Читальный зал [АРХИВ 1]

ОТ АВТОРА
По причине большой отдаленности от нас времени, описанного в романе, и отсутствия письменных свидетельств об интересующих нас событиях написать исторически точную повесть практически чрезвычайно трудно. Главное действующее лицо этой книги – Роджер, граф Херефорд, на самом деле жил, и военные действия в ходе кампании Генриха Анжуйского, позднее короля Англии Генриха II, где он участвует, действительно имели место. Основные сведения о реальных событиях почерпнуты из хроники «Деяния Стефана» [1 - Gesta Stephani (Деяния Стефана). Ред. и пер. на англ. К.Р. Поттер. Лондон, 1955, стр. 139-140.] – главной английской летописи периода правления Стефана Блуаского и лучшего документального источника того времени. Как и все летописи, эта хроника, к сожалению, не содержит сведений о характере или внешности упоминаемых личностей, все они аттестованы в соответствии со вкусами летописца либо храбрыми и энергичными, либо невежественными и злонамеренными. С учетом этих обстоятельств и следуя правилу не допускать искажения истинных событий и характеров, автор позволила себе лишь женить героя, наделила его характером и семьей.
Все подлинные исторические сведения о персонажах, упоминаемых в книге, сохранены в неприкосновенности. О главном герое в хронике сказано только, что «Роджер, сын Майлза, наследовал титул графа Херефордского, был молод, но отличался исключительной отвагой» [2 - Там же, стр. 106.]. Вильям, герцог Глостерский, там кратко охарактеризован как «человек уже в возрасте, но изнеженный и больше интересующийся любовными похождениями, чем войной» [3 - Там же, стр. 139-140.]. А о графе Честере замечено, что он «полностью отдавался коварным проискам присущего себе вероломства» [4 - Там же, стр. 128.].
Личность и внешность Генриха Анжуйского описаны более подробно в других источниках, главными среди которых могут быть названы De Nugis Curialium Уолтера Мапа, Epistolae Бернарда Клерво и De Principis Instructione Гиралдуса Камбринуса. С учетом расхождений упомянутых авторов личность и характер этого человека в книге воспроизведены с максимальной точностью.
Автор взяла на себя смелость женить Херефорда на дочери Честера (которой, возможно, вообще не существовало), потому что долгий и прочный союз этих домов мог действительно проистекать из близких связей между ними. Еще одна вольность, допущенная автором, – это добавление истории личной вражды между Херефордом, де Кальдо и Певерелом, констеблем Ноттингемским (исторических свидетельств об этой личности тоже не существует, кроме исходного для нас события, связанного с отравлением вассалов Честера). Подобные явления были обычными в ужасные времена правления Стефана, и такие авторские вмешательства ничуть не искажают исторической канвы повествования.Некоторые персонажи, кроме упомянутых, вымышлены – например, семейство Гонтов и Алан Ившем, – и введены они в роман исключительно в интересах сюжета и сопоставления характеров персонажей.
В остальном, что касается описания пищи, одежды и военного снаряжения, жилья и способов развлечения, военной тактики и осадных орудий, а также взглядов на отношения в семье, понимания долга, чести и личных чувств, автор стремилась, насколько это было возможно, оставаться в рамках обычаев описываемого столетия. Еще одно замечание нужно сделать для искушенного читателя, который может удивиться миролюбивым устремлениям баронов двенадцатого века, посчитав это для того времени неправдоподобным. Следует иметь в виду, что, во-первых, мир в то время, как и в наше, понимался как отсутствие всеобщей войны, хотя могли вестись войны локальные, притом район этих локальных войн не должен быть большим. Во-вторых, во время правления Стефана Англия дошла до такого жалкого состояния, что даже те, кто не считал войну чем-то более жестоким, чем, скажем, охоту на оленя, мечтали о короле, который положил бы конец феодальной междуусобице. Читаем летопись 1137 года:

…тогда (они) поняли, что он (Стефан) был мягким человеком, добрым и хорошим, и не мог решать по справедливости, тогда творили они подлости. Они присягали ему в верности и давали клятвы; но никто не держал слова своего. Все они преступали клятву свою и чести своей не хранили, а всякий лорд строил себе замок против его, и заполнили страну замками. Они угнетали простых людей Земли, заставляя работать в замках своих. Когда же замки возведены были, наполнили их бесы и злодеи. Тут они стали хватать людей, которых считали имущими, по ночам и даже днем, мужчин и женщин, держали их в заключении, дабы отнять золото и серебро, пытали их страшными муками, и не было мучеников несчастнее их…

Далее следует пространное описание применявшихся пыток, после чего летописец продолжает:

Я не могу и не смею описать все ужасы и зло, причиненные несчастному народу земли нашей, и продолжалось это 19 зим, пока был королем Стефан, и все хуже и хуже было далее. Они требовали подати с городов, называя это защитой бедных людей. Когда же видели, что нечего у людей больше взять, они жгли все города, так что можно было ехать день целый и не видеть живого человека в городе и поля засеянного… [5 - «Хроника Питербороу» за 1137 г. Пер. на англ. яз. автора.]

