.
– Просто… мне здесь нужно быть, – тихо сказала я, чувствуя, как щеки начинают полыхать, как сигнальные костры. – Тут мои дела. Мои люди. Мой... кислород.
Я не могла допустить пропустить хотя бы пару дней из оставшихся с Максимом недель. До моего отъезда в Оксфорд. Не могла. Я хотела каждую минуту провести только рядом с ним. Потому что эти дни, такие хрупкие, такие драгоценные, нельзя было прерывать. Нельзя было позволять им рассыпаться, как песок сквозь пальцы, пока я буду сидеть на пляже и смотреть на море, которое мне сейчас было нужно, как рыбе зонтик.
– Мы поедем всей семьей, – резюмировал папа, ставя точку в обсуждении.
Я тут же под столом пнула Шурика, вложив в удар всю свою надежду.
– Я тоже хочу остаться в городе, – быстро спас ситуацию брат, почесав коленку. – Я лучше позанимаюсь перед универом. Мне нужно подтянуть… английский.
Папа перевел взгляд на Давида и Леру.
– У вас тоже свои планы на лето, в которых нет места для отдыха с родителями? – спросил он в шутку у них, но глаза его сузились.
Те качнули головами. Быстро отвечая, что всегда готовы куда-нибудь рвануть.
– Ладно, позже вернемся к этому вопросу, – сказала мама, улыбаясь своей фирменной улыбкой. Той самой, от которой у меня всегда пробегал холодок. Она приняла это как факт, который нельзя оспорить, но можно попытаться… взломать.
А потом разговор плавно перетек на другое, и в какой-то момент мама между делом, помешивая кофе, бросила:
– Третьего мая Саша едет в Питер на конференцию со своим проектом. Максим повезет их с Еленой Сергеевной.
Внутри у меня все сжалось так резко, что я едва не уронила вилку.
– Максим? В четверг? – переспросила я, стараясь, чтобы голос звучал спокойно, будто мне просто любопытно. – Почему именно он? То есть, а почему не на самолете?
Я пожала плечами, напоминая всем про частный самолет. Строить из себя равнодушие было сложнее, чем сдать тот самый A-Level.
– У меня командировка. Самолет нужен мне, – отрезал папа, не отрываясь от телефона. – Максим меня точно не повезет во Владивосток.
– Хорошо. Почему бы Шурику не поехать на «Сапсане»? – предложила я, чувствуя, как начинаю паниковать. – Быстро и комфортно. И вай-фай есть.
– У меня макет громадный, – ответил Шурик, нервируя меня своим олимпийским спокойствием. – Мы проверили, он влезает в багажник машины Макса. Не буду же я с этим макетом, который больше меня, таскаться в «Сапсане».
Я поняла – другой вариант никто даже не рассматривал. Внутри разрасталась паника. Холодная, липкая. Несколько дней без Макса. Несколько дней, когда он будет там, в Питере, а я здесь, в Москве, и между нами будут сотни километров и вечные, издевательские «я перезвоню позже».
И тут мне пришла другая идея – более гениальная, чем теория относительности.
– Я тоже хочу поехать, – заявила я, выпрямляясь на стуле, будто от этой королевской позы зависела моя судьба и судьба всего человечества. – Я хочу поддержать Шурика. Помочь ему подготовиться. Два дня переживут без меня в школе, мир не рухнет. Мало того, чуток развеюсь. Вы же сами хотели меня в отпуск в июле отправить, чтобы я не сожгла дом от стресса.
Теперь замолчали все. Папа смотрел на меня так, будто пытался понять, не шучу ли я или не подменили ли ему дочь. Мама прищурилась, и в ее взгляде читалось: «Так, где тут подвох».
– Алекса, у тебя экзамены A-Level. И это не просто поездка на выходные за пончиками, – осторожно сказал папа, пытаясь сохранить остатки логики в этом доме. – Там конференция, серьезное мероприятие, защита…
– Именно поэтому я и должна быть там, – твердо ответила я, чувствуя себя Жанной д’Арк на минималках. – Рядом с братом. Я знаю, как он волнуется перед выступлениями – он начинает икать и зеленеет. Я смогу ему помочь. Морально.
– У тебя экзамены начались, – повторила мама папины слова и покачала головой, отсекая мою идею, как сухую ветку. – Тебе нужно готовиться.
– Именно в эти даты экзаменов нет! – я молитвенно сложила руки. – Если вы меня отпустите на эти дни с Шуриком, клянусь, подготовка к ним выйдет у меня на абсолютно новый уровень! Я буду спать с учебниками! Я выучу все, включая староанглийский! Клянусь! – для убедительности я даже подняла правую руку, словно давала присягу перед уставом.
На кухне повисла тишина. Мама переглянулась с папой, он как-то странно пожал плечами, словно у него свело спину. И этот жест могла понять только мама.
Мама медленно, с видом судьи, выносящего приговор, кивнула:
– Ладно. Если ты так уверена, что сможешь чем-то помочь Саше.
– Конечно, смогу, – я снова пнула Шурика под столом.
– Мам, да отпусти ее, – тут же оживился братец, почуяв свободу. – Станет моим независимым экспертом перед защитой. Тем более, она так мечтает прокатиться на «Сапсане».
– Я не… – я запнулась и одарила Шурика тяжелым взглядом, обещающим медленную, мучительную смерть. – Я не поеду на «Сапсане», я поеду со всеми на машине.
Папа еще немного поворчал про «планы, которые меняются быстрее погоды в апреле», но в итоге махнул рукой.
Как только ужин закончился, я почти выбежала из кухни, чувствуя, что если не сделаю это прямо сейчас, то потеряю всю свою решимость. Я захлопнула дверь своей комнаты, прислонилась к ней спиной, сделала глубокий вдох, чтобы унять дрожь, и схватила телефон.
Пальцы тряслись, пока я искала контакт, и каждый гудок казался мне вечностью. Мучительной, сладкой вечностью.
– Алло? – его голос прозвучал так близко, так интимно, будто он стоял прямо за моей спиной, в темноте комнаты.
Я прикрыла глаза, мысленно представляя, что Макс сейчас держит меня за руку. Что его пальцы переплетены с моими.
– Саш? – позвал меня Макс, вырывая из забытья.
– Макс, а почему ты мне не сказал, что в четверг едешь в Питер с Шуриком? – выпалила я все разом на любимого, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле.
– Я считал, что ты знаешь, – спокойно ответил Макс, и я услышала характерный зевок. – Вы же это вроде как на семейных ужинах обсуждаете.
– Не-ет, – возмущенно протянула я. – Я только сейчас во время ужина узнала.
Макс усмехнулся. Этот низкий, бархатный звук прошелся по нервам, как ток.
– Ладно, не суть, – я прикусила губу, собирая всю волю в кулак. – Суть, Макс: я еду с вами.
В трубке повисла тишина. Такая густая, что я слышала только стук собственной крови в висках. Мои руки начали трястись.
Почему он молчит? Он не рад? Ему не нужна моя компания?
– Макс? – пискнула я.
– Что, малыш? – его голос стал мягче, теплее.
– Ты не рад? – выдохнула я, готовясь к худшему.
– Очень рад, – в его голосе послышалась та самая, его фирменная, хриплая усмешка, от которой у меня подгибались колени. – Я, ты, гостиница. Что здесь может не радовать?
А я от счастья готова была орать на всю Москву, танцевать на столе и целовать организаторов научной конференции.
Мы едем. Вместе.

