Ведьмы Савины (Городское фентези, СЛР, 18+)

Эйвери Ривер:

 » Ведьмы Савины (Городское фентези, СЛР, 18+)  [ Приостановлено ]

В скрытом от глаз обычных людей мире, где веками идёт борьба Бобра с Ослом,
род ведьм Савиных предпочитает не вмешиваться.

Мы смотрим, помним, курим бамбук.
У нас свои заботы - дом, огород, кладбище.
Родные, мёртвые и живые.
Магия — без пафоса. Смерть — без истерик.

Но если кто-то сунется в нашу деревню…
или подумает сунуться…
или нам просто покажется, что он подумал — это уже его проблемы.

Примечания:
Современный мир, деревенские ведьмы, мат и черный юмор. Что вышло - судите сами.

Внимание: Много мата (забибиканного). Если что пропустила, прошу прощения. К сожалению без мата тут никак - таков антураж. Еще предупреждение - в целом это гет, но есть элементы фемслэша.

...

Эйвери Ривер:

 » Глава 1 Даша

Привет всем. Я Даша, мне 18 и я злая ведьма.
Вот как то так я написала первый пост на одном форуме и мне никто не поверил. Странные люди. Вроде форум о ведьмах, колдунах, всякой нечисти и колдовстве, а они не верят. Мне потом Верка, сестра моя близняшка, сказала что это оттого, что не видели меня вживую. Хотя я вот на себя смотрю в зеркало и ниче, вид как вид. Ну волосы черные, ну глаза большие и тоже черные, ну кожа всегда белая как у японского приведения, даже загар не берёт. Ещё губы ярко алым крашу… и тени использую черные… Взгляд… взгляд как взгляд. Хотя сестренка говорит, что он у меня тяжелый, но это она прикалывается. Как взгляд может быть тяжелым? Это же взгляд, а не мешок картошки.
Ещё мне говорят, что на вид я реально еб**утая. И не на вид тоже. Ну, в смысле, по жизни. Верка мне так не говорит, а значит они врут. Я не еб**утая. Правда Верка меня любит, а бабушка Пелагея говорит что если любят, то не говорят всю правду. Но я в это не верю. Я вот Верку люблю но всегда говорю ей правду. Например, когда она выглядит как лахудра, или когда ведет себя как шлюха. Тогда она обижается и мне говорит что то плохое. Ну что я дура малахольная, ещё что я злая и всех ненавижу. И ещё она бывает что меня бьет. И я её бью. Но мы без ведовства друг друга бьём, только ладошками, когтями, кулаками… ногами, сковородкой. Ну, в общем несерьезно. Вот если она Взглядом Ярилы шарахнет, а я Поцелуем Морены то да. Всем будет х**во, а бабушка Агата нас выпорет.
А так, ничего страшного. Все равно потом жалеем друг друга и обнимаемся. И вообще, я ж говорила что мы близняшки? Это и для простаков много значит, а для нас… полный атас. Мы просто не можем друг на друга долго злиться, чего бы перед этим не отчебучили. Проверено. А вот внешностью мы не совсем похожи. Я черная, она белявка, и без всяких красок. Глаза тоже – у меня черные, у нее голубые. Я бледная, она румяная и загорелая. Я худая, у нее нужный жирок имеется. Да и черты лица – у нее мягче, у меня резче.
Так вот, о чем я? Аааа. Вспомнила. Еб**утая я или нет? Ну, я точно не веду себя так как все. Но это ж не значит что я еб**утая. Это значит что все еб**утые.
А почему все такие? Я давно это поняла - это потому что они не любят смерть.
Я вообще не понимаю, как смерть можно не любить. Она ж всегда с нами, рядышком. Самое близкое что у нас есть. Всегда готова подхватить, обнять, защитить от этого еб**утого мира. Я вот её люблю и зову иногда. Ну там если кого то надо ей отдать, или просто для злого колдовства.