Понятно, что в такой обстановке даже воинственный лорд, считавший войну с соседом личным делом и главным развлечением, мечтал хотя бы временно прекратить вражду, потому что в ту пору все богатство создавалось трудом крепостных земледельцев.

«Чертов мужлан, – думала она, глотая слезы, приглаживая руками волосы, щипая щеки, покусывая губы. – Он нарочно подстроил так, чтобы в первую встречу за два года увидеть меня неприбранной и нечесаной». И то и другое, конечно, было неправдой. За своей внешностью Элизабет очень следила, даже когда была совсем одна. Ее огорчало, что она оказалась ненадушенной и без придворных нарядов, в которых обычно видел ее Роджер раньше. Ей также было непонятно, почему это ее огорчает, раз она не собиралась разогревать в Роджере страсть, и почему у нее слегка перехватило дыхание при виде его, стоящего с Аланом Ившемом возле огня в свободной, не лишенной изящества позе. Плащ его был распахнут, капюшон откинут, и золотые кудри перемешались с блеском дорогого шитья накидки поверх доспехов. Элизабет намеренно замедлила шаг, изо всех сил стараясь не выдать одышку. Алан тронул господина за локоть, и Херефорд, замолчав на полуслове, быстро обернулся. Шагнул навстречу и тут же остановился.
– Боже, я забыл, как ты хороша, – прошептал он. – Нельзя доверять воспоминаниям. Все время твержу себе, что память хранит только самое лучшее, а ты, оказывается, краше всех моих мечтаний.
Элизабет тоже остановилась, сжав руки и унимая дрожь.
– Какой изящный комплимент, милорд. Всю дорогу сочинял его?
Это сдуло с Херефорда благоговейную почтительность, и он быстро подошел к ней, смеясь.
– Лучше тебя, леди Элизабет, никто не разоблачит притворство и не уязвит самолюбие. Но даю слово, ты вполне заслуживаешь, чтобы постараться. Все, о чем мне думалось в пути, – это как бы согреться. И какой дурак может любить страну с таким климатом!
– Тогда надо было оставаться там, где тепло. Зачем спешить обратно? Что ты тут забыл такое?
Херефорд взял ее за руки, она хотела отнять, но он сжал их больно, и она уступила.
– Твои руки как лед, ты дрожишь, дорогая. Что с тобой?
– Холодно, милорд. И только. Вы нагрянули как снег на голову, пришлось бежать в промерзшую казарму размещать твоих людей.
– Извини за беспокойство, но я… – голубые глаза пожирали Элизабет, стали темнеть, в них все яснее загоралось желание. – Я решил свои владения оставить на потом.
Элизабет силой выдернула свою руку и прошла к очагу. Через минуту она пожалела об этом, потому что дрожь не оставляла ее и возле жаркого огня. Холод здесь был ни при чем. Херефорд подошел к ней, стоявшие у очага посторонились. Граф встал чуть сзади и справа, не делая больше попытки прикасаться.
– Проще говоря, леди Элизабет, я вернулся из-за тебя.
– Мое воспитание, милорд, не позволяет рассмеяться гостю в лицо, но очень редко, как сейчас, кое-кому приходится сносить и такое.
Хотя Херефорда и предупреждали, подобного он не ожидал. Женщины частенько злились на него за глаза, но взгляд восхищения и пара ласковых слов быстро приводили их в покорность. Тут же и взгляды, и слова были не лестью, а совершенно искренними и, казалось, должны были пронять святой правдой, но леди не поддавалась. С каждой новой фразой сердилась все больше.
– Я не лгу, Элизабет, позволь мне тебя так называть.
– Разве я могу запретить? – пожала она плечами. – Ты волен называть, как пожелаешь.
– Прекрасно, но мне хочется, чтоб тебе это было приятно. Часто я ругал себя, что не сообразил сделать тебе предложение до отъезда, тогда бы взял тебя с собой во Францию. Вообще-то думал об этом, но пришлось так спешить, все не ладилось, а положение мое было столь шатким – не мог я предложить такой женщине, как ты, делить со мной неопределенность будущего.