***
М-11.
Дорога на Питер тянулась лентой, будто сама хотела растянуть эти часы, сделать их бесконечными. Я сидела на переднем сиденье – впервые. Я с самого утра забронировала это место, совершив государственный переворот и не позволив Шурику его атаковать. Сегодня это был мой трон по праву!
Шурик и Елена Сергеевна на заднем сиденье тут же погрузились в обсуждение: какие-то программные продукты, уровни защиты, уязвимости, протоколы – все это звучало как тайный язык масонов, на котором говорят только избранные, посвященные в великую тайну скучных серверов. Макс кивал, вставлял короткие, точные фразы, и по тому, как уверенно он рассуждал, было ясно: в этой теме он не гость, а хозяин.
А я просто слушала. Но не столько слова, сколько интонации, паузы, то, как голос Макса становится чуть ниже, с хрипотцой, когда он спорит с Шуриком, и чуть мягче, бархатнее, когда соглашается с Еленой Сергеевной. Я ловила каждый звук, будто это были не технические термины, а признания в любви, зашифрованные в двоичном коде.
Впервые в жизни близость перестала быть чем-то тихим и укромным – она стала громкой, ощутимой, почти осязаемой. Она была в том, как плечо Макса становилось ближе к моему, когда он поворачивался к задним сиденьям, чтобы что-то уточнить. В том, как его рука уверенно лежала на рычаге переключения передач, а потом возвращалась на руль – спокойно, без суеты, будто все под контролем. В том, как он иногда бросал на меня короткий взгляд, словно проверял, не исчезла ли я.
И я была здесь. И не собиралась исчезать.
– А вот этот модуль, – Шурик наклонился вперед, почти упираясь лбом в мой подголовник, – он ведь, по сути, просто красивая обертка. Внутри – дыра на дыре.
– Не скажи, – возразил Макс, чуть приподняв бровь, и я чуть не растаяла прямо в кресле. – У него есть одно преимущество: он интегрируется за пять минут. Иногда скорость важнее идеальной архитектуры.
Елена Сергеевна хмыкнула:
– Мальчики, вы сейчас спорите о том, что через полгода устареет и будет валяться на свалке истории вместе с дисками. Давайте лучше подумаем, как подать это на конференции так, чтобы комиссия не уснула на третьей минуте. Нам нужен перформанс, а не лекция для особо одаренных.
Я не выдержала. Терпеть этот унылый консилиум было выше моих сил. Я вклинилась в разговор:
– Можно начать с истории. Ну, знаете, как в кино: «Однажды в темном-темном коде, где жили злые баги…»
Шурик фыркнул так громко, что чуть не подавился воздухом:
– Алекса, ты серьезно? Мы на защите диссертации или на детском утреннике?
– Абсолютно, – я пожала плечами, стараясь выглядеть невозмутимо, как Джеймс Бонд перед взрывом. – Представь: зал затаил дыхание, проектор светит, все ждут скучных графиков, а ты говоришь: «Все началось с одной маленькой ошибки…». И дальше – драма, напряжение, кульминация, когда ты ее исправил. Хеппи-энд. Защита завершена. Мы идем праздновать твою победу.
Елена Сергеевна вдруг рассмеялась – громко, искренне, будто сбросила с плеч десяток лет напряжения:
– Знаете, а в этом что-то есть. Драматизировать код – это по-нашему.
Макс скосил на меня глаза и в его взгляде мелькнуло что-то теплое, почти восхищенное, смешанное с иронией:
– Ты еще саундтрек предложи.
– О, саундтрек у нас уже есть, – я щелкнула на экран медиасистемы, и из динамиков полилась та самая песня – легкая, звонкая, с припевом, который хотелось выкрикивать на всю трассу. Я сделала громче и, не сдержавшись, начала подпевать, слегка покачиваясь в кресле, чувствуя себя королевой этого мира.
Шурик застонал с заднего сиденья, театрально закрывая голову руками:
– Только не это. Мы еще до Твери не доехали, а у меня уже уши в трубочку сворачиваются. Я требую политическое убежище в багажнике.
– Зато теперь ты точно не уснешь, – парировала я, повернувшись и подмигнув ему. – Искусство требует жертв.
Елена Сергеевна снова рассмеялась, а Макс… Макс пытался выглядеть серьезным, но уголки его губ предательски ползли вверх, разрушая образ. Он сидел вальяжно, но в то же время предельно собранно: локоть небрежно упирался в дверь, рука уверенно лежала на руле, взгляд был прикован к дороге, будто от каждого маневра зависела судьба вселенной. Но я-то видела. Я читала его, как открытую книгу. Он счастлив. Счастлив быть здесь, в этой машине, с нами, со мной. Счастлив просто везти нас вперед, по трассе, мимо мелькающих указателей, мимо бесконечных полей и редких придорожных кафе, где жизнь казалась такой простой и понятной.
– Ну ладно, ладно, – сдался Шурик, тоже начиная тихонько, басом подпевать припев. – Но, если меня на комиссии спросят, откуда взялась эта драма, я скажу, что это все Алекса.
– И правильно, – я улыбнулась, откинувшись на сиденье и чувствуя, как ветер за окном наполняет меня силой и энергией. – Пусть будет драма. Пусть будет история. Назовем твой проект «Драма кода а-ля Ярцева». Прям крупным, жирным шрифтом на первом слайде.
Макс снова бросил на меня короткий, быстрый взгляд – и в нем было столько тепла, столько густого, темного обожания, что мне показалось, будто солнце светит прямо мне в сердце, сжигая все сомнения.
– Держи ритм, – тихо сказал он, чуть кивнув на радио, но не отрывая глаз от трассы. – И не давай им уснуть.
– Есть держать ритм, капитан, – отсалютовала я, снова подпевая припеву во весь голос, и на секунду закрыла глаза, чтобы запомнить этот момент навсегда.
В шестом часу вечера мы уже заселялись в гостиницу. Четыре номера. Пять стен. И эта бесконечная, звенящая от напряжения ночь, висящая в воздухе, как дамоклов меч. Мой номер был сразу за номером Макса. Судьба? Не думаю. Просто я везунчик по жизни!
К этой поездке я готовилась как к спецоперации! Потому что я твердо решила: именно в Питере мы с Максом, наконец-то… «предадимся любовным утехам». Да, Соловей долго ржала, когда я это произнесла, и чуть не подавилась соком в столовке.
Макс так долго, мучительно подбирал удобное время, что в итоге оно само нас нашло, подкравшись сзади. А почему бы нет? Как по мне, Питер – идеальный вариант, чтобы стать женщиной. А что? Увидеть Питер и... убить в себе девственницу. Логично.
Я понимала, что мы все сегодня вечером уж точно никуда не выберемся: Макс устал после долгой дороги. Шурик с Еленой Сергеевной штудировали проект, зарывшись в ноутбук.
Поэтому я ходила по своему номеру, как лев в клетке, и постоянно смотрела на часы, не понимая, когда лучше завалиться к Максу в гости. Да, стоит отметить, ему о своих коварных планах я не сказала.
Черт! Самого главного участника своего «гениального» стратегического плана я не посвятила в известность.
Ладно, придется шокировать его. Как спецназ, врывающийся в окно.
Я глубоко выдохнула и села за журнальный столик. Достала свою косметичку, чтобы нанести макияж. Да, хотелось сразить наповал Макса своим внешним видом. Для этого в чемодане у меня была загашена прозрачная комбинация. Слишком прозрачная. Настолько, что через нее можно было читать мысли. Зато представляю, взгляд Макса, когда он увидит меня в ней.
Я нанесла тон на кожу, кучу всяких слоев и прочего. Уже дошла до покраски ресниц, превращая их в паучьи лапки, и вдруг поняла, что выгляжу как… ну, как девушка, которая собралась на панель.
Черт! Так не пойдет. Он ведь полюбил меня простой девушкой, без мэйкапа и вычурной прически.
Стоп! А кто сказал, что он меня любит?
Эта мысль ударила под дых. Макс еще ни разу это не проговаривал! Ни разу!
И тут я с грохотом, достойным падения метеорита, скинула косметичку на пол. Тушь покатилась под кровать.
Он любит меня! Иначе зачем он со мной? Зачем он бросил свою Олеську, если не из-за большой и слепой любви ко мне? Зачем терпит мой характер?
Я поплелась в ванную, смыла с себя все слои штукатурки, чувствуя, как кожа благодарно вздыхает. Постояла, подумала, глядя на свое бледное отражение. Постучала пальцами по столешнице. Вернулась в комнату и выглянула в окно. Из окна «Azimut Сити» уже простирались ночные огни Питера. Шумно, монотонно проезжали машины. А я стояла и смотрела на этот город, на который возлагала такие огромные, хрупкие надежды.
– Да, блин! – шумно выдохнула я, пнув ни в чем не повинную кровать, и начала собирать все свои принадлежности, которые рассыпались по полу из косметички. Села за столик, и снова начала краситься. Только уже более сдержанно!
Из одежды я нацепила ту самую комбинацию, которая любого мужчину сведет с ума, а сверху накинула халат отеля. Пусть он не выделялся какими-то изысками и сексуальными мотивами, зато в случае чего я не бросилась бы в глаза проходящим мимо людям.
В итоге, уже ближе к девяти часам я сидела на краю кровати и медитировала. Идти к Максу – не идти. Стоит отметить, что все это время он даже ни разу не написал. Не позвонил. Может, ему вообще не до меня!
А до кого тогда?!
Я вздернула подбородок, приняла самое серьезное выражение лица и открыла дверь своего номера. Высунула голову и огляделась по сторонам, как преступница, сбежавшая из тюрьмы строгого режима. Пусто. Коридор был тих и безлюден.
Тут же, на цыпочках, выскользнула из номера, чувствуя, как колотится сердце где-то в горле, и тихо, почти беззвучно постучала костяшками в дверь номера Макса.
Тишина. Глухая, звенящая, давящая.
Я постучала еще раз, уже настойчивее, чувствуя, как сердце колотится где-то в районе горла.
За дверью послышался шорох. Щелкнул выключатель, и дверь открылась. Я, даже не спрашивая разрешения, тут же метнулась внутрь, влетая в номер, как ураган, боясь быть замеченной у номера мужчины.
Выдохнула и повернулась к Максу, вид которого просто кричал о том, что он спал все это время.
Спал! Я места себе не находила, металась по комнате, как лев в клетке, а он просто тихо, спокойно спал. Миленько так!
– Что случилось? – он потер глаза и пару раз моргнул, пытаясь сфокусироваться. Волосы на голове были сексуально взъерошены. На правой щеке – глубокий, красный след от подушки. Рубашка и брюки помялись так, словно в них спали. Ну, собственно, так оно и было.
– Ничего, – ответила я, стараясь, чтобы голос не дрожал. – Я у тебя ночь проведу.
– Да? – усмехнулся он, и в его глазах мелькнул тот самый, опасный огонек. – А тебе родители разрешили?
Он повернулся и пошел в сторону ванной.
– Эй, ты куда? – я пошла за ним, как привязанная.
– Можно, я приведу себя в порядок!? – спокойно, с убийственной иронией проговорил он. – У меня девушка ночь решила провести, а я после дороги даже в душ не сходил.
Он прикрыл перед моим носом дверь.
Я прошла и села на его кровать. Огляделась. На стуле висел его пиджак. Потянулась к нему и приложилась щекой к материи, наслаждаясь запахом – смесь парфюма, табака и чего-то неуловимо его. Мой Макс. Мой мужчина. Мой.
Спустя несколько минут он вышел. Абсолютно свежий, почти отдохнувший, с влажными волосами, которые падали на лоб. А на бедрах сексуально, просто до одури вызывающе висело белое гостиничное полотенце.
Я сглотнула. Хотела прикрыть глаза, чтобы не ослепнуть от этого великолепия, но пора быть взрослой. Тем более, если ты находишься в номере мужчины, чтобы заняться с ним любовью. Ну, или хотя бы попытаться быть взрослой.
– Ты все это время спал? – спросила я, наблюдая, как он возится в своей сумке, стоя ко мне спиной. Вытащил оттуда свои потертые джинсы, в которых дома ходил, и черную футболку.
– Конечно. Спал и даже сны видел, – он обернулся через плечо, и его губы изогнулись в усмешке.
– Надеюсь, в этих снах была я.
– Естественно, ты, малыш. Кто же еще может меня доканывать даже во сне? – он наклонился ко мне и поцеловал в лоб, как ребенка. – Мы же сегодня уже по-взрослому остаемся одни. Да? То есть я могу прямо при тебе переодеваться?
Он пальцами коснулся полотенца на бедрах, реально намереваясь его снять.
Я округлила глаза и застыла с открытым ртом, чувствуя, как лицо заливает краска. Макс продолжил, и даже одну часть полотенца раскрыл, видимо, дразня меня. Я увидела часть оголенного бедра.
– Все, все! Иди в ванную! – я прикрыла глаза ладонью и выставила руку вперед, боясь увидеть лишнего. Раньше времени. Я еще не готова к «взрослому»!
Но Макс оставался стоять на месте. Я приоткрыла один глаз и увидела, как он прямо при мне, абсолютно невозмутимо, снял полотенце и начал натягивать свои джинсы.
– Ма-акс! – возмущенно, почти взвизгнула я и подорвалась в сторону ванной сама, чувствуя, как меня заливает румянец от шеи до корней волос. Раздевался Макс, а стыдно было мне. Классика жанра!
Слава Богу я не смотрела на то, что ниже пупка!
– Я не могу тратить весь вечер на твои раздумья, – с легкой иронией проговорил Макс, застегивая джинсы. – У меня все-таки дама в номере, надо действовать решительнее. Можешь поворачиваться. Обещаю, штаны на мне.
Я обернулась, когда Макс как раз натягивал футболку, скрывая от меня этот идеальный пресс.
– Больше не делай так! – приказала я ему, пытаясь восстановить дыхание и остатки гордости, вырывая из него очередной смешок.
– Хорошо. Больше не буду при тебе раздеваться, – тут же согласился он, стряхивая полотенце и возвращая его в ванную.
– Ты отлично понял, что я хотела этим сказать, – я скрестила руки на груди, пытаясь выглядеть строгой.
– Понял. Я просто забыл про сигнальную ракету, которую должен запускать перед своим переодеванием, – усмехнулся он, делая шаг ко мне.
И он обхватил мой подбородок. Твердо и уверенно. Пальцы сжали его, не давая возможности мне отвернуться. И так же твердо и уверенно наклонился, и поцеловал меня. Прямо в губы.
Это не было нежно. Это было жадно. Он сминал мои губы, срывая с них стоны, которые я так долго копила. Он не прижимал меня к себе всем телом, даже не порывался к этому. Держал меня на уровне этой руки, на расстоянии, и сводил с ума своим запахом, твердостью захвата и влажностью поцелуя. Проник языком глубоко, властно и словно оставил клеймо, чтобы я не расслаблялась.
А потом… все закончилось.
Он отстранился, разрывая контакт, а я громко, неприлично застонала в пустоту, потому что тело требовало продолжения банкета, а мозг отказывался понимать, почему насилие прекратилось.
– И все? – прохрипела я, чувствуя, как рушится моя самооценка, и посмотрела на него щенячьими глазами, полными вселенской обиды.
– Надо заказать что-нибудь в номер. Ты голодная? – спросил он, по-прежнему удерживая мой подбородок стальными пальцами и как-то странно, слишком пристально всматриваясь в мое лицо, словно искал там скрытые дефекты.
– Что такое? – уточнила я, начиная паниковать из-за своего макияжа. Неужели у меня потекла тушь? Или, не дай бог, размазалась помада?
Он поднял руку и провел пальцем по моей щеке. Потом запустил эти пальцы в мои волосы, которые я так старательно крутила. Да, я накрутила локоны и зафиксировала их стайлингом, чтобы эти локоны не распались до утра. Я мечтала, чтобы после сна мои волосы красивым шелком спадали с подушки, а Макс перебирал мои пряди и восхищался их цветом. Или запахом.
– Это что? – спросил он, сжимая мои пряди. Неужели я переборщила со средством для укладки?
Максим дотянулся до выключателя и врубил основное освещение. Я тут же зажмурила глаза, так как свет больно, почти физически кольнул сетчатку.
– Ты что, хотела меня соблазнить вот этим всем? – он снова пальцем прошелся по моему лбу, по волосам, по скуле, как инспектор, ищущий брак на производстве. – Долго свой план обольщения строила?
– Весь вечер, – я гордо вздернула подбородок. – Пока ты тут отсыпался
– Меня этим не соблазнишь, – спокойно, как приговор, проговорил он. И кивнул в сторону ванной. – Иди полностью смой с себя эту дрянь.
– Ты шутишь? – я чуть не задохнулась от возмущения. – Я уже два раза ходила в душ! Смывала и снова красилась. Крутилась и снова выпрямляла волосы. Я потратила всю косметику на один вечер с тобой! Какой душ!?
– В душ, малыш, – строго проговорил он. – Не хочу сейчас смотреть на фарфоровую куклу. И трогать не хочу. Я хочу трогать тебя. А не восковой муляж.
– Скажи, что ты шутишь, – устало, обреченно выпалила я.
Он покачал головой.
Я фыркнула и зашла в ванную. Громко хлопнув дверью. Звук был такой, что, наверное, в коридоре сработала сигнализация. Может, стоит вернуться в свой номер, раз Макс не оценил мой план обольщения?
Ну уж нет! Я от своего не отступлю.
Теплый, влажный, пахнущий дешевым мылом воздух ванной комнаты окутал меня облаком, когда я, наконец, выбралась из душевой кабинки. Струя воды была такой интенсивной, что, кажется, пыталась смыть с меня не только косметику, но и остатки нервов, верхние слои эпидермиса и воспоминания о моем детстве. Я обмоталась своим халатом, который пах химическим «морским бризом» и отчаянием, накрутила на голову тюрбан из полотенца, и, чувствуя себя героиней очень странного артхаусного фильма, вышла в номер.
Макс лежал на кровати, закинув одну руку за голову, и смотрел в телевизор. При моем появлении он даже не повернул головы, но я кожей, всем своим существом ощутила, как его взгляд буквально приклеился ко мне, сканируя от мокрых кончиков волос, выпадающих из полотенца, до босых ног, торчащих из-под халата. Он смотрел на меня так, словно я была единственным доступным каналом, а все остальное – просто белый шум.
– Ну как? – спросила я, пытаясь звучать непринужденно, хотя сердце колотилось где-то в горле, грозя выпрыгнуть через рот. – Нормально выгляжу? Не похожа на мокрую крысу, которую вытащили из унитаза?
Уголок его рта дернулся вверх. Он медленно повернул голову, и его глаза – темные, глубокие, пугающе серьезные, прошлись по мне сверху вниз и обратно. Он молча кивнул. А затем протянул в мою сторону раскрытую ладонь. Простой, понятный, безмолвный жест, приглашающий в его личное пространство. Предлагающий лечь рядом. Без слов. Без условий.
Я подошла и скользнула под его бок, в его тепло. Он тут же притянул меня к себе, укладывая мою голову на свое плечо, тяжелое и надежное, как якорь. Мы лежали в тишине, слушая только наше дыхание и тихий, бессмысленный шепот телевизора, который бубнил что-то на фоне.
– У тебя ресницы отклеились, – вдруг сказал он, глядя в потолок.
– Что? – я завертела головой, в панике ощупывая лицо. – У меня не наклеенные! Свои!
– Шучу, – он тихо рассмеялся, и вибрация его груди передалась мне, успокаивая лучше любого валидола. – Ты всегда такая... дерганая? Или это спецэффект только для меня?
– Я не дерганая! Я... бдительная, – фыркнула я.
Он снова засмеялся, на этот раз громче, и перевернулся на бок, нависая надо мной. Его ладонь легла на мою щеку, большой палец погладил нижнюю губу, заставляя меня замереть.
– Ты невероятная, Саш, – прошептал он, и его голос стал ниже, теряя остатки шутливости, становясь густым и темным. – Я таких не встречал.
Я сглотнула, пытаясь вернуть себе способность дышать нормально, но получалось плохо. От его близости, от едва уловимого запаха кожи, от того, как он смотрел на меня – будто в комнате погасли все лампы, а я стала единственным источником света, – у меня кружилась голова, и мир вокруг будто стал чуть менее реальным, чем он.
– Это потому что я единственная, кто искренне смеется над твоими шутками про ресницы? – прошептала я, цепляясь за привычную иронию, как за спасательный круг. Мне казалось, если я скажу что-то смешное, то смогу спрятать, как сильно меня потряхивает эта его внезапная серьезность.
– Не только, – он медленно покачал головой, и его темные глаза стали почти черными, глубокими, затягивающими, словно в них можно было утонуть, даже не пытаясь выплыть.
– А почему тогда? – выдохнула я, чувствуя, как пересыхает во рту.
– Потому что ты очень любопытная, – он поцеловал меня в висок, и я чуть не растаяла.
– Макс, ну скажи…
– Что сказать? – переспросил он, будто нарочно тянул паузу, заставляя меня сгорать от нетерпения.
– Что тебя во мне так… ну… раз ты решил… – я попыталась сформулировать мысль, но поняла, что мой словарный запас закончился. Собралась в Оксфорд поступать, а сейчас двух слов связать не могу.
– Что меня так... прибило? – тихо подсказал он, чуть приподняв уголок губ.
– Угу, – я затаила дыхание. Максим продолжал молчать. Да, раскрывать душу – не его конек. Но и мы не из робких. – Пожалуйста, уважь желание малолетки милой сказкой перед сном. У меня сейчас нервный тик начнется от твоего молчания.
Максим беззвучно засмеялся. Его руки крепче сжали меня, словно он боялся, что я исчезну.
– Что тебя зацепило? – повторила я тихо, почти шепотом, будто боялась спугнуть этот момент, эту редкую, драгоценную откровенность.
Он замер на секунду, будто прислушивался не ко мне, а к себе – к тем словам, которые долго прятал, не решаясь выпустить наружу.
– Все, – сказал он спокойно, уверенно, без пафоса, без красивых оборотов – просто и честно. – Абсолютно все. Начиная с твоего взгляда. На меня еще никто и никогда так не смотрел. Не просто видел, а будто заглядывал прямо в душу. И не просто заглядывал – а потихоньку, по кусочку ее крал. А я… я даже не пытался сопротивляться. Не хотел.
Я хотела пошутить, сказать что-нибудь легкое, чтобы снять это напряжение, но слова застряли где-то в горле, превратившись в вязкую слюну.
– Твой ум, – продолжал он, проводя пальцем по моей руке – так медленно, будто не просто касался кожи, а выводил на ней тайные знаки, понятные только нам двоим. – Твоя честность. Твоя прямота. Ты не прячешься за удобными словами, не стараешься казаться мягче, чем есть. Не боишься сказать, что думаешь, даже если это кого-то заденет. Даже если самой от этих слов потом будет не по себе.
Он чуть улыбнулся, и в этой улыбке сквозило что-то теплое, почти ностальгическое, будто он заново переживал тот момент, который для меня давно стал просто строчкой в череде дней.
– Помнишь, как ты отказалась продлевать контракт с ювелирным домом? – спросил он, чуть наклонив голову, словно хотел разглядеть во мне ту самую девушку, которая тогда приняла это решение. – Вокруг все только и твердили, что это шанс, это имя, это глянец, это деньги… Будто эти слова сами по себе должны были стать для тебя аргументом. А ты просто сказала: «Это не мое». И ушла. Без драмы, без оправданий, без попыток объяснить, почему ты не хочешь быть витриной чьей-то мечты. Просто выбрала себя.
Я кивнула, и перед глазами вдруг всплыл тот день: пустой офис, напряженные взгляды менеджеров, тишина, в которой мое «нет» прозвучало громче любого крика. И то чувство, когда с плеч свалился тяжелый, неудобный груз – будто я наконец-то перестала тащить на себе то, что никогда мне не принадлежало.
– Тогда я точно понял, – тихо произнес Макс, и голос его стал глубже, будто каждое слово давалось ему не просто так, а как признание, к которому он долго шел. – Ты не избалованный ребенок, у которого все есть. Ты – девушка, которая знает, чего хочет. Или, что еще важнее, точно знает, чего не хочет. Жизнь на обложке глянца – это не твоя история. Тебе там тесно, душно, неестественно. И знаешь, мне это чертовски понравилось. Понравилось, что ты умеешь говорить «нет». Не из упрямства, не назло, а потому что слышишь себя.
Он замолчал, вглядываясь в меня так пристально, что я почувствовала, как к щекам приливает жар. Не от смущения, а от чего-то большего – от осознания, что он видит меня. Не дочь Владислава Марковича, не «новое лицо», не проект для продвижения, а меня – со всеми моими углами, резкими словами и упрямым нежеланием быть удобной. И ему это нравилось.
– Тебе понравилось, что я не сияю? – тихо спросила я, чувствуя, как комната начинает медленно, приятно вращаться, будто мир вдруг сменил ось и теперь кружился вокруг нас двоих.
– Мне понравилось, что ты настоящая, – прошептал он, и в этих словах было столько тепла, что оно, казалось, могло растопить любой лед.
Наконец он сократил расстояние между нами – не резко, не порывисто, а так, будто этот шаг был неизбежен.
Его поцелуй был не таким, как раньше. Он был глубоким, изучающим, требовательным.
Я отвечала, обвивая его шею руками, притягивая ближе, чувствуя, как его ладонь ложится на мою талию и прижимает к себе так крепко, что грань между «я» и «он» начала стираться. Его пальцы зарылись в мои влажные волосы, мягко, но твердо удерживая, не давая отстраниться, словно он боялся, что, если я хоть на секунду отойду, все волшебство исчезнет.
Язык Макса сплетался с моим в каком-то сумасшедшем, пьянящем танце. Я царапнула его спину ногтями, сминая плотную ткань футболки, и он глухо, гортанно застонал мне в рот – низко, животно, – от чего внизу живота все скрутилось в тугой, горячий узел, пульсируя в такт его сбившемуся дыханию.
Я не знаю, кто из нас первым потянул на себя одеяло, сбрасывая его на пол бесформенной тряпкой. Я не знаю, как мое полотенце-тюрбан оказалось на стуле, а его футболка – скомканной на полу. Комната вращалась. Пол под нами качался, как палуба корабля в девятибалльный шторм. Я целовала Макса, кусая его нижнюю губу до сладкой боли, а он рычал мне в рот, стягивая с моих плеч гостиничный халат. Он целовал меня – шею, ключицы, плечи, – и каждый его поцелуй был клеймом, заявляющим права. Я отвечала тем же, впиваясь пальцами в его плечи, чувствуя, как под кожей перекатываются стальные, напряженные мышцы, и оставляя на них свои следы.
Мы падали. Летели в пропасть без страховки. Но впервые в жизни мне было абсолютно не страшно. Я знала, что он не даст мне разбиться. Я сама тянула его на себя, задыхаясь, шепча его имя между поцелуями, чувствуя, как исчезает все: страх, стыд, прошлое, Оксфорд, Олеся, весь этот чертов мир. Остался только он. Его тяжесть, вдавливающая меня в матрас. Его запах – табак, кожа и что-то дикое. Его руки на моей коже и вращающаяся комната, в центре которой мы были единственными точками опоры, удерживающими реальность от распада.
Он приподнялся на локтях, нависая надо мной, и его взгляд потемнел до цвета штормового моря. Он потянул пояс халата. Аккуратно. Неспешно. Словно растягивал удовольствие, зная, что я никуда не денусь.
Я свела колени, так как чувствовала, как между ними пульсирует тихая, ноющая, требующая разрядки боль. Из моей груди вырвался стон – сдавленный, отчаянный.
Макс оторвал взгляд от пояса, который полностью раскрутился из узла и теперь просто лежал на моих бедрах, и посмотрел на меня. Прямо в глаза. Темно, тяжело, выжигая дотла. В этом взгляде не было вопроса. Было утверждение. И я, не в силах больше выносить эту пытку, выгнулась ему навстречу.
– Ты уверена? – его голос прозвучал с легкой, вибрирующей хрипотцой. Макс медленно, почти благоговейно раскрыл полы халата пальцем, но взгляда не отрывал от моих глаз. Заглядывал в самую их глубину, туда, где мое хрупкое, испуганное сердце стучало только ради него, отбивая панический ритм.
– Д-да, – заикаясь, прошептала я. Сглотнула, чувствуя, как дрожь по телу набирает силу, превращаясь в настоящую лихорадку.
Макс приподнял бровь, словно мой ответ его не удовлетворил. Усмехнулся краем губ, а потом опустил взгляд вниз, туда, где его взору открылось мое тело, прикрытое лишь издевательски прозрачным, невесомым кружевом.
Моя грудь тяжело вздымалась. Воздух со свистом покидал легкие, как из проколотой шины. Макс опустился и поцеловал ключицу, потом ниже. Ниже. Ниже. Языком прошелся по кромке кружева на груди, вызывая волну мурашек, от которых волосы на затылке встали дыбом. А после накрыл мою грудь горячей ладонью. Уверенно, властно сжал ее.
Я выгнулась дугой и застонала, впиваясь пальцами в его плечи. А в голове… Черт! А в голове только одно крутилось, как заевшая пластинка: «Безопасный секс! Безопасный секс! Меня родители убьют, если я забеременею раньше, чем поступлю в Оксфорд! Мама лично закопает меня»
Макс чуть двинулся и полностью навис надо мной, тяжелым коленом уверенно раздвигая мои ноги. Я облизнула мгновенно пересохшие губы, понимая, что моя долгожданная, девичья мечта сейчас, наконец-то, станет реальностью.
Его теплые губы снова коснулись моей груди, прямо над самым кружевом. Теплые пальцы уверенно коснулись края ткани и потянули ее вниз. Горячее, влажное дыхание царапнуло кожу груди и сосок.
– Боже, Макс! – простонала я, ногтями впиваясь в его плечи, пытаясь заземлиться. Я рефлекторно стиснула колени, крепче сжимая бедра Макса.
Он целовал грудь, сминал ее, шире откидывая полы халата, чтобы обеспечить себе полный, стратегический доступ к моему телу. Макс приподнялся и схватил меня под колено, приподнимая ногу, и начал целовать – колено, потом выше, выше, по внутренней стороне бедра. Влажный язык обжигал кожу.
Только бы не забеременеть сегодня!
– Макс? – прошептала я хрипло и надрывно, чувствуя, что если не спрошу сейчас, то будет поздно.
– М? – его голос вибрировал прямо у меня на коже, посылая электрические разряды к тазовым нервам.
– Ты будешь аккуратен? – выдохнула я, молясь всем богам.
– Конечно, – ответил он, и его дыхание обожгло кожу на внутренней части бедра, прямо там, где все пульсировало и ныло.
Я прикрыла глаза и запрокинула голову, чувствуя, что сейчас просто испарюсь.
Боже, я сейчас умру от предвкушения!
– Макс, я не про технику, а про безопасность, – слова вырвались тихим, отчаянным шелестом. Воздуха не хватало совсем. Дышать было сложно, легкие горели.
Рука Макса замерла на моем бедре. Как и губы. Затем он медленно приподнялся и навис надо мной, с улыбкой, полной вселенского терпения, заглядывая в мое пылающее лицо. Я прикусила губу, пытаясь скрыть нервозность и панику, которые, видимо, крупными буквами были написаны у меня на лбу.
– «Не про технику»? – повторил он, и в его темных глазах заплясали черти. Он усмехнулся, медленно облизнув нижнюю губу. – Ты про презервативы?
– Да, про них, – я слишком активно, как болванчик, начала трясти головой, чувствуя, как румянец заливает даже шею.
Он наклонился и снова поцеловал меня. Тихо и аккуратно, почти благоговейно, словно я была сделана из тончайшего хрусталя. Хотя я чувствовала, как его трясет от желания – мелкой, высоковольтной дрожью, которая передавалась мне через кожу. Комната продолжала кружиться, унося нас далеко за пределы этой вселенной, за грань гравитации и здравого смысла.
Его рука вернулась к моей талии. Он нежно провел по животу, заставляя меня застонать, а затем накрыл самое чувствительное место между моих ног.
– Так у тебя есть презервативы? – вдруг вырвалось из меня. Вопрос прозвучал хрипло и совершенно не романтично, разрушая всю магию момента.
Макс ведь не подтвердил! Он не сказал, что у него есть презервативы. А без них нам нельзя. Меня папа убьет. Нет, он сначала убьет Макса, а потом воскресит и убьет снова, чтобы закрепить урок.
Макс медленно, нехотя оторвался от меня. Он дотянулся до какой-то вещицы на прикроватной полочке и вернулся ко мне. В руках – портмоне. Он раскрыл его, достал оттуда презерватив. Один. Маленький серебристый квадратик. Повертел его перед моим лицом, еле сдерживая улыбку, от которой в уголках глаз собрались морщинки.
– Тебе одного хватит? – спросил он абсолютно серьезным, врачебным тоном. Только потом, когда адреналин чуть схлынет, я пойму, что ему сейчас совсем не до веселья. Он весь горел. Просто полыхал, как факел.
Я кивнула, чувствуя, как горят уши.
– Наверное, да, – прошептала я, снова прикрывая глаза и отдаваясь во власть поцелуев Максима, пытаясь стереть из головы образ отца с дробовиком.
Он нежно, но настойчиво стал стягивать с меня халат. Я приподнялась, помогая ему, сбрасывая последнюю броню. Глаза Макса были абсолютно черными. Я впервые видела их такими. Черными и бездонными, как космос. Словно в его душу, в его сознание окончательно прорвалась та плотина, которую он держал. Страсть. Желание. Дикое, первобытное, необузданное желание обладать.
Макс откинул мой халат на пол. Его движения стали резче, нетерпеливее. Он дернул пуговицы на своих джинсах, но не стал их снимать, просто прижался ко мне своим возбужденным пахом прямо через их ткань. Вжался, вдавил меня в матрас, словно это могло спасти его от разрушения, от ядерного взрыва, который вот-вот должен был произойти внутри.
Губы коснулись моей шеи, влажные и горячие, а после – зубы потянули кожу, вызывая табун мурашек, промчавшийся от шеи до пяток. Я обвила ногами торс Макса, пытаясь унять бешеную, пульсирующую, почти болезненную пульсацию внизу живота, которая требовала разрядки прямо сейчас.
– А это больно? – вдруг выпалила я, тяжело дыша, прерывая этот пьянящий, тягучий ритм. Вопрос вырвался сам, из самой глубины моего паникующего разума, где все еще сидел испуганный подросток.
Макс замер. Резко. Из его груди вырвался странный, хриплый звук – не то смех, не то стон разочарования. Он приподнялся надо мной на локтях, вглядываясь в глаза. Темнота в его карих глазах стала сменяться чем-то неопределенным, тяжелым. Уставшим пониманием.
Он медленно провел языком по губам, собирая влагу, и глубоко, рвано выдохнул. Уже собирался подняться, отстраниться, признать поражение, но я в панике, рефлекторно схватила его за шею, притягивая обратно.
– Нет… Макс… Прости… – рвано прошептала я, чувствуя, как горят щеки. – Я не это... Я просто… испугалась.
– Ты не готова, Саш, – проговорил он, и его голос был густым, надломленным. Он как-то странно, болезненно застонал, утыкаясь лбом в мое плечо. – Я не хочу, чтобы это было «потому что надо».
– Нет, нет. Я готова, – затараторила я, пытаясь убедить и его, и себя. – Правда. Просто скажи мне, что делать!
– Для начала, Саш, расслабь ноги, – хрипло, с нервным смешком проговорил он, морщась от того, как я в него вцепилась. – Ты мне сейчас ребра сломаешь.
И только тогда до моего воспаленного мозга дошло: я со всей нечеловеческой силой обвила его торс ногами и руками, держалась за него, как за свое единственное спасение. Только я не понимала, от чего или от кого меня надо было сейчас спасать.
Я резко, испуганно разжала ноги, словно обожглась, и прикрыла лицо руками от стыда. Боже. Только не это! Я все испортила. Романтическая ночь превратилась в… цирк.
Макс поднялся. Его движения стали собранными, почти механическими. Он застегнул пуговицу на джинсах, возвращая себе броню. Поднял с пола мой халат и вернулся ко мне. Он так нежно, так невыносимо бережно натянул этот чертов халат на мое тело, будто минуту назад не дрожал надо мной от дикого, первобытного желания. Он крепко, почти судорожно свел полы халата на моей груди, словно боялся, что если его взору вновь покажется моя грудь, то он снова потеряет контроль.
– Макс, я хочу тебя, – прошептала я в его ключицу, глотая свое желание, свои нервы и подступающие слезы. – Очень сильно хочу.
– Я знаю, – он поцеловал меня в губы, но уже целомудренно, закрывая эту тему. – Я тебя тоже, Саш. Слишком сильно.
И ушел в ванную. Дверь он прикрыл лишь слегка, оставив тонкую щель.
А я подтянула колени к себе, свернувшись в клубок, и положила на них подбородок. В комнате было тихо. Слишком тихо. Только в ушах стучала кровь и билось одно единственное, горькое слово: «Дура».
Господи! Какая же я дура! Зачем все испортила? Язык мой – враг мой. Он меня теперь бросит, да?
Этот липкий, холодный страх от дурных мыслей заставил меня подняться с кровати и на цыпочках пройти к ванной. Там было тихо. Ни звука капель. Ни шума воды. Вообще ничего. Мертвая, звенящая тишина.
Я чуть осмелела и приоткрыла дверь, замечая Макса. Он стоял, уперев руки в столешницу раковины так, что побелели костяшки, и опустил голову. Его спина так резко, судорожно поднималась и опускалась, что казалось – воздух вокруг его тела вот-вот взорвется от этого напряжения.
– Макс, – тихо позвала я, прикасаясь кончиками пальцев к его влажной, горячей спине.
Он даже не дернулся. Просто стоял и тяжело дышал, словно восстанавливал дыхание по крупицам, по частицам, после того как чуть не утонул.
Максим с силой ударил по крану, включая ледяную воду, и сполоснул лицо. Дернул полотенце на крючке и с остервенением приложил его к своему красному лицу. А затем развернулся ко мне.
И схватил за талию. Одним рывком, без предупреждения. Приподнял и усадил на эту холодную столешницу, вырывая из моей груди легкий, испуганный крик.
Все его движения были резкими, рваными, неконтролируемыми. Словно его кости и душу одновременно сжимала какая-то фантомная, невыносимая боль.
Он устроился между моими раздвинутыми ногами и уткнулся лбом в мое плечо. Молча. Без единого звука. Просто стоял, сжимая до хруста в костяшках столешницу по обе стороны от моих бедер, и тяжело дышал мне в шею.
«Вот почему некоторые мужчины не хотят связываться с малолетками, – пронеслось в моей голове. – Из-за таких обломов. Случайных. И абсолютно незапланированных. Испугалась, как первоклассница, в самый ответственный момент. Позорище».
– Можно, я останусь у тебя на ночь? – тихо, почти беззвучно спросила я, боясь нарушить эту звенящую тишину.
Максим кивнул. Но как-то тяжело. Обреченно. Словно я только что вынесла ему приговор.
Мы вернулись в комнату, и я, дрожа, легла в кровать. Потом рядом, на самый край, устроился и сам Макс. Я хотела по привычке устроиться у него на груди, под боком, но он тут же, как током, отсек этот вариант.
– Давай на бок, – сказал он мне, сдержанно и тихо. В его голосе не было злости, только глухая, звенящая усталость.
– Я хочу лечь тебе на грудь, – прошептала я, пытаясь вернуть ту близость, которая была у нас до моего идиотского поведения.
– На бок, – повторил он, не оставляя пространства для споров.
Я повиновалась. Легла на бок, чувствуя себя отверженной. А он, крепко, почти панически обмотав меня моим же халатом с ног до головы, лег позади. Прижался ко мне со спины. Крепко-крепко. До хруста в костях, до невозможности вдохнуть.
Я поежилась под этим стальным, горячим объятием, чувствуя, как кровь закипает в жилах от смеси стыда и подступающего тепла.
– И не дергайся, – глухо, приказным тоном произнес он мне в волосы. – Спи.
– Дышать можно? – пискнула я, чувствуя, что задыхаюсь в коконе из махровой ткани и его рук.
Он кивнул, утыкаясь носом мне в макушку.
Так я утром и проснулась. Не меняя позы. Словно мы замерли в этом моменте жизни, боясь дышать и просто жить, чтобы не спугнуть то, что осталось между нами после этой ночи.
Я сбежала в свой номер, пока все еще спали. Страх столкнуться в коридоре с Еленой Сергеевной или с братом толкнул меня на предательство. Я бросила любимого мужчину в постели. Одного. С жутким, утренним возбуждением.
Шурик с Еленой Сергеевной ушли на защиту. Причем лицо у моего брата было такое, словно он шел не проект защищать, а брать Бастилию в одиночку, вооружившись только степлером и верой в лучшее.
А мы с Максом, чтобы не тратить время на неловкое молчание и разбор полетов, пошли гулять по Питеру.
Питер распростерся перед нами свинцовым небом, которое, казалось, вот-вот рухнет на голову и раздавит своей депрессией, и пронизывающим ветром с Финского залива, норовящим забраться под куртку. Но мне было тепло. Физически тепло, потому что Макс держал меня за руку. Не просто держал – он вцепился в мою ладонь, переплетя наши пальцы так, что я чувствовала пульс его жизни в своей.
Мы пошли пешком. Просто пошли, куда вели ноги, не заглядывая в навигаторы, потому что лучший навигатор сейчас сжимал мою руку.
Сначала был надменный Исаакий. Мы стояли на его ступенях, задрав головы, и смотрели на золотой купол, который пытался пробить низкие тучи, но проигрывал им в битве за небо.
Мы бродили по узким улочкам, где фасады домов цвета пыльной розы и бирюзы облупились, но от этого стали только благороднее, как старый аристократ в потертом камзоле. Дошли до атлантов, которые держали небо на честном слове и, судя по их лицам, очень об этом жалели.
Мы дошли до Невского, влились в этот вечно спешащий поток людей. Заходили в гулкие, темные арки дворов-колодцев, где эхо повторяло наши шаги, и казалось, что мы провалились в какой-то параллельный, питерский мир, где время течет иначе.
А потом нас накрыл запах. Тот самый, ради которого Шурик в детстве мечтал стать пиратом, чтобы грабить суда с этим добром.
– Корюшка, – блаженно выдохнула я, втягивая воздух ноздрями. – Я чувствую ее запах за километр.
Мы нашли какую-то неприметную палатку на Адмиралтейской набережной. Очередь была небольшая, но состояла из таких же одержимых людей с лихорадочным блеском в глазах и пустотой в желудке.
Нам выдали бумажные кульки, из которых валил пар, пахнущий маслом и счастьем. Чтобы прочувствовать питерский вайб, Макс предложил устроиться прямо у грязного парапета и вот так, посреди толпы туристов, начать уплетать корюшку, нарушая все правила этикета.
Это был гастрономический оргазм. Мелкая, пахнущая свежими огурцами рыбка, обжаренная в хрустящей корочке. Я ела ее, пачкая пальцы и подбородок, и была абсолютно, неприлично счастлива. В этот момент я была готова променять Оксфорд на палатку с рыбой.
– Это лучше, чем Оксфорд, – честно призналась я, вытирая руки салфеткой. – Извини, альма-матер, но корюшка объективно круче диплома с отличием.
– Я никому не скажу, – ухмыльнулся Макс, и в его глазах наконец-то появился тот самый, знакомый мне чертенок. – Твой секрет умрет вместе со мной. И с этим кульком.
Мы простояли на набережной, наверное, час. Молчали, смотрели на воду, на проплывающие мимо туристические кораблики, на людей. Макс стоял позади меня, крепко обнимая, защищая от прохладного ветра, который тянулся с Невы. И время от времени, будто между делом, целовал то в губы, то в висок – так легко, так естественно, будто это было самое обычное дело на свете.
Вечером, когда сумерки окончательно поглотили город, превратив его в акварельный набросок, мы все вместе праздновали победу Шурика.
«Мансарда» встретила нас гулом голосов, звоном бокалов и надрывным джазом. Мы с Максом сидели в углу, пили обжигающий кофе и слушали эмоции Елены Сергеевны и Шурика, которые праздновали так, будто только что предотвратили конец света, спасли котенка и получили Нобелевку одновременно.
А под столом нога Макса была намертво, почти болезненно переплетена с моей. Я не отпускала его ни на секунду, словно боялась, что если отпущу, то он растворится в питерском тумане, и я проснусь.

