Одним пасмурным весенним вечерком дверь ТД чуть-чуть скрипнула и под темные своды заползла одна подозрительная особа - всклокоченная, потрепанная, но не побежденная. Тетка Фэйт вернулась ко двору...на цветуйки даже и не расчитываю
Стоит честно признать - изящная многоходовка словесных поединков, многозначительных подарков и тонких провокаций, которой вот уже значительное время мы развлекаемся с Ксафаном достигла эндшпиля. Все, начиная с его настойчивого, но снисходительно-невозмутимого интереса и заканчивая собственным неуместным желанием, которое охватывает меня каждый раз при встрече с ним, вызывает плохо контролируемое глухое раздражение и порыв сделать непоправимое настолько, что кончики пальцев начинает покалывать и я впиваюсь ногтями в кожу, получая от самоистязания извращенный кайф.
- Ты победил, - устало ворчу я, монотонно постукивая ногтем по кружке с ароматным чаем, и равнодушно осматривая горы одежды ровным слоем покрывающие мебель гостиной. – Ты победил, черт тебя побери!
Масляный электрический свет выхватывает из неверных весенних сумерек плоды моих двухдневных трудов – разоренные шкафы и полусобранный чемодан…
Всю последнюю неделю я жила с тревожным предчувствием перемен. Звонок раздался в четверг.
- Привет, Ramilla! – глубокий баритон мягко приласкал кожу где-то в районе ключицы. – Тосканское солнце и общество ненавязчивого мужчины совершенно точно пойдут тебе на пользу. Капрайя тебе понравится. Мой шофер заедет за тобой в субботу.
На этой безапелляционной ноте Рейес отключился.
Вот собственно поэтому, несмотря на все разоблачительные намеки Ксафана на истинную нечеловеческую сущность моего потенциального любовника, уже второй день я собираю вещи, переходя от возбужденной деловитости к полной апатии и бессмысленному перекладыванию дизайнерских тряпок. И все время чего-то мучительно жду, не находя себе места и не обретая желанного покоя.
- Ты победил, - устало ворчу я, наконец-то, с мазохистским воодушевлением ощущая, как адреналин раздражения впрыскивается в кровь, а привычная боль острыми когтями вгрызается в позвоночник чуть ниже грубого шрама на шее – Ты победил, черт тебя побери!
- Надеешься именно этим соблазнить нашего четвероногого друга? – лощеная элегантность, идеальная чуть вздернутая золотистая бровь, холодные глаза, обманчиво изящные пальцы держат на весу крохотный лоскуток из последней коллекции Агент Провокатер. – Продуманная простота, натуральные ткани, минимум косметики, тонкий аромат сдержанности с намеком на невинность… - Кса ненадолго умолкает, задумчиво покачивая моими трусиками в воздухе, словно мысленно оценивает свои слова – Неплохой, в сущности, образ, Смертная!
Словесный кнут попадает точно в цель, вырывая клочок плоти из моего оцепенелого ожидания и фальшивого спокойствия. Первая капля крови падает на пол.
«Вот же белобрысая зараза», - я мгновенно свирепею от собственной предсказуемости, проницательности Ксафана и того, насколько легко я повелась на провокацию.
- Пошел к черту! – грубо отчеканиваю я, нагло глядя прямо в янтарные глаза, получая секундное удовлетворение, когда он едва заметно морщится.
- Неизящно, - констатирует он, подходя к барной стойке и заполняя собой все пространство. Его так много, что я с трудом подавляю желание отпрянуть, чтобы глотнуть хоть немного воздуха, который вдруг загустел и влажными комками застревает в горле.
- А я надеялась, что ты оценишь тонкую прелесть намека – откашлявшись, парирую я.
Падший пожимает плечами.
- А я думал, что мы договорились - в притворном огорчении Кса качает головой, - мне казалось, что я предельно ясно выразился в прошлый раз, что терпеть не могу делиться тем, что считаю моим.
Экзекуция продолжается. Слова жалят расчетливо, раздражение уже давно отплясывает джигу на уродливых лохмотьях моего самообладания.
- «Договорились» предполагает достижение хотя бы какого-то взаимного компромисса. Пока что лично мое ухо улавливает только ультиматумы. Так что, будь так невыносимо любезен, уходя, захлопни дверь.
С грохотом отодвинув стул, я пытаюсь со всем возможным достоинством сбежать из гостиной. Немилосердный рывок, жалобный звон металла, и я понимаю, что банальным образом прикована и уйти дальше трубы, поддерживающей стойку, мне попросту не удастся.
- Избито. А ведь кто-то совершенно недавно печалился из-за отсутствия изящества и свежести идей в наших высоких взаимоотношениях, - ядовито сокрушаюсь я, – А так то, конечно, да! Браво!
Мне кажется, или сегодня пожимание плеч особенно модный жест? Обреченно вздыхаю, усаживаясь на перевернутый стул:
- Ну ладно. Зачем ты явился? – проявляю умеренное любопытство, не оставляя попыток поудобнее устроиться так, чтобы не тревожить скованную руку.
- Побеседовать, конечно. И зная твою занятную привычку к трусливым побегам, Смертная, пришлось прибегнуть к превентивным мерам. Не оригинально, но действенно, ведь сейчас ты абсолютно готова к диалогу.
- Ну, так и все-таки, зачем ты явился? – видимо, сегодня не только Кса повторяется.