Ну вы же поняли да. Это я типа так прикалываюсь. Во первых не колдовства а ведьмовства. Я же ведьма а не мужик-колдун. Хотя Верка че то там говорила что колдовство и к ведьмам можно отнести но я не верю. А во вторых я не злая, значит и ведьмовство не злое. Ну да, раз все считают меня злой, значит так и есть. Но я то так не считаю, значит я… ну не добрая конечно. Видела я в фильмах и анимешках всяких добрых волшебниц в миниюбочках. Я точно не такая. Тогда какая? Безразличная наверно. Сестренка говорит что ты серая, типа не белая и не черная. Но я так не думаю. Серый цвет вообще не люблю.
Вообще какой то снос башки получается. Все считают меня черной ведьмой, сестренка считает меня серой, я же вообще для себя цвет не нахожу. Белый не люблю, серый тоже, а черной, то есть злой, себя не считаю. В общем ни х** не понятно.
Не понятно наверное потому что я тормознутая и еб**утая. А… про еб**утую я уже говорила… значит точно тормознутая. Общаться я не люблю. Конечно не со всеми. С кем то люблю, с кем то нравится, с кем то нужно языком трепать, но в основном ненавижу. Поэтому и на обращения редко реагирую. Да и думать над тем что кто то хочет до меня донести тоже в лом. Поэтому если увидите мрачную, молчаливую, бледную и одетую в черный шмот девку, то это я. Ну черный вы уже поняли – мой цвет. Ирка, сестра, прикалывается: «Блин, как банально. Ведьма смерти в черном. Вот в розовом было б прикольно!». Ну да, наверно. Но люблю я черное, что тут поделаешь.
Пока хорош о себе и расскажу о сестрах… ну и братьях… и вообще о родственниках. Но сначала о том, где я живу. А живу я в деревне, в Иваново, в нашем родовом доме. Это место нашей силы, типа крепости и столовки с дармовой силой в одном флаконе. Ну да, я ж не сама по себе такой уродилась. Я ведьма в сотом поколении (ну, на самом деле больше, но так красивее звучит) а нашему Роду больше двух тысяч лет. Круто да? Правда есть одна х**ня. В семье не без урода, и этот урод… уродка… уродина - я. Ну есть ещё дядька Гришка, но все же в первую очередь я.
Че так? Наш Род – ведьмы Живы. Это значит, что используют силу жизни для ведьмовства. А я смерть люблю. Ведьма Морены. Можно сказать типа добрые и злые, но это все х**ня. Нет никакой Великой Борьбы Бобра с Ослом. Все херню творят и любая может че то хорошее сделать. Просто таких как я, ведьм с кровью Морены, очень мало. А ещё характер у нас х**вый и поэтому нас убивают часто, ну и мы конечно тоже убиваем.
Тут все сложнее конечно. Этой х**не, ведьмовской войне, несколько тысяч лет. И тут без хорошего косяка не разберешься - кто кому что должен и в чем виноват. Есть Долги Рода, с клятвами на крови, что сотни поколений от матерей дочерям передаются. Да и просто есть акция для ведьм Живы и прочих Изначальных Сил – грохни ведьму Морены и останься живой. Её сила в подарок.
Справедливости ради – акция действует и в обратную сторону.
Я не сильна в сравнениях, но все же попробую. Я в своей семье это как волчонок среди ягнят. Вроде растут вместе, свой, родной но… если жрать захочет или просто что то в башке переклинит то все, только что были братишки и сестренки а теперь сирота. Зато мясо вкусное.
Мои сестры конечно не овцы. Они, и в особенности Светка, сами кого хочешь сожрут. Но все равно. Для меня они изначально еда.
И насчет еды это не для нагнетания жути сказано. Это еб**утая реальность. Ну да, 15-й век на дворе, компьютеры в каждом доме и ракеты в космосе. А тут еб**еский каннибализм. И сейчас я смотрю на худенькую каштанку в рваных джинсах и белой маечке и думаю: «Хорошо что я давно не ела. Сырое мясо на голодный желудок лучше пойдет».