***
– Саш, прекрати вести себя, как ребенок, – жестко высказался Макс, когда после школы вез меня на последнее, прощальное занятие по йоге. Впереди маячила одна сплошная, черная полоса экзаменов. А как результат – минимум встреч с Максимом, которые теперь будут измеряться в минутах, украденных между экзаменами, подготовкой к ним и сном.
– Неужели тебя устраивают такие... дистанционные отношения? – спросила я, не скрывая тревоги и обиды, которые комом стояли в горле.
– Сдашь экзамены, и мы сможем больше встречаться, – парировал он твердо, не отрывая взгляда от дороги. Его руки так концентрированно, до белизны в костяшках, удерживали руль, словно это был единственный якорь, удерживающий его от того, чтобы не сорваться.
– А «мы» к тому времени еще живы будем? – тихо спросила я, боясь разозлить Макса. Я не хотела ссориться. Тем более из-за моих капризов и гормональных бурь.
– К чему ты клонишь? – его голос стал холоднее, в нем появились металлические нотки.
– Я же не дура, Макс, – твердо заявила я, принимаясь ковырять пальцем приборную панель. Да, после Питера я стала чаще садиться вперед. Правда, делала это только тогда, когда мы отъезжали от дома, чтобы мама не видела. – Я все понимаю. Тебе двадцать пять. Тебе нужен секс. Это биология.
– Мне нужна ты, если ты не заметила, – спокойно, почти лениво заявил Макс, но эта ленца была обманчивой. Казалось бы, это заявление должно было сокрушить все мои страхи, ан-нет. Оно просто перевело их в режим «повышенная паника».
– Но ты больше месяца уже без секса, – громко, почти истерично сказала я. А потом, испугавшись собственного крика, добавила более тихо: – Если верить твоим словам.
– И что? В армии у меня год его не было. Ничего. Живой, как видишь, – он усмехнулся уголком губ. – А здесь всего лишь месяц.
– Да, еще и неизвестность впереди, – дерзко бросила я, чувствуя, как к глазам подступают злые, жгучие слезы. – И не сравнивай. Армия – это совсем другое. Там обстоятельства. А здесь... здесь столько соблазнов.
Хотелось расплакаться. Прямо здесь, в машине. Как последняя идиотка.
– Мой единственный соблазн ежедневно сидит на заднем сиденье, – твердо, весомо ответил Макс, и на секунду повернул ко мне лицо. В его глазах не было раздражения. Там была какая-то глухая, тяжелая усталость. – Других не существует. Подожди, Саш... Ты что, серьезно? Ты боишься, что я тебе изменяю?
Я опустила взгляд и начала ковырять свои ногти, пытаясь спрятаться от этого прямого, тяжелого взгляда.
– Просто… я ведь не знаю, где ты торчишь ночами! – голос сорвался на истерический визг.
– Я тебе все рассказываю, – спокойно, убийственно спокойно ответил он, не отрывая глаз от дороги.
Я фыркнула и скрестила руки на груди, превращаясь в памятник Обманутой Деве.
И именно в этот момент на весь салон раздалась телефонная трель, заставившая меня подпрыгнуть. А экран медиасистемы осветился убивающим, ядовитым именем.
Олеся.