- Побеседовать, - он выглядит чертовски убедительным, скидывая пиджак на спинку стула, и, скупыми движениями закатывая рукава отутюженной рубашки. – Разумеется, за чашкой чая.
Из своего угла мне остается лишь злобно наблюдать, как Ксафан хозяйничает на моей кухне, аккуратно передвигает предметы, наливает чай. Он явно получает удовольствие и от ситуации, и от чая, и даже от меда, большую глиняную миску которого держит в руках, иногда размахивая для убедительности ложкой в особо патетических местах своего монолога.
«И ведь ни капли не прольет, не устряпается», - навязчиво крутится в моем мозгу одна единственная мысль. Напряжение никак не желает отпускать, вкрадчивое кружение Падшего по гостиной лишь туже закручивает пружину недовольства и становится все труднее терпеть его тотальную безупречность и самодовольный тон. Он всего лишь на минуту останавливается прямо напротив меня на расстоянии вытянутой для удара ноги, и я перестаю бороться с искушением. Отскочить он не успевает. Совершив пируэт в воздухе, посудина падает на пол, разлетаясь на куски, и окатывает меня с ног до головы тягучими брызгами. Совершенно зверею от ярости в нелепых попытках одной рукой оттереть липкую массу с майки, шорт, голых ног, измазанных медом ладоней. Я так увлечена, что с трудом понимаю, какая звенящая тишина стоит в доме только тогда, когда на секунду отрываюсь от своего занятия и ловлю хищный взгляд, неотрывно следящий за тем, как я почти порочным жестом машинально облизываю пальцы. Горло тут же услужливо пересыхает, кровь начинает стучать в висках, в паху тяжелеет и становится невозможно оторвать взгляд от его потемневших глаз, в которых плещется откровенная похоть. Его бросает ко мне через секунду. Никогда бы не подумала, что стальная цепочка может рваться как бумага. Кса подхватывает меня на руки, мне совершенно безразлично, куда он меня понесет. Ванная кажется идеальным вариантом. Распахнув дверь, он вталкивает меня под душ и поворачивает кран. Вода обрушивается сверху слепящим потоком, наполняя комнату теплом и паром, размывающим очертания предметов. Вода капает с волос, оседает на блестящих мраморных плитках. Он впервые за последнее время так близко, в воздухе витает запах возбуждения – одуряющий, тяжелый. В предвкушении с трудом облизываю сухие губы…сейчас…
- Лучше продолжить наш разговор после того, как ты приведешь себя в порядок. Я подожду тебя в гостиной, - с этими словами Ксаф покидает комнату, аккуратно прикрыв за собой дверь.
В голове гулкая пустота. Новокаин разочарования настолько силен, что я не чувствую почти ничего. Лишь жгучую пульсацию там, где всего лишь минуту назад пылало желание.
Отстраненно оцениваю себя со стороны – грязная, дрожащая, волосы свисают липкими сосульками, мокрая одежда не скрывая демонстрирует явно возбужденное тело. Унижение бьет наотмашь, виртуозно вспарывая кожу, я с облегчением ощущаю заполняющее меня незамутненное бешенство, пинком распахиваю дверь и влетаю в гостиную. Никогда не бывший рассеянным, Ксафан все же пропускает мой первый удар – отнюдь не элегантную пощечину рассерженной женщины, а исступленный хук справа, от которого мгновенно лопается кожа на костяшках, а кровь из рассеченной скулы заливает воротник дорогой английской рубашки. Окончательно взбеленившись от боли, я замахиваюсь для второго удара. Разумеется, закрепить успех мне не дают. Когда Кса отшвыривает меня к стене, нисколько не заботясь ни о моей женской природе, ни о моей смертности, я с абсолютной ясностью понимаю, что сейчас он меня убьет – просто переломит надвое или одним движением свернет шею. Но мне все равно, яростное желание пробиться сквозь эту маску невозмутимости и ленивого интереса заставляет бестрепетно смотреть в его глаза, залитые чернотой. Мой шепот скорее похож на шипение:
- Ну же! Ну давай же, сделай хоть что-нибудь…ударь, убей…поцелуй. Хватит игр! – еще одну бесконечную секунду я жду ответа.
- Действительно, хватит! – хрипло выдавливает он и на меня, наконец-то, обрушиваются его губы, язык яростно врезается в мой рот, властно и настолько непристойно, что мои колени окончательно слабеют и я безвольно обвисаю, пришпиленная к стене его руками.
Первый раз он берет меня тут же у стены, одним долгим толчком заполняя до предела, не озаботившись даже толком раздеть. И хотя я более чем готова для него, вторжение доставляет болезненное наслаждение – его голод срывает крышу, не оставляя места для деликатности.
Дальнейшая ночь остается в памяти яркими обрывками образов, впутанных в липкий клубок бесстыдной похоти и отчаянной жажды обладания: капли пота на раскаленной от поцелуев коже; искусанные губы; глухие мужские стоны, которые я ловлю, стоя перед ним на коленях, лаская плоть и сатанея от накатывающего вожделения; умелые пальцы внутри моего лона, невыносимо долго подводящие к краю удовольствия и, наконец, позволяющие телу соскользнуть в пропасть и рассыпаться миллионом сверкающих осколков.
А утром я сделала то, в чем так прозорливо меня подозревали – я сбежала. В 7.30 частным самолетом я улетела на Капрайю к Рейесу.