Каштанка что то мычит, извивается лежа на каменной плите, но я не парюсь. Упакована она надежно, веревки заговоренны, во рту кляп да и вообще – в склепе на кладбище меня победить очень сложно. Глаза у неё карие и очень большие. То ли от природы, то ли из-за свинореза в моей руке.
- Даш, ты еб**утая?
Верка, моя любимая сестренка смотрит на все это ох**вшими глазами.
- В целом да, а сейчас нет.
- А это что?
- Еда.
- Какая еда? Это человек. Ты…
- Бл* Вер, это не простячка. Глаза разуй. Это ведьма. Без ковена, без Рода. Это еда, халява.
- Ты хочешь убить её…
- Да, дошло наконец, жирафа ты моя. Да. Выпустить кровь, взять силу и съесть сердце. Все как положено.
Каштанка задергалась и замычала. Бл*, вот не понимаю я ее. Ну Смерть же рядом, радоваться надо.
Вера устало вздохнула.
- Даш ну…
- Че ну? Все едят. Пусть мясом и брезгуют, но силу всю выпьют. Думаешь бабушки откажутся? А сестры? Ну Ирка простячка, Светка… не знаю. А Ольга точно нет. Она щас стерва городская, ей все в корм. Про дядьку молчу. Только ты такая - и мяско любишь, и свинку жалко.
- Даш, - повторила сестренка.
Подошла, обняла, запустила нашу чуйку. Ну это когда токи нашей силы конектятся и получаем Слова Без Слов. Даже не мыслями, чувствами общаемся. Классная вещь, особенно когда ее тепло греет мой вечный Холод… бл*, опять отвлеклась
- Нельзя, - шепчет глядя мне в глаза. А душа – не хочу, не правильно, не надо. Мы не они.
- Мы не они, - соглашаюсь шепотом. Душой отвечаю – нам надо любимая, это сила, не съедим мы, съедят другие. И используют против нас. Мы быстро, не больно. Она все равно умрет.
Верка замирает. Не слов, ни чувств. Тишина. Потом мольба души – не надо. И такая тоска приходит. Бл*, слеза потекла. Сама то никогда не плачу а вот когда с ее душой то все чувствую…
Ну на х*я оно надо!
- Хорошо, - шепчу. Остальное не говорю, и душой не посылаю, но она и так поняла. Я и армию ведьм отпущу, лишь бы такой тоски у сестренки не было.
Резко отхожу в сторону. Сажусь в угол склепа, на край плиты поджав ноги. Обидно? Да, обидно. Охотилась, привела, приготовила все и облом. Ну что с ней не так? С сестрой моей. Бл*, и почему мы близняшки. Других сестер бы на х** послала? А ее не могу. Короче! Пусть сама с этой дикаркой решает!
Верка решает. Вытаскивает кляп, включает свою «холодную жестокую стерву».
- Пикни хоть слово и она продолжит, - кивает в мою сторону. Каштанка молчит, в глазах надежда.
- Отвечай когда спрашиваю. Имя?
- А… Али… Алина.
- Давно инициирована?
- Я… не знаю…
- Бл**ь, ну ведьмину силу давно почуяла?
- Месяц… да месяц назад.
- Где жила?
- В детдоме, - голос окреп, надежда чудеса творит, - потом дали однушку в старой малосемейке, а потом…
- Город.
- Фадеево
- Это на севере области?
- Да.
- Просто большая деревня. Не удивлена, что месяц протянула. Удивлена что сбежать успела. Не всем так везет.
Мне скучно. Мысленный посыл. Из земли появляется рука скелета, пытается цапнуть меня за ногу. Я убираю ногу, она пытается опять. В общем играюсь как с котенком. Правда с котятами я никогда не игралась. Убегают они от меня, или дохнут.
Дикарка замерла не дыша. Верка смотрит с укором – типа ну на х*я этот цирк. Только разговорила девку и вот опять. Ну а че, никто не говорил что будет просто.