...

инсайт:


Супер! Я как будто сама прокатилась на мотоцикле

...

Raisakurt:


Затягивают ваши истории. Спасибо. Принимайте в читатели. Очень нравится как вы пишете.

...

Tsarbird:


Интересно, как Алекса с мамой, - делится ли своими переживаниями или только Соловей?
Есть подозрения, что скелеты Макса постучат из шкафа в части 2. И там они будут пу-пу-пуууу

...

инсайт:


О, а Плесень уже и не ждали! Вот я не сомневаюсь, что она будет причастна к апокалипсису. Скорее всего папе Владу настучит, что на его цветочек покушаются))

...

Ксанка:


Привет-привет, мои милые Леди)))
инсайт писал(а):
Супер! Я как будто сама прокатилась на мотоцикле

Описывала с личных впечатлений))
В жизни, конечно, не все так романтично было

Raisakurt писал(а):
Затягивают ваши истории. Спасибо. Принимайте в читатели. Очень нравится как вы пишете.

Спасибо большое Очень приятно такое слышать! Доброе пожаловать

Tsarbird писал(а):
Интересно, как Алекса с мамой, - делится ли своими переживаниями или только Соловей?

Пока, как видим, не очень делится. Наверное, сказывается страх быть непонятой. Возраст Алексы здесь играет большую роль.

Tsarbird писал(а):
Есть подозрения, что скелеты Макса постучат из шкафа в части 2. И там они будут пу-пу-пуууу

Думаешь, у бедного Макса есть скелеты?
Чуток терпения. Недолго осталось)))

инсайт писал(а):
Скорее всего папе Владу настучит, что на его цветочек покушаются))

Папе Владу такое знать нельзя Чревато!

Всех люблю-целую

...

Ксанка:


 » Глава 19

Олеся.
Это имя вспыхнуло на огромном экране медиасистемы, словно неоновая вывеска в аду. Я перевела взгляд с телефона, который был подключен к машине, на Макса.
Контраст был пугающим, почти нереальным.
Я – комок оголенных нервов, статика, готовая взорваться. Пальцы впились в сиденье, сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать. Слезы уже щипали глаза, готовые хлынуть в любую секунду.
А он... он был воплощением мертвого, абсолютного спокойствия. Ледник. Скала. В этот момент он так крепко сжал челюсть, что на скулах заиграли желваки – единственный признак того, что он вообще живой.
Звонок не прекращался, а Макс смотрел на экран и молчал. Просто смотрел, не мигая, как на тикающую бомбу с обратным отсчетом.
В воздухе стали скапливаться невидимые искры напряжения. Они с треском сталкивались, образуя наэлектризованный шар, который скоро готов был лопнуть. С грохотом. С последствиями. С человеческими жертвами. Я уже видела заголовки: «Юная школьница и ее сексуальный водитель погибли в ДТП из-за звонка бывшей. Полиция ищет свидетелей».
Спустя минуту, которая показалась мне геологической эпохой, звонок оборвался. Тишина, которая наступила после, звенела в ушах громче сирены. Все это время я просто не дышала.
– Почему ты не ответил? – бросила я дрожащим голосом.
– Я не хочу при тебе с ней разговаривать, – сухо ответил он, и это взбесило меня еще больше.
Ах так?!
И тут телефон снова ожил, и огромная приборная панель медиасистемы снова озарилась «прекрасным» именем, от которого у меня скоро начнется аллергический отек Квинке.
– Ответь! – приказала я, чувствуя, как внутри все леденеет от страха.
– Прекрати истерику, – отрезал он.
– На громкой, Макс! Ответь на громкой связи! – слеза все-таки предательски скатилась по щеке, и я ненавидела себя за эту слабость. – Если тебе нечего скрывать от меня!
– Успокойся, Саш, – твердо, почти грозно, сказал Макс, и в его голосе лязгнул металл. Он, наконец, повернулся ко мне, и его взгляд был темным, тяжелым, но абсолютно ясным. – Не устраивай сцен.
И здесь я сделала то, о чем потом, в общем-то, даже не сожалела. Я резко, почти судорожно дернула рукой и ткнула в зеленую кнопку на экране. А так как треклятый телефон был подключен к медиасистеме машины, то тихий, до отвращения мелодичный женский голос разлился по всему салону, заполняя его до краев, как ядовитый газ.
Макс зарычал – низко, глухо, по-звериному. Его пальцы, лежащие на бедре, сжались в кулак так, что побелели костяшки.
– Ответь ей! – прошипела я тихо, чтобы Олеся не услышала, и смахнула слезу тыльной стороной ладони.
– Макс? – голос Олеси в динамиках прозвучал неуверенно. – Ты там?
– Да, привет, – ответил он ей. Голос был абсолютно ровным, но я сидела рядом и чувствовала, как от него волнами исходит такая ярость, что можно было плавить металл.
– Привет. Макс, мне очень неудобно обращаться к тебе, но я не знаю, к кому еще… – до тошноты грустным, дрожащим тоном проговорила Олеся, готовая вот-вот разрыдаться в трубку. Актриса погорелого театра.
– Что случилось? – сухо спросил он, потирая лоб.
– У меня бук глючит! – затараторила она. – Мне завтра сдавать курсовую надо, а я его прогрузить не могу! Я бы позвонила Леше, но он еще не вернулся с конференции. Я не знаю, что делать. Спаси! Если я завтра не сдам…
– Опиши проблему, – голос Макса прозвучал с пугающей, профессиональной холодностью, перебивая Олесю на полуслове. Он говорил с ней так, будто настраивал роутер, а не спасал бывшую девушку от апокалипсиса.
– Когда открываю ворд, он тут же перезагружается. И я даже не успеваю открыть нужную страницу, – всхлипнула она в динамик. Голос казался до тошноты слабым и беспомощным.
– Это только с вордом? – уточнил он.
Я сидела, вжавшись в кресло, и с замиранием сердца вслушивалась в их слова. В этот проклятый тон. В эти эмоции. Пыталась хоть за что-то зацепиться, что указывало бы на их связь, которая, возможно, все еще тлеет под пеплом. Но было глухо. Абсолютно. За исключением того, что он вообще общается со своей бывшей! До сих пор! Как ни в чем не бывало!
– Нет, презентация так же не запускается. А потом экран и вовсе тухнет, – простонала Олеся, и этот звук был похож на манипуляцию высшего пилотажа.
Я сидела, открыв рот. Он. Ее. Техподдержка. Прямо сейчас.
– Наверное, что-то с офисом, – задумчиво, как врач у постели умирающего, протянул Макс.
– Макс, прости, пожалуйста, что дергаю, – в голосе Олеси появились те самые, бесявые, умоляющие нотки, от которых у меня свело скулы. – Просто у меня паника. Завтра крайний срок, а я даже открыть не могу свою готовую курсовую. Посмотри, пожалуйста, бук. Если надо, я сама привезу его к тебе домой… Ты во сколько освобождаешься?
– Не знаю, – коротко ответил он.
На меня он ни разу так и не посмотрел, пока общался с ней. Его глаза были прикованы к дороге, но я видела, как дергается жилка на его скуле. Он злился. Не на нее. На ситуацию. А я была частью этой ситуации.
– Мне не к кому больше обратиться, – тихо, почти интимно прошептала она в трубку.
– Я позвоню тебе, когда буду выезжать с работы.
С работы? Он имеет в виду, когда свой «груз», то есть меня, доставит до конечной точки и выгрузит, как посылку с «Озона»? От этой мысли меня тут же окатило ледяной, а затем обжигающей волной гнева. Ревность была такой физической, что стало трудно дышать.
– К тебе подъехать? – спросила она уже более весело.
– Нет, давай встретимся… – Максим задумался, хмуря брови.
– На нашем месте? – бросила она с такой легкостью, будто назначала встречу парикмахеру. – Там и связь отлично ловит.
А я заплакала.
Тихо, беззвучно, просто позволяя горячим слезам течь по щекам. Я подтянула ноги к себе, обхватив колени руками, чувствуя себя лишней деталью в их механизме.
– Я позвоню, – повторил он в трубку и сбросил вызов.
Тишина в салоне ударила по ушам. Он смахнул телефон с панели. Его руки сжали руль так, что побелели костяшки.
– Больше не смей так делать! – твердо заявил он мне, наконец-то повернув голову. – Ты переходишь все границы!
– На «вашем месте»? – вырвалось из меня истерическим, дрожащим шепотом. – «Вашем месте»? Серьезно, Макс? У вас есть «ваше место»?! У вас есть геолокация для ностальгии?!
– Что за выходки? – Макс словно не обращал внимания на мои слова, пропитанные болью и яростью. Он смотрел на меня как на капризного ребенка, устроившего истерику в магазине из-за того, что ему не купили шоколадного зайца. – Это просто звонок.
– Ты реально будешь с ней встречаться? – шепотом спросила я, чувствуя, как голос садится.
– Прекрати, Саш.
– Реально встретишься с ней в «вашем месте»? – я уже не говорила, я шипела, задыхаясь от слез и злости. – Ты серьезно?!
– А будет лучше, если она ко мне приедет домой? – он вдруг повысил голос, ударив ладонью по рулю. – Или мне к ней ехать? А, скажи! Что мне делать? Что ты от меня хочешь?
– Вообще не встречаться! – крикнула я, и это был не каприз. Это был вопль отчаяния. – Скажи, что у тебя чума! Что угодно, Макс, но не езжай туда!
– Ты же слышала! Она меня не на свидание пригласила, у нее бук сдох! – Максим четко произнес каждое слово, чеканя их, будто я из ее уст этого не услышала, а он зачитывал мне протокол задержания.
– Ей направить контакты сервисного центра? – предложила я, чувствуя, как внутри закипает ядовитая, черная желчь. – Послушай, моя Соловей часто обращается в какую-то контору, «Binary Lab». У них круглосуточный VIP-консьерж. Приезжают за пятнадцать минут в любую точку Москвы, забирают технику под расписку, выдают подменный макбук на время ремонта. Могу узнать контакты. У них даже кофе в офисе не из автомата, а какой-то там редкий сорт из Эфиопии.
– Саш, ты же понимаешь, что сервисный центр сейчас заберет комп на неопределенный срок, – отчеканил Макс, убивая меня своим тоном. – Никто не сядет прямо при ней выяснять причину бага. И ты меня уж прости, но такие, как мы с ней, не пользуемся услугами этих ваших глянцевых «Лабораторий» с их VIP-консьержами и кофе за миллион рублей. Мы полагаемся только на гуманитарную помощь друзей и знакомых.
– «Такие, как вы»? – я повернулась к нему, чувствуя, как брови сами собой ползут вверх. – Это что значит? Какие?
– Простые смертные, – тихо ответил он. Тихо, но убийственно твердо, глядя прямо перед собой.
– «Простые смертные»? – я горько рассмеялась, и смех прозвучал как треск ломающегося льда. – В отличие от избалованных мажоров, таких как я? Которые звонят папе, и все решается?
– Саш, мы встретимся с ней в людном месте, – он попытался смягчить тон, но это не работало. – Я быстро устраню проблему, отдам ей эту железку, и все. Разъедемся с ней по разным сторонам. Никто никого не съест.
– Я не хочу, чтобы ты с ней встречался, – мой голос дрогнул, превращаясь в хрип. – Не хочу, Макс. Я умру, пока ты будешь с ней. Даже в людном месте. Я просто сдохну от неизвестности. Боже, Макс, ты понимаешь весь абсурд ситуации?
Я посмотрела на его каменную челюсть. На хмурые брови, сошедшиеся на переносице. Еще вчера я бы сочла его профиль таким сексуальным, брутальным, достойным обложки романа. Но не сегодня.
Сегодня перед моими глазами сидел мужчина, которого я раз за разом «динамлю» в шаге от секса, а он вечером, как рыцарь на черном «Кавасаки», поедет на встречу с бывшей чинить ей комп! Какое удачное, просто кинематографичное стечение обстоятельств! Апофеоз романтики. Гуманитарная помощь высшей пробы.
Я сглотнула ком в горле.
– Скажи… а если бы я не стала свидетелем этого звонка... ты бы мне рассказал про встречу с ней? – поинтересовалась я, ошарашенная внезапной, тошнотворной догадкой, которая только что разорвала мне грудную клетку.
Максим замолчал. Еще плотнее сжал губы, превратив их в белую линию, и тяжело, рвано выдохнул через нос.
– Макс? – повторила я, уже зная ответ. Чувствуя, как сердце пропускает удар и падает куда-то в ледяную пропасть.
– Не знаю, – твердо, почти с жесткостью ответил он, глядя прямо перед собой.
Да, он не стал врать. Но от этого легче не становилось. Становилось только больнее. Он собирался скрывать это. От меня.
– Я не смогу, Макс, – глухо, почти беззвучно проговорила я. Слезы жгли глаза. – Не смогу пережить этот вечер. Я просто не выдержу. Возьми меня с собой.
– С ума сошла? – усмехнулся он, но в этой усмешке не было тепла. – Ты как себе это представляешь?
– Я посижу на улице, подожду вас.
– А если это затянется на час? На два? Блядь, Саш. Ты понимаешь, что это просто деловая встреча?! – Максим начал злиться. – Я чиню ей комп, а не трахаю ее на парковке! Я не собираюсь там читать ей стихи Ахматовой!
– Я сдохну, пока ты сидишь на этой «деловой встрече», – выкрикнула я, чувствуя, как срываюсь в истерику.
– Прекрати.
– Поедешь, да? – я смотрела на него, пытаясь найти в его лице хоть каплю сомнения.
– Я быстро, Саш. Клянусь!
– Быстро говоришь? – я вздернула подбородок, и в этот миг что-то внутри меня щелкнуло, как сломанный выключатель: слезы, которые еще минуту назад стояли в глазах, вдруг высохли, испарились, уступая место ледяной, звенящей, абсолютной ярости. Мы как раз подъехали к моему фитнес-центру – серое, безликое здание с зеркальными окнами, которое в эту секунду казалось не местом для тренировок, а границей, за которую я готова была шагнуть, лишь бы не стоять здесь, не чувствовать эту унизительную боль. – Понятно.
– Что тебе «понятно», Саш? – тут же переспросил он, чувствуя перемену в моем голосе.
– Можешь прямо сейчас ехать к ней, – твердо произнесла я, отстегивая ремень. – Ты свободен, Максим, на сегодня.
Максим резко ударил по тормозам. Машина замерла. Его желваки ходили ходуном, на шее пульсировала вена, выдавая ту ярость, которую он так старательно пытался скрыть. А мои мысли бились о стенки черепа, собираясь пробить их и вытечь наружу.
– Выключи этот тон, – произнес он, не поворачиваясь. Его голос был тихим.
– Я серьезно, Максим, – я дернула ручку двери, и в салон ворвался прохладный воздух. – На сегодня ты свободен. Езжай. Спасай свою бывшую. Она же без тебя не справится.
Я выбралась наружу. Я не смотрела больше на Макса. Перед глазами стояла пелена. В голове – звенящая пустота. Все было словно во сне. В самом страшном и липком кошмаре.
Я шла по дорожке к входу и плакала – беззвучно, некрасиво, проклиная себя за все. За то, что в Питере, в этой чертовой гостинице, не смогла просто переспать с ним, чтобы снять это напряжение. За то, что любила его до темноты в глазах, до физического тремора. За то, что дико, до сумасшествия, до тошноты ревновала его к прошлому, которое, как гребаный феникс, никак не хотело умирать и раз за разом восставало из пепла в виде «сдохшего компа».
Я скрылась за стеклянной дверью центра и тут же, не раздеваясь, направилась к запасному выходу. Оттуда, дрожащими пальцами, заказала такси, конечной точкой которого поставила свой дом.
Все! Мои занятия йогой на сегодня закончились! Как и моя жизнь. Мне показалось, что в этот момент она просто взяла и с тихим «плюх» спустилась в унитаз.