– Но наконец решился. Ты уверен, что сдерживали тебя обстоятельства, а не положение моего отца? Я говорю серьезно. Ведь он был в тюрьме. Не останавливали тебя сомнения, что он останется без владений, когда ты наконец решишься?
Херефорд жарко покраснел.
– Ей-богу, ты бьешь в самое больное место.
Элизабет сверкнула на него глазами.
– Значит, это в самом деле так, если больно? Не вижу греха в том, что хочешь прирастить свои владения, мне противно, что прикрываешь это сладкими речами о моей красоте. Ты, наверное, женился бы на корове, имей она мои земли или чего побольше.
Граф раскрыл рот, но, спохватившись, с лязгом закрыл его. Рот снова открылся, он опять закрыл его, плотно сжав губы. Постепенно краска с лица стала сходить, глаза его потеплели.
– Не будем ссориться, Элизабет. Вот какого ты обо мне мнения. Теперь мне понятен твой гнев.
Он говорил это тихо и был явно опечален. Но отказаться от Элизабет и от ее приданого он не мог. «Если ее не берет откровенное восхищение, может, возьмет здравый смысл? – думал Херефорд. – Элизабет – женщина незаурядная, ясно, что для подхода к ней старая тактика не годится».
– Что тебе надо? Хочешь, скажу отцу, что беру тебя без приданого. Я сам хотел предложить это, но что скажут о твоем отце? Мол, выдает свою дочь без гроша в кармане. И что будут говорить о тебе самой? Мол, идет замуж нищей служанкой. И кто осудит тебя больше собственных детей? Твоя земля, ты знаешь, никогда не станет моей. Это – наследство второго сына и приданое дочерей.
Янтарные глаза леди поблекли, длинные черные ресницы наконец опустились, она пыталась скрыть нахлынувшее чувство раскаяния. Лорд Херефорд было потянулся к ней, но опустил руку, увидев, как она снова напряглась. Его голос был слегка хриплым, когда он продолжал:
– Твои земли ничего не значат для графа Херефорда, Элизабет, а ты сама нужна, нет, просто необходима для Роджера.
Элизабет отвернулась.
– Тебя здесь встретили не совсем гостеприимно, милорд. Прошу извинения. Я не могу назвать причину своей холодности, но отец мой подтвердит, что так тут встречают не тебя одного. Позволь мне выйти и войти снова. Тогда мое поведение исправится. У меня плохой характер и злой язык. Подумай хорошенько: стоит ли вводить в дом сварливую бабу?
Лицо Херефорда выразило удовлетворение, но он поспешил скрыть его.
– Нет, миледи, не надо на себя наговаривать. Твой характер горяч, а язык остер, и с тем, и с другим я знаком давно, но в тебе нет зловредности. Ты всегда умела быстро забыть нечаянную обиду и не помнишь зла. Если бы я хотел жениться на плаксивой размазне, я мог бы выбирать из сотни именитых и благовоспитанных барышень.
– Ага, ты ничего не можешь сказать о моем происхождении, так решил упрекнуть плохим воспитанием? – Но глаза Элизабет уже смеялись, а к легкому румянцу щек добавился восхитительный розовый оттенок.
Херефорд торопливо потупил глаза. Леди явила благосклонность, и он боялся ее спугнуть.
– Ну хорошо-о, – протянул он, отступая немного назад и освобождая ей путь. Если она опять накинется, ему нужно место для маневра. – Однако не всякий, встречая гостя, пусть скромного просителя, будет пенять ему на причиненные неудобства. С таким я еще не встречался, явление, надо сказать, любопытное.
На этот раз он попал метко. Элизабет покраснела, но тут же рассмеялась.
– Ты чудовище, милорд. Как тебе не совестно попирать уже поверженную женщину! Разве рыцари так поступают?
– Нет, миледи, но ведь я не рыцарь.
– Что за глупости, Роджер? – Элизабет даже забыла формальность выговора. – Как это ты не рыцарь?
– А так! – рассмеялся он. – На церемонии посвящения в рыцари полагается присягать на верность суверену, в моем случае – королю. Я не желаю присягать на верность Стефану, поэтому я не посвящен в благородное воинство. Эрго – я не рыцарь. – Лицо Херефорда посерьезнело. – Я никогда не нарушал своей клятвы, Элизабет, и уверен, никакая сила не заставит меня это сделать.
– Охотно верю. Это всегда меня восхищало в тебе.