Когда такси мягко затормозило у крыльца нашего особняка и навстречу вышел Матвей, меня словно ударило током. Я вдруг поняла, какую чудовищную, непоправимую глупость совершила.
Я поблагодарила таксиста и выбралась наружу, крепко, до побеления костяшек, сжимая лямки спортивной сумки.
– А где Максим? – настороженно спросил Матвей, сканируя мое лицо взглядом, от которого не укрылась бы и трещина на «Мона Лизе». Которое было, видимо, заплаканным. – Алекса, что случилось?
Он уже достал из кармана брюк телефон, видимо, собираясь набрать Макса.
– У него… срочное дело… – я сглотнула колючий ком, который встал поперек горла. – Я не стала его ждать.
Я быстрым шагом направилась к дому, пока мама не решила устроить мне допрос с пристрастием. Но было поздно. Я уже забежала на пятую ступеньку, как услышала тихий, но от этого не менее опасный мамин голос:
– Алекса, почему ты не на йоге?
– У меня голова разболелась, – я схватилась за виски и поморщилась, изображая мученицу. – Сейчас выпью таблетку и посплю немного.
– Что с глазами? Где Максим? – твердо спросила она, приближаясь. А я, напротив, стала пятиться назад, поднимаясь выше по лестнице, чтобы она более внимательно не рассмотрела мои красные, как у кролика-альбиноса, глаза.
– Голова сильно болела. В такси даже расплакалась, – выдохнула я, чувствуя себя героиней дешевой мелодрамы.
Мама внимательно всматривалась в меня, словно сканировала на предмет лжи.
– А где Максим?
– Он… ему пришлось… – я прижала сжатый кулак к губам, так как на ум ничего не приходило умного. Все самое «умное» я уже совершила за этот вечер. – У меня голова совсем не работает, мам. Можно… я пойду?
Я побежала в спальню. Закрылась в ней. Спиной прислонилась к двери и медленно сползла по ней на пол. Что сказать? А если у Макса сейчас будут проблемы из-за этого?
Что же я натворила?
Да, я не могла выносить мысль, что он сегодня встречается со своей бывшей, но я вовсе не хотела, чтобы его увольняли. Не хотела! Я хотела, чтобы он был моим, а не безработным!
– Черт! – выдохнула я, вскакивая. Паника погнала меня в сторону гаража.
Я проскользнула через кухню, обрадовавшись отсутствию мамы. Матвей стоял в гараже у самого выхода во двор и с кем-то разговаривал по телефону. Меня он еще не заметил.
– Нет, она дома. Какая к черту «йога»?! – жестко проговорил Матвеюшка в трубку, а у меня мурашки по коже пошли от этого звука. От этой подставы, которую я учинила абсолютно не хотя. – Как-как? На такси приехала… Откуда я знаю, ты же с ней был! Да, Анна Константиновна дома… Быстро сюда! Не знаю, думай!
Матвей отключился и развернулся ко мне, зависнув на мгновение.
– Матвей, я сбежала от Макса, – честно призналась я, чувствуя себя преступницей, сбежавшей из тюрьмы строгого режима. – Просто хотела побыть одна, проветрить голову, а он… прилип как банный лист со своим чертовым сопровождением. Что ему теперь будет? Уволят?
– Не знаю, – Матвей снова осмотрел меня с ног до головы тем самым взглядом охранника, оценивающего периметр. – Если Анна Константиновна не позвонит Макарову, то – ничего. Он точно не уехал по своим делам, оставив тебя одну?
– Точно, – тихо, но твердо заверила я его. – У меня по времени сейчас йога. Я сбежала с нее через запасной выход, а Макс остался на парковке. Может, мне самой поговорить с Макаровым?
– Пока не надо, – спокойно ответил Матвей.
Я кивнула и вернулась в свою комнату, чувствуя себя героиней шпионского триллера, провалившей первую же миссию. Телефон по-прежнему лежал на полу у сумки, словно брошенное оружие. Дрожащими руками я дотянулась до него и разблокировала.
Прикрыла глаза. Пропущенные от Макса. Два вызова.
Нет, я не хочу с тобой разговаривать.
Я не хочу подставлять тебя по работе, не хочу быть причиной твоих проблем, но видеть и слышать тебя прямо сейчас было выше моих сил. Это было бы слишком больно. Но я решилась на шаг, который должна была сделать. Я отправилась к маме и призналась ей в содеянном, прося ничего не рассказывать Макарову. Естественно, я не озвучила истинную причину своих действий, но общая суть была такой же, какую я предоставила и Матвею: у меня болела голова, и я не хотела никого видеть.
Мама тогда еще внимательно всматривалась в мое лицо, будто знала больше, чем даже я сама знала о нас с Максом. Но она просто кивнула, прерывая мою тираду, позволяя мне вернуться в свою крепость.
Окно в мою комнату было приоткрыто. Майский вечерний ветер проникал сквозь узкую щель, но не приносил облегчения. Я лежала на кровати, пытаясь вчитаться в «Короля Лира» в оригинале, морально готовясь к учебе в Оксфорде, но Шекспир казался детским лепетом по сравнению с драмой, разворачивающейся в моей голове.
Услышала, как по гравийке проехал автомобиль и направился сразу в гараж. Сердце отчаянно, панически забилось, пытаясь проломить ребра. Еще вчера я бы подорвалась с места и рванула к окну. Но не сегодня. Сегодня я просто отложила книгу на плед и уставилась в потолок. Глаза снова наполнились слезами, горячими и бесполезными.
Он сейчас поедет к ней.
Эта мысль медленно и упорно, как кислота, прожигала меня изнутри. Я еле сдерживалась, чтобы не вскочить и не начать крушить все в этой комнате. Пусть лучше ломается мебель, пусть трещат стены, пусть остановятся часы, чем мое сердце. Чем моя жизнь. Чем я.
Лера позвала меня ужинать. Голос из коридора звучал глухо, как из другого мира.
– Алекса, ужин!
– Я не хочу, – отозвалась я, удивившись, насколько мертвым звучит мой голос. – Начинайте без меня.
Экран телефона снова ожил, освещая темную комнату мертвенно-синим светом. Я не включала свет, даже несмотря на то, что за окном сгустились сумерки. Мне нравилось сидеть в темноте. В темноте боль кажется настоящей.
Обреченное «Любимый» на экране уже не окрыляло. Оно меня размазывало. Уничтожало. Потому что мой любимый сейчас поедет к своей бывшей. Спасать ее ноутбук.
Я перевернула телефон экраном вниз. Звук прекратился. Через несколько минут я услышала звук мотоциклетного мотора – низкий, вибрирующий, ставший для меня саундтреком этой боли. Макс медленно выехал во двор. Остановился. Я даже представила, как он закинул голову и посмотрел в мое окно, в котором было темно. Словно пытался прощупать темноту.
А затем звук мотоцикла медленно, издевательски унесся прочь. К ней.
Я прикрыла глаза и начала тихо, надсадно всхлипывать, не зная, как справиться со своими эмоциями, мыслями, фантазиями. Ведь в голове, раз за разом, как заевшая пластинка, всплывала картина: Макс паркуется у ее дома. Она выходит. Улыбается. В его сердце оживает старая, потухшая искорка, и он начинает целовать ее. Целовать до исступления. До стонов и криков. Целовать ту, чье имя я теперь ненавижу.
– Хватит! – прохрипела я, с силой накрывая лицо подушкой, вдавливая ее в лицо, пытаясь перекрыть кислород. Словно кусок ткани мог защитить мою голову от дурных мыслей, которые рвали меня на части.
А может, они вовсе не дурные? – пронеслась в голове тихая, ядовитая мысль.
Может, все гораздо реальнее, чем мне кажется? Может, я не главная героиня романа, а всего лишь каскадер? Роль второго плана?
Я проплакала всю ночь. Уткнувшись в подушку, чтобы не слышала мама, я выла в голос, пока не кончились слезы, а потом просто лежала, глядя в потолок и представляя их. Вот он наклоняется к ней. Вот его пальцы касаются ее шеи, убирая прядь волос. Вот он целует ее – не так, как меня, а с тем опытом, который нарабатывался годами.
Утро отозвалось в голове глухим, пульсирующим набатом, словно там всю ночь репетировал тяжелый рок-бэнд. Я открыла глаза раньше будильника, хотя всю ночь промучилась бессонницей, считая трещины на потолке и придумывая новые способы убийства бывшей Макса.
Теплые, предательски жизнерадостные лучи солнца падали прямо на меня, словно пытаясь поднять меня с кровати ласковым пинком. Легкий щебет птиц за окном стал моим утренним саундтреком. Захотелось кинуть в них тапком.
Я дотянулась до телефона, и с горечью обнаружила, что экран девственно чист. Макс мне больше не звонил. Не писал. Видимо, ночка удалась на славу! Наверное, он не только драйверы установил, но и обновил прошивку своего сердца.
Я позволила себе еще минут пятнадцать поуничтожать душу слезами и тихими, жалкими всхлипами в подушку, прежде чем решила отправиться на пробежку. Если уж сгорать, то хотя бы с пользой для кардио.
Майское солнце, обычно такое ласковое и нежное, сегодня казалось мне раскаленным клеймом. Оно безжалостно освещало мое опухшее, заплаканное лицо, на котором, я уверена, отпечаталась вся мировая скорбь.
Я бежала.
В ушах грохотали басы, пытаясь заглушить внутренний саундтрек и бесконечный, зацикленный ремикс из вчерашнего вечера. Ноги не чувствовали усталости. Вообще. Адреналин – лучший энергетик. Казалось, если я буду перебирать ими достаточно быстро, если мои легкие взорвутся, а икры загорятся огнем, я смогу убежать от самой себя. От этой липкой, удушающей ревности, которая за ночь не просто свернулась в животе, а превратила все мои внутренности в фарш. Я бежала, чтобы не чувствовать, как этот фарш медленно вытекает через поры.
«Он просто помогал ей с ноутбуком», – шипел внутренний голос, пытаясь быть разумным.
«Он держал ее за руку, когда показывал, куда нажать», – рыдала в ответ истеричка внутри меня.
Я вывернула на главную улицу, ведущую к моему дому, чувствуя, как легкие горят адским пламенем, а мокрая от пота майка прилипла к спине, как вторая кожа. Впереди была только пустая, серая лента асфальта, справа – пустой, еще сонный утренний лес, и звенящая, почти кладбищенская тишина.
И тут появился он! Словно материализовался из моих кошмаров.
Макс.
На своем черном, хищном «Кавасаки». В своем черном пиджаке, под которым ослепительно белела рубашка. Он притягивал мой взгляд, как черная дыра – свет. Уверена, будь здесь еще хоть одна живая душа в такую рань, все бы пялились на него, забыв, куда шли. Я прокляла это утро, этот мир, который решил, что мой день нужно начать с такого дефибриллятора для нервной системы.
Интересно, Макс сам понимал, что выглядит как античный бог, сошедший с Олимпа, чтобы вершить правосудие в пробках? Или его железобетонная серьезность и олимпийское спокойствие просто блокируют любые домыслы о его божественном происхождении?
Он не сигналил. Не моргнул фарами. Он просто резко, без предупреждения, вывернул руль, перекрывая мне путь, и остановился так агрессивно, что заднее колесо занесло по гравию с рвущим тишину скрежетом.
Я замерла на полушаге, сорвав наушники. Кровь в венах застыла, превратившись в лед, а потом с грохотом рухнула вниз. Сердце пропустило удар, а потом ударило в ребра с такой силой, что я покачнулась.
Макс спрыгнул с байка. В его движениях не было обычной грации – только сжатая пружина, готовая выстрелить. Я стояла, уперев руки в колени, пытаясь отдышаться, хватая ртом утренний воздух, и смотрела, как он снимает шлем. Как его темные волосы прилипли ко лбу влажными кольцами. Как он проводит рукой по лицу.
Он подошел ближе, и я инстинктивно сделала шаг назад.
Его лицо было... сложным. Это была маска, высеченная из камня. Там была злость – темная, тяжелая, в сведенных на переносице бровях. Там было раздражение – в жестко поджатых губах, готовых выплюнуть ругательство. Но под всем этим, глубоко, в самой бездне его глаз, я видела ту самую, пугающую, обволакивающую теплоту, от которой у меня всегда, черт бы ее подрал, предательски подгибались колени.
– Ты решила вчерашний побег продолжить утренним марафоном? – его голос был хриплым, низким. Он не повышал его, но каждое слово било наотмашь.
– Я просто бегаю, – огрызнулась я, пытаясь восстановить дыхание и остатки гордости, которые сейчас валялись где-то на асфальте вместе с моим потом. – Это теперь преступление?
– Вчера это было преступление, – он шагнул еще ближе, вторгаясь в мое личное пространство. – Какого черта вчера было? Что за цирк без клоунов? Хотя нет, клоун был. Это я, который пытался объяснить Матвею, какого черта я стою у фитнес-центра и жду тебя, когда ты уже спокойно зависаешь дома.
– Цирк? Для тебя это был цирк?
– Не смей больше так поступать. Усекла?
– Ты мне угрожаешь? – взорвалась я, и слезы, которые, как мне казалось, высохли, снова обожгли глаза. – Не кажется ли тебе, что ты не имеешь права мне сейчас что-то предъявлять, или тем более угрожать мне! Ты вчера весь вечер провел в компании своей бывшей, пока я дома умирала от неизвестности. А ты… ты даже не позвонил, не написал.
– Я звонил, – твердо парировал он.
– Нет, Макс. После встречи с ней не звонил. Ты решил, что я не стою того, чтобы объясниться.
– А что объяснять? Я не собираюсь выяснять отношения по телефону, Саш, – он покачал головой, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на усталость. – Я перерос этот порог. Если у нас есть вопросы – мы смотрим друг другу в глаза. Не прячемся за экранами, как подростки, выясняющие, кто первый начал.
– А я не могу на тебя сейчас смотреть! – почти крикнула я, и прикрыла тут же рот. Несмотря на то, что улица еще была безлюдна, случайные собачники или зеваки все равно могли появиться. Поэтому я перешла на шепот. Надрывный, хриплый, похожий на скрежет. – Не могу. Я смотрю на тебя и представляю, как она вчера касалась к тебе…
– Не касалась!
– Но я ведь этого никогда не узнаю, верно? – прошептала я, и голос дрогнул, но я не стала его прятать. – Я не хочу тебя видеть.
Я попыталась обойти его, проскользнуть мимо этой каменной стены, но Макс сделал шаг в сторону, синхронно со мной, перекрывая мне путь к бегству. Солнечные лучи падали ему на лицо, подчеркивая жесткую линию челюсти.
– Что это значит? – вздернул он подбородок.
– Это значит, что мне больно! – прошипела я ему в лицо, и в этом шипении не было ничего змеиного, только открытая, кровоточащая рана. – Я дышать не могу! Я всю ночь не сомкнула глаз, потому что представляла, как ты целуешь ее, как шепчешь ей те же слова, что и мне! Поэтому просто оставь меня в покое. Дай мне воздуха.
– Дать воздуха? – его губы искривились в горькой, злой усмешке. – Это ты так отношения тактично пытаешься разорвать? По-английски?
Я не хотела с ним расставаться. Господи, я бы скорее отрезала себе руку, чем отпустила его. Я просто хотела, чтобы он услышал меня. Услышал мою боль. Попробовал ее на вкус, этот яд, который тек по моим венам вместо крови этой ночью. Чтобы он понял, что я не смогу терпеть бывшую в его жизни! Это унизительно! Особенно, если у него до сих пор есть к ней чувства, если она – та самая «первая любовь», которая никогда не ржавеет.
– Я ничего не разрываю, – прошептала я, опуская глаза.
– Можно подумать, тебе кто-то позволит это сделать, – твердо, почти жестко бросил он, и в этих словах прозвучало не обещание, а факт – такой же непреложный, как гравитация.
– Если будешь и дальше бегать к своей Олесеньке, никто и спрашивать не станет.
– Не думаешь, что даже мне могут надоесть твои бесконечные детские закидоны?
– Ах, детские закидоны? – я вскинула подбородок, чувствуя, как слезы высыхают от праведного негодования. – Мне всего лишь семнадцать, это, знаешь ли, нормальные закидоны! И если бы я была без них, с багажом рассудительности и мудрости, как у тебя, то никогда бы в тебя не влюбилась! Я бы сходила с ума по какому-нибудь Синицыну с миллиардным приданым и квартирой на Патриках, а не по скромному парню, не имеющего даже машины.
Слова вылетели сами, без фильтров, без осторожности, потому что боль не умеет быть вежливой. Макс замолчал.
Это была та самая, тяжелая, звенящая тишина, которая обычно предвещала в любовных романах либо бурный секс на кухонном столе, либо мое ритуальное убийство. Он плотно, до абсолютной белизны, сомкнул губы, превратив их в жесткую, упрямую линию, и отвернулся в сторону леса, словно искал там поддержки у вековых сосен. Или просто пытался не придушить меня прямо здесь, на гравийной дорожке.
– Что? – я скрестила руки на груди, чувствуя, как меня начинает трясти от злости. – Опять что-то ляпнула не то? Ничего, переживем. Думаю, мы гармонично соединим наши недостатки – мои «детские закидоны» и твое святое желание помогать бывшей. Идеальный балланс.
– Послушай, – он сдавил пальцами переносицу и тяжело вздохнул. – Я понимаю, что тебе неприятна эта ситуация, но я ведь все объяснил тебе. В будущем, она будет обращаться только к Лехе, но сейчас его нет в городе. Ты же сама знаешь.
– Мне она не просто неприятна. Она мне отвратительна. Физически, – процедила я. – Ты согласился ей помочь, потому что хотел увидеть! Вот и все! Это унизительно! У тебя все еще есть чувства к ней, и этот «сдохший бук» – просто жалкий повод.
– Тогда зачем я с тобой? Зачем? Если бы у меня были к ней чувства, то я, наверное, был бы с ней!? Зачем мучить себя этими непонятными, сложными отношениями, если можно просто плыть по течению?
– Непонятными? – вспыхнула я. – Может ради спортивного интереса! Решил попробовать тупую малолетку-мажорку. Узнать, какого это стоять на острие. С одной стороны контракт с моим отцом, а с другой стороны – секс с его дочерью. Высокие ставки! Романтика!
– Если бы хотел узнать такую романтику, то давно бы уже трахнул тебя на заднем сиденье и дело с концом. Не думала об этом?
Слова прозвучали грубо. Очень грубо и как-то отрезвляюще. Внутри поднималась волна, но это была уже не ярость и не бессилие. А попытка понять и Макса.
– Я не прощу измену, – прошептала я. – Я понимаю, что взамен ничего не даю, чтобы таких измен не было в отношениях, но я не… Я не смогу ее пережить. Я не смогу тебя делить с другой. Если я узнаю, что ты отказываешься со мной спать, но при этом спишь с ней, я возненавижу тебя. А моя ненависть такая же сумасшедшая, как и любовь – она никогда не выветрится из моей крови. Она въестся в ДНК. Поверь мне. Я стану твоим персональным адом, Макс.
Я замолчала, задыхаясь. Воздуха не хватало. В глазах защипала новая порция колючих слез.
Макс молчал. Смотрел на меня так долго, что секунды превратились в вечность. А потом его плечи опустились. Он сделал шаг и, бросив шлем на траву и перчатки, обхватил мое лицо своими огромными, горячими ладонями, заставляя смотреть на него.
– Посмотри на меня, – его голос дрогнул. – Посмотри мне в глаза.
Я сглотнула ком в горле.
– Ты... – голос сорвался. – Ты все еще любишь ее?
Он не отвел взгляд. Его челюсти закаменели, но глаза... в них была такая бездна, что мне захотелось закрыть лицо руками.
– Нет, – тихо, твердо, окончательно сказал он. – Нет, Саша. Я не люблю ее.
Я выдохнула, но это не принесло облегчения. Это был выдох утопающего, который все еще под водой.
– Но ты поехал к ней. Ты выбрал ее вчера. Ты мог потерять меня, но тебе было плевать на это.
Я выдохнула, но этот выдох не принес облегчения. Он застрял в горле колючим комом.
– Нет, не плевать. И я ее не выбирал, – жестко отрезал он, но руки на моем лице не дрогнули. – Я поехал, потому что раньше такие вопросы всегда решал я. И она пока не знает, как это все разруливать без меня. Она не виновата, что мы разошлись. Не виновата, что я, вопреки здравому смыслу, решил начать с тобой встречаться. Я не касался ее, Саш. Я даже не смотрел на нее. Я смотрел на часы и считал минуты до того момента, когда смогу уехать домой.
Он наклонился еще ближе, его лоб коснулся моего. Тепло его кожи обжигало.
– Я клянусь тебе, что не изменял тебе, – прошептал он мне в губы, и это был не поцелуй, а клятва на крови. – Ни вчера. Ни ранее.
Я закрыла глаза, и по щеке скатилась горячая слеза.
– А я до ужаса боюсь... – прошептала я, и голос сломался. – Боюсь, что ты ее любишь. Неужели возможно вот так, по щелчку пальцев, разлюбить кого-то? Выключить свет, который горел годами?
Он отстранился. Всего на миллиметр. Его темные глаза впились в мои, выжигая насквозь, сканируя.
– Я ее не люблю. И никогда не любил, – твердо произнес он.
– Но... – я нахмурилась, пытаясь собрать разбегающиеся, как тараканы от света, мысли в одну кучу. – Ты же сам говорил, что... любишь ее. Я слышала. Я помню.
– Я не привык отвечать на такие вопросы посторонним людям.
– Ты просто так ответил, чтобы я отстала? – смутная, страшная догадка озарила меня, как вспышка молнии в ясном небе.
– Да.
Я замотала головой, отчаянно пытаясь найти опору, вспоминая их совместные фотографии в соцсетях и их идеальные, вежливые улыбки при встрече.
– Ты любил ее, – уверенно, с болью прошептала я. – Я видела, как ты на нее смотрел. Как обнимал. Ваши милые, тошнотворно-ванильные беседы слышала. Тебе с ней было хорошо.
– Да, мне было с ней хорошо, – я тут же дернулась в его руках, пытаясь отстраниться, но он не пустил, крепче сжав мое лицо. – Прекрати. Просто послушай. Да, мне было с ней хорошо. Удобно. Тихо. И возможно, я принимал эти комфортные отношения за что-то глубокое. Но потом появилась ты, и я понял, что такое «хорошо» на самом деле. Понимаешь меня?
Я отрицательно качнула головой, не отрывая от него взгляда, пытаясь впитать каждое слово.
– Помнишь, ты рассказывала, что в детстве была без ума от танцев. Записалась даже в балетную школу. Крутила фуэте, портила ноги в кровь этими пыточными пуантами... Но потом тебя Анна Константиновна отвела на волейбол. И все. В одну секунду мир перевернулся. Ты поняла: это и есть твоя единственная любовь. Не балет, не теннис, не что-то «правильное» для девочки из хорошей семьи, а именно волейбол – с его резкими подачами, сбитым дыханием, с тем самым моментом, когда ты прыгаешь, чтобы достать мяч, и кажется, что ты можешь достать даже луну. И ты ушла из танцев сразу, без оглядки, потому что они больше не дарили тебе тех чувств – того самого настоящего огня. Так вот, Саш... – он сделал паузу, и мое сердце пропустило удар. – Ты – мой волейбол.
Мир вокруг рухнул.
– Мне было с ней комфортно, – продолжил Макс. – И на этом все. Точка. С тобой, Саш, мне катастрофически некомфортно. И неудобно! Ты сжигаешь меня. Ты сводишь меня с ума. Но без тебя мне просто... плохо.
Это не было красиво, как в кино, с замедленной съемкой и падающими лепестками. Это было оглушительно, как взрыв. Сердце не просто разбилось – оно взорвалось, осыпав внутренности не острыми осколками, а миллионами огненных, порхающих бабочек, которые жалили изнутри, не давая дышать. Воздух исчез. Я забыла, как дышать, забыла, как моргать, забыла, как меня зовут.
– Ты… – неуверенно начала я, и голос прозвучал чужим, хриплым. – Ты любишь меня?
– Люблю, – его голос стал ниже, вибрируя прямо у меня в груди, проникая под ребра. – Я очень сильно люблю свою Сашку. Ту, которая сбегает, когда ей страшно. Ту, которая ревнует так, что хочется разрушить весь мир. Ту, которая плачет по ночам и злится на меня. Всю. Целиком.
Он не дал мне ответить. Не дал сказать «я тоже». Он просто накрыл мои губы своими.
И в этом поцелуе не было нежности.
В нем была только отчаянная, жадная, собственническая потребность доказать – мне, себе, всему миру, – что я принадлежу ему. А он – мне. Навсегда. Навечно. Без права на апелляцию.

***
Дорога домой из школы. Сценарий был до боли знакомым, привычным. Я. Он. Машина. Я на переднем сиденье. Наши пальцы переплетены и лежали замком на рычаге передач. В салоне тихо, почти интимно играло радио, бормоча что-то попсовое. Но в моей голове бабочки не просто порхали – они устроили рейв, напевая свою собственную, оглушительную мелодию.
После его признания я уже не могла смотреть на Макса прежними глазами. Я чувствовала себя так, будто в мою грудь, прямо рядом с сердцем, вживили еще одно – его. И теперь эти два сердца работали в унисон: одно задавало ритм, второе добавляло смысл. Они гнали по венам не просто кровь, а саму жизнь – яркую, настоящую, мою.
Вдруг Макс неожиданно свернул на парковку торгового центра. Молча, без предупреждений, будто это был не спонтанный маневр, а часть какого-то тайного плана, известного только ему. Машина мягко остановилась, и тишина стала чуть громче, чем раньше.
Я огляделась, пытаясь найти хоть какую-то подсказку – вывеску, афишу, что-то, что объяснило бы этот внезапный пит-стоп.
– Что случилось? – спросила я, приглушая внутренний саундтрек, который все еще грохотал где-то в висках.
Макс отстегнул ремень безопасности и посмотрел на меня с этой своей загадочной полуулыбкой.
– Пойдем назад, – спокойно проговорил он, кивком головы указывая на задние сиденья.
– Ммм… Будешь меня соблазнять? – протянула я, стараясь звучать дерзко, хотя на самом деле душа уже рвалась из тела от одного его взгляда.
– Нет, – твердо ответил он, бросив на меня тот самый, фирменный взгляд Макса Соколовского, которым он обычно просит меня не начинать.
– Хочешь сказать, что снова мне придется тебя соблазнять? – я тоже отстегнула ремень, чувствуя себя героиней эротического триллера.
Макс дернул ручку двери и вышел из машины. Чуть потянулся, разминая плечи, потом посмотрел на меня, чуть наклонив голову.
– Никто никого соблазнять сегодня не будет, – тихо ответил он, и в его голосе не было привычной иронии. – Я просто хочу побыть с тобой.
– Обнимашки? – подмигнула я ему, пытаясь скрыть, как сильно меня это тронуло.
– Обнимашки, – усмехнулся он и захлопнул переднюю дверь.
Мы устроились на заднем сиденье – так, будто весь мир сжался до размеров этой машины, а все остальное просто перестало существовать. Макс нежно притянул меня к себе, прижимая мою спину к своей груди, крепко, но бережно. Я положила ладони на его руки, которые опоясывали меня, и прикрыла глаза, вдыхая этот знакомый запах – его запах, теплый, родной, от которого становилось спокойно даже в самой бурной грозе.
Я впитывала эти редкие мгновения, как воду в пустыне. Из за моих бесконечных онлайн занятий с репетиторами время на такие объятия почти испарилось – оно растворилось в расписании, в списках тем, в бесконечных «надо успеть». А сейчас оно вдруг нашлось. Полчаса тишины. Полчаса, когда можно просто быть.
– Как твоя подготовка к экзаменам? – тихо, почти невинно спросил Максим, и его губы оставили легкий, дразнящий поцелуй прямо под моим ушком. По коже пробежала дрожь – не от весеннего сквозняка, а от того, как сильно, как катастрофически одно его прикосновение могло перевернуть все внутри, снося все предохранители.
– Я не хочу говорить про экзамены, – обиженно, по-детски прошептала я, уткнувшись носом в его плечо, вдыхая запах его рубашки. – Они и так разлучили нас, как в плохом сериале. Не хочу тратить эти драгоценные минуты на разговоры о них.
– Просто скажи, как результат? – произнес он, и его губы спустились ниже, целуя мою шею прямо в бешено пульсирующую жилку.
– Пока все идет отлично, – кивнула я, чувствуя, как земля уходит из-под ног. – A+, A+++, я почти студентка Оксфорда, осталось только сдать наши, чтобы подтвердить... – я потянулась дрожащими пальцами к застежке школьного жакета и расстегнула его.
Рука Макса тут же, не дожидаясь приглашения, пробралась под плотную ткань и легла поверх моего живота. Горячая, тяжелая ладонь. Большим пальцем он снова начал медленно, изощренно водить по окружности груди. Я думала, что сейчас просто сойду с ума, расплавлюсь и стеку на сиденье лужицей.
Я откинула голову ему на плечо, полностью отдаваясь этой пытке.
– Пожалуй, я распущу сегодня немного руки, – хрипло, с угрозой проговорил Макс мне в ухо и прошелся языком по мочке, слегка прикусив ее зубами.
– Я позволю тебе распустить не только их, но и ремень, – простонала я, вжимаясь затылком в его челюсть. Мой внутренний фильтр окончательно сломался.
– Это чревато, – его голос стал еще ниже. Он расстегнул верхние пуговички на моей блузке и приоткрыл ворот. Теперь моя грудь в бежевом кружевном лифчике практически выпирала наружу, выставленная на его обозрение. Она тяжело вздымалась, пытаясь поймать кислород.
– Что именно? – уточнила я, окончательно теряя связь с реальностью, гравитацией и последовательностью наших мыслей. Мой мозг превратился в желе.
– Если я распущу ремень. Я еще от Питера не отошел, – произнес он тихо, с дьявольской усмешкой, а я невольно, судорожно выдохнула, сотрясая воздух в машине. – Но вернемся к экзаменам. А к ЕГЭ готова?
– Да, Макс, – простонала я, пытаясь собрать мысли в кучу. – Но я правда не хочу говорить об этом. Я ненавижу эти причины, которые отнимают наше с тобой время.
– Совсем скоро все закончится, – прошептал он, и его голос был обещанием. Он начал водить пальцами по моей обнаженной руке, от локтя к запястью, и это простое касание сотрясало мои мурашки, превращая их в землетрясение. Это было так сказочно, так мучительно медленно, что я готова была убить его. Или поцеловать. Или все сразу.
– А ты придешь на мой Graduation Ceremony? – тихо спросила я, боясь нарушить этот момент звенящей, почти церковной тишины в салоне.
– Скорее всего, я тебя привезу, – ответил он, и уголок его губ дрогнул.
– Я хочу, чтобы ты был рядом, когда мне будут вручать этот дурацкий красный аттестат. Чтобы я видела тебя в толпе.
– Я всегда рядом, – он поцеловал мою щеку, потом спустился ниже, к шее.
Я уже не выдержала этой пытки расстоянием. Развернулась к нему, устраиваясь у него на коленях, обвила руками шею и посмотрела в карие глаза, которые стремительно наполнялись темнотой, как небо перед грозой.
– Нет, я хочу, чтобы ты видел меня в этой идиотской синей мантии с нелепой шапочкой-конфедераткой на голове. Видел, как директор вручает мне аттестат с отличием. Это же было одно из условий нашего великого спора, – улыбнулась я ему, чувствуя, как внутри разливается тепло. Я наклонилась к его губам, нежно, почти невесомо касаясь их. Нежно-нежно. Чтобы не утонуть сразу, не сгореть дотла.
– Боже, ты еще помнишь про этот дурацкий спор? – усмехнулся он, убирая непослушную прядь волос за мое ухо. В его взгляде было столько чувств и эмоций, что мне становилось физически страшно. Как это все вообще возможно уместить в одной мужской грудной клетке? Он же сейчас взорвется.
– Я уже говорила. Я про него никогда не забывала, – прошептала я, проводя пальцем по его губам.
Максим обхватил рукой мой затылок, притягивая к себе, и наклонил меня, чтобы поцеловать шею. Его губы прошлись в теплой, влажной дорожке вдоль пульсирующей жилки. Потом это же место зацепили зубы – не больно, но дико, первобытно. Я застонала, выгибаясь в его руках.
– Ты меня с ума сведешь, Макс, – хрипло выдохнула я в воздух, который, казалось, можно было резать ножом.
– Я уже сошел, – каждое слово он произносил с паузой, которую заполнял жадным поцелуем в шею, а затем вверх по скуле. – Разве не видишь? Каждый день – одна и та же пытка, а я как мазохист снова и снова добровольно лезу в это пекло.
– Предлагаю все прекратить, – тихо озвучила я мысль, которая не давала мне покоя уже несколько недель, сжигая изнутри.
– Саш, – он оторвался от моей кожи, но лишь на секунду, чтобы посмотреть в глаза. – Мы уже обсуждали этот вопрос. Никого секса в машине, – и тут же вернулся к своему занятию, продолжая обжигать кожу своими губами.
– Вообще? – я отпрянула от него, заглядывая в глаза, пытаясь понять, где тут шутка, а где – приговор. – В том смысле, что мы никогда, ни при каких обстоятельствах не предадимся страсти на переднем сиденье или заднем?
Макс усмехнулся, положив свою горячую ладонь на мою щеку, поглаживая большим пальцем нижнюю губу.
– Я только про твой первый раз говорю, – серьезно, почти торжественно произнес он. – А дальше... дальше я за себя не ручаюсь.
– Это угроза? – спросила я, еле сдерживая себя, чтобы не расплыться в глупой, счастливой улыбке. – Или предупреждение службы безопасности?
– Это факт, Саша. Геометрическая аксиома.
В это время из моего рюкзака, который валялся на полу, заорал телефон. Да так неожиданно, с такой пронзительной, панической мелодией, что я вздрогнула, едва не прикусив язык.
– Кто это? – спросил Макс, не отрываясь от своего занятия – он методично, с пугающей нежностью целовал меня за ухом, спускаясь к шее.
– Мама, – выдохнула я, определяя звонящего по этой навязчивой мелодии.
– Не ответишь?
– Нет, – тихо, почти промурлыкала я, улыбаясь в темноте салона. – Я немного занята.
Макс поцеловал меня в макушку и тяжело, рвано вздохнул. А после, словно вспомнив о чем-то важном, прикрыл мою грудь скомканным жакетом. Нежно, почти благоговейно, как будто спасал хрупкий хрусталь от возможности порчи.
– Вдруг что-то важное, – тихо проговорил он, но голос предательски дрогнул на последнем слове. Судя по тому, как его руки замерли, и он рвано втянул в себя воздух, я поняла, что на ласках мы, кажется, официально закончили.
Настойчивый звонок снова разорвал густую, наэлектризованную тишину. И я почему-то снова вздрогнула, как от удара током. Эта дурацкая, жизнерадостная мелодия развеяла все волшебство, к которому мы только что так мучительно, так сладко приближались.
– Макс? – обратилась я к нему, беря его теплую, чуть влажную ладонь в свою и примеряя наши ладони, словно пазл. Пальцы идеально совпали.
– Что, Саш?
– Давай... сыграем в одну игру, – предложила я, улыбаясь, хотя тело до сих пор трясло мелкой дрожью от его прикосновений, а мысли все еще путались, как наушники в кармане.
– В игру? Ролевую? – усмехнулся он, позволяя моим пальцам переплестись с его. – Кем будешь? Медсестрой? Учительницей? Инспектором ГИБДД, выписывающим мне штраф за превышение скорости в салоне?
– Нет, – засмеялась я, толкая его в плечо. – А ты любишь ролевые игры? – я прищурилась и посмотрела на него.
Он так сексуально, так опасно всматривался в мои глаза. Темнота в его зрачках обволакивала дымкой, которая пробирала до костей, лишая воли. Боже! Как же я любила этого мужчину! До сумасшествия, до потери пульса, до желания украсть его и спрятать в подвале!
– Я люблю тебя, – убийственно спокойно проговорил он, делая тяжелый, густой акцент на слове «тебя».
– Опыт не пропьешь, да? – усмехнулась я. – Умело съезжаешь с провокационных вопросов, Соколовский. У меня папа такой же.
А потом вдруг меня осенило! Как ударило током, прямо в мозг.
Папа! Мама!
Черт! Я сейчас встряну по-крупному, если мама включит «режим паники».
– Макс! – я резко подорвалась с его колен, словно села на кнопку, и потянулась к рюкзаку, который валялся на полу. – Черт! Черт! Черт!
– Что случилось? – спросил он мгновенно, помогая мне дергать застрявшую молнию на рюкзаке.
– Часы! – почти выкрикнула я, чувствуя, как сердце проваливается в пятки.
– Какие?
– Эти! – я сунула ему под нос запястье, демонстрируя свой «Эппл Вотч», и прилипла к другой двери, лихорадочно, как взломщик сейфов, вертя телефон в руках и пытаясь его разблокировать трясущимися пальцами. – Макс, я совсем голову теряю рядом с тобой, у меня мозг отключается! Если я не перезвоню маме в течение ближайших двух минут, то она включит прослушку на часах. А потом – спутниковый трекинг, и через пять минут здесь будет группа быстрого реагирования с автоматами!
– Что? – удивился он, но в его голосе уже слышалось веселье. Он изогнул бровь, глядя на меня с таким видом, будто я только что призналась, что торгую оружием.
Я уже набирала мамин номер. Приподняла вверх палец, прося его не произносить ни слова и вообще прикинуться ветошью. Он кивнул, давясь смехом.
– Алекса, ты где? – тут же, без приветствий, спросила мама, как только ответила на звонок. Голос был спокоен, но я знала эту интонацию. Это «спокойствие сапера над миной».
– Мамуль, я уже еду домой. Что случилось? – протараторила я, как на допросе в гестапо, стараясь, чтобы голос не дрожал.
– Ничего. Просто хотела напомнить про онлайн-занятия.
– Я помню. Скоро буду дома, – кивнула я головой в пустоту салона, словно она могла меня увидеть через стекло и оценить мою честность.
– Хорошо, милая. Жду тебя.
Мама отключилась. Да и я от пережитого стресса и адреналинового отходняка готова была отключиться. Прямо здесь, на пассажирском кресле, превратившись в трупик.
Я выпустила воздух из легких, который задерживала, кажется, целую вечность, и посмотрела на Макса. Он сидел в противоположной стороне, зеркаля мою позу – так же спиной упирался в заднюю дверь, вытянув длинные ноги, и смотрел на меня с нескрываемым, теплым весельем.
– У нас с ней договоренность, – тихо, все еще пытаясь отдышаться, пояснила я ситуацию Максу, снова показывая ему часы на руке. – Я всегда отвечаю на ее звонки. Всегда. Это гарант того, что она не воспользуется функцией прослушки. А у меня был выбор, либо эти часы, либо круглосуточная охрана. Я выбрала часы. Знаю, что это глупо. Но маме так спокойнее.
– Это не глупо, Саш, – он покачал головой, и его взгляд стал серьезным. – Они просто любят тебя. И переживают.
– Наверное, – я опустила взгляд на телефон и начала крутить его в руках, прикусив губу.
Максим, наверное, в очередной раз убедился в фатальной глупости своего решения быть со мной. За мной слежка. Буквальная, спутниковая слежка, которая даже не дает нам возможности остаться наедине. Почти не дает…
– Макс, – я глубоко выдохнула, пытаясь унять дрожь в голосе. – Я в субботу хочу остаться у тебя.
Макс склонил голову набок, и его губы сложились в жесткую, прямую линию. Он тяжело, почти мученически вздохнул, словно я предложила ему прыгнуть с моста.
– Саш…
– Я договорилась с Соловьем, – затараторила я, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. – У мамы отпросилась к ней с ночевкой, но ты меня заберешь от нее. Ленка меня прикроет. Я хочу провести с тобой ночь. По-настоящему. Как положено. Как мужчина и женщина. Я готова, Макс! – выпалила я, глядя ему прямо в глаза, пытаясь передать всю серьезность своих намерений.
Максим смотрел на меня таким тяжелым, рентгеновским взглядом, что казалось, он силой мысли готов разрушить весь мир вокруг нас, чтобы только мы остались в этом эпицентре.
– Макс? Не молчи, – прошептала я, и голос дрогнул. – Ты... не хочешь?
– Я хочу, чтобы ты спокойно подготовилась к экзаменам, не отвлекаясь ни на что, – произнес он ровным, почти медицинским тоном, словно прописывал мне постельный режим.
– Я не могу не отвлекаться, – почти беззвучно выговорила я, опуская глаза на его губы. – Тем более на тебя. Ты ходячее, дышащее, самое сексуальное в мире отвлечение.
– У тебя экзамены в самом разгаре, – он оставался непреклонным.
Я улыбнулась ему самой нежной, самой невинной улыбкой, на какую только была способна, и подняла вверх указательный палец, как на уроке.
– Всего одна ночь, – выдохнула я. – Пусть она будет пиром во время чумы.
Макс усмехнулся, но не мне, а куда-то в никуда, и отвернулся, словно смотреть на меня было выше его сил.
– Никогда не думала, что мне придется буквально уговаривать парня со мной переспать, – усмехнулась я, пытаясь снять напряжение шуткой.
– А я не думал, что меня придется уговаривать, – ответил он мне в том же тоне, но уголки его губ предательски дрогнули. – Составь список вопросов заранее, чтобы мы могли их перед сексом обсудить. В первом чтении.
После этого напоминания о моих глупых, панических вопросах, которые сорвали нам самую романтическую ночь года в прошлый раз, я снова залилась пунцом до корней волос. Зачем он надо мной издевается?! Я же серьезно!
Он провел рукой по лицу, словно стирая усталость, и опустил голову. Его плечи тяжело, со свистом вздымались. Он взвешивал все «за» и «против». И судя по тому, с какой скоростью он принял решение, «за» было весомее. Наверное, там была гравитация черной дыры.
– Во сколько тебя забрать от нее? – тихо спросил он, и уголок его губ сексуально, многообещающе дернулся вверх. Это была не привычная саркастичная усмешка, а обещание. Очень конкретное, очень мужское обещание.
Я тут же, как пружина, бросилась в его объятия, обняла руками за шею и крепко-крепко, до хруста, к нему прижалась. А Макс в ответ так же крепко, почти до боли, обхватил меня за талию, отрывая от сиденья, и зарылся лицом в мою шею, целуя, всасывая кожу.
– Я люблю тебя, – прошептала ему в ухо и, осмелев, прикусила мочку. Точно так же, как это делал он несколько минут назад, превратив меня в комок нервов.
И я утонула. Растворилась в его ответной любви, в его стоне, в его руках, которые наконец-то перестали быть преградой и стали обещанием.

***
Кирилл вез нас с Соловьем в сторону ее дома. Я ехала молча, предвкушая, что совсем скоро меня заберет Макс. И мы поедем к нему домой. Я долго готовилась к этому. Именно сегодня я хотела наконец-то получить официальный статус «женщины Соколовского», и навсегда закрыть вопрос с нашей интимной жизнью.
– Не волнуйся, – прошептала мне Лена. Чтобы водитель нас не услышал.
– Не могу. Я сейчас умру от волнения, – ответила я также шепотом. Подняла вверх руку, показывая, как меня трясет.
Машина остановилась на светофоре. Я откинулась на спинку сиденья и прикрыла глаза, представляя сегодняшнюю ночь. И в моих фантазиях все было просто божественно! Особенно он – мой мужчина.
– Главное, помни все мои советы, – тихо, с интонацией инструктора перед прыжком с парашютом, сказала Ленка. – Дыхание, зрительный контакт, не упоминай про технику...
А я усмехнулась.
– Рядом с ним я имени своего не помню, не то что твои советы по дыханию.
И тут в окно с моей стороны раздался требовательный стук.
Я взвизгнула, подпрыгнув на сиденье, и чудом не впечаталась головой в потолок. Ленка, сидевшая рядом, издала звук, похожий на писк придавленной мыши, и схватилась за сердце.
– Какого черта?! – Кирилл, наш водитель, резко обернулся, готовый выйти и бить морду хулиганам, но я уже смотрела в окно, широко улыбаясь.
Там, прямо за моим окном, стоял он.
Черный шлем с тонированным визором, скрывающим лицо. Черное худи, от которого у меня пересохло во рту. На своем черном «Кавасаки». Макс стоял, опираясь одной ногой на асфальт, и просто смотрел на меня сквозь тонированное стекло. А потом кивнул. Легко, небрежно, словно мы столкнулись в коридоре университета, а не на перекрестке, где он только что материализовался из воздуха.
– Это Макс! – восторженно предупредила я водителя.
И вдруг весь мир, который секунду назад был слишком громким, слишком быстрым и слишком суетливым, вдруг стал правильным. Сфокусировался. Просто потому, что он был здесь. Мой личный антидепрессант на двух колесах.
Я вжала кнопку стеклоподъемника так сильно, что чуть не вдавила ее в дверь. Моторчик жалобно пискнул, и стекло поехало вниз.
– Привет, – выдохнула я, протягивая руку в окно и чувствуя, как лицо заливает краска, а бабочки в животе, которые, казалось, сдохли еще утром, внезапно воскресают и устраивают рейв-вечеринку.
Макс не ответил. Он просто наклонился и положил руку в черной перчатке на опущенное стекло. Его пальцы легли на металл в сантиметре от моих. Я инстинктивно потянулась к ним, желая коснуться, почувствовать эту грубую реальность, но он едва заметно качнул головой. А после одним быстрым жестом поднял забрало шлема. Его глаза смотрели на меня, но жест был красноречив: «Кирилл. Держи себя в руках».
Пока горел красный, Макс так и стоял, держась за дверцу машины, будто это была не дверь, а ниточка, которая нас соединяла. А я сидела и любовалась им. Его движениями. Тем, как плавно, хищно двигаются мышцы под черной тканью худи. Его руками. Его телом. И представляла, что сегодня ночью все это будет моим. Эти руки будут ласкать меня, эти глаза будут смотреть на меня со всей страстью. От этих мыслей внизу живота потянуло сладкой, горячей судорогой, и я порадовалась, что сижу.
В какой-то момент Макс посмотрел на меня, и в его глазах вспыхнул опасный огонек. Он дерзко, по-мальчишески подмигнул, выпрямляя спину.
А потом дал газу. Одним резким, мощным движением он оттолкнулся от машины, снова опуская тонированный визор, отрезая себя от меня.
Мотоцикл взревел, как разбуженный зверь, и черная тень рванула вперед, на желтый.
– О господи, – выдохнула Ленка, глядя, как он дает газу. – Я сейчас забеременею от одного звука этого мотора.
Макс пролетел вперед, подняв перед Кириллом в окно ладонь, видимо, здороваясь. А в ответ получил короткий гудок от Кирилла. А на развилке он намеренно, нагло подрезал нас, уходя в левый ряд, который вел в совершенно другую сторону от Ленкиного особняка.
Я закрыла окно, отрезая шум улицы, и вжалась в сиденье, пряча лицо в воротник.
И мысленно запищала от счастья.
Потому что только мы с Ленкой знали правду и понимали этот язык жестов.
Он помчал за мной.
– Ты выглядишь сумасшедшей, – подшутила Ленка, локтем толкая меня в бок.
– Я и есть сумасшедшая, – проговорила я одними губами, не в силах издать звук, и продолжала сидеть в шоковом, блаженном состоянии.
Макс был слишком хорош и преступно сексуален на этом байке, чтобы не думать о нем всю дорогу до дома Соловья. Мой мозг просто отказывался выполнять другие функции. Он завис на одной картинке: черный байк, черное худи и эта открытая полоска на лице с его прекрасными, карими глазами. Глазами, которые через легкий, насмешливый прищур сжигали меня дотла, не оставляя даже пепла. Кажется, сегодня ночью мне понадобится лед. Много льда. И, возможно, смирительная рубашка.

...

инсайт:


Доброго всем! Опять все закончилось прилюдией)). А мама что-то подозревает или все просто замечает, делает выводы, но деликатно молчит.

...

Tsarbird:


Нет, мы, конечно, подождём. Подождём...
И ещё пару дней подождём.
Макс же ждёт. И мы вместе с ним сядем тут, и будем теребить носовой платок (смирительную рубашку) в ожидании этой самой развязки чьих-то рук на чьем-то теле.
Мать, небось, тоже ждет - а не почудилось ли ей, не померещилось. Один отец ни о чем не подозревает Gun

...

Ксанка:


Привет с поцелуйкой, мои дорогие

инсайт писал(а):
. А мама что-то подозревает или все просто замечает, делает выводы, но деликатно молчит.

Думаю, следующая глава поможет нам это понять)))

Tsarbird писал(а):
Нет, мы, конечно, подождём. Подождём...
И ещё пару дней подождём.
Макс же ждёт.


Обожаю))))
Я скоро вернусь к вам, мои дорогие)))) Я не пропала, просто в командировке)))) Без бука(((((

Tsarbird писал(а):
И мы вместе с ним сядем тут, и будем теребить носовой платок (смирительную рубашку) в ожидании этой самой развязки чьих-то рук на чьем-то теле.

От следующей главы легче не станет

Tsarbird писал(а):
Один отец ни о чем не подозревает

Наш папочка очень занятой человек))))

Всех люблю-целую)))
Не теряйте, я мысленно с вами)))

...

Регистрация · Вход · Пользователи · VIP · Новости · Карта сайта · Контакты · Настроить это меню