...

Эйвери Ривер:

 » Глава 2 Вера

Дашка, поджав голые ноги, устроилась в своем коротком черном платье на поваленном надгробии. Она нахохлилась, точно обиженная ворона, и уперлась подбородком в колени. Ее черные глаза, обычно такие обидно-пустые, сейчас горели обидой.
Прости сестренка. Помогу провести ритуал на кладбище, принесу в жертву петуха, козла, да даже ведьму из ковена. Буду таскать с тобой кости из дальних могил… да что угодно! Только не эта невинная девчонка.
Чтобы позлить меня, она опустила ногу, запустила Мысль и устроила игры с мертвой рукой. Детсад бл*. А мне теперь опять эту дикарку успокаивать. Напустила в голос строгости.
- Так, на меня смотри. Это… не страшно. Хочешь жить – привыкай. И не такое увидишь. Ты же хочешь?
- Да, да!
Надежда, лучшее лекарство от шока.
- Слушай расклад Алина. Не знаю каким чудом тебе удалось уйти от охотниц… или охотников. Пофиг, если честно. Но раз ушла, значит Доля тебя немного бережет. Но это ненадолго.
- Запомни, - наклонилась и жестко припечатала взглядом ее карие глаза. – Ты мясо. Пища. Твою силу можно выпить и стать немного сильнее. Для шестого чина и выше это капли, но и от них никто не откажется. Мы с сестренкой ведьмы пятого чина, для нас это так, небольшой перекус. Особенно на двоих. Но тоже полезно. А вот если нужно вывести какую-нибудь перспективную ведьму с первого чина на второй, или дать пинок с второго на третий… Ты будешь очень даже нужна.
Я немного помолчала, дав ей усвоить правду жизни.
- В мире ведьм нет девочек-волшебниц в розовых платьицах. Если и были какие то мирные ковены, где выращивали травки и пили чай с плюшками - их давно съели. У ведьмаков тоже самое. Ты мясо! И для ведьм, и для ведьмаков.
- Спокойно жить дикой, или одиночкой – практически невозможно. – продолжаю я. - Если у тебя конечно не шестой или седьмой чин. И нет домика в глуши, где ты лет десять приносила жертвы и накачивала землю своей силой. Поэтому слушай внимательно. Больше тебе этого никто не скажет. У тебя три варианта. Первый – мы съедим. Для тебя быстро и не больно. Второй – отпускаем и беги куда хочешь. Через пару дней максимум тебя поймает какой-нибуть ковен. И твою энергию будут пить, долго, по капельке. Еще наложат заклятие исцеления, чтоб не сдохла раньше времени и будут пытать. Так силушки больше выходит. Помирать будешь дня три, четыре. Как повезет. Потом тебя может быть съедят, чтоб последние крохи силы добыть, а может и нет. От степени жадности зависит. Начинать есть лучше живую… Впрочем времена сейчас другие, цивилизованные. Может и не будут живьем есть, просто сердце вырежут. Веришь мне?
Судорожный кивок и открытые до невозможных размеров карие глаза.
- Только ты это, сейчас не уписяйся. А то Даша обидится. Это ее любимый склеп. Ладно, не буду дальше пугать. Вариант три более лайтовый. Хотя лично я бы лучше сдохла. В ковен берут редко. У старших ведьм свои дочери имеются, а ковен не резиновый. Количество ведьм ограничено силой главы. Это типа зонтик на сестер. Если у главы седьмой чин – то сотни полторы под «зонтик» влезет. У большинства шестой, или даже пятый. Это с сотню душ для шестого, или штук семьдесят для пятого. Но младшие погибают часто, и не только от врагов. Поэтому вакансии у них бывают. Что для тебя ковен? Десять лет будешь расходником. Если за это время возьмешь второй чин – считай, что тебе невероятно повезло. О выживании не скажу, но думаю процентов семьдесят вероятности что десятилетку ты не протянешь. Старшие любят на молодых зло срывать, или эксперименты ставить, или просто в ритуалах опасных использовать. Ковен это гадюшник… ладно не буду оскорблять гадюк. В общем, никого жалеть там не принято. Старших, лет двести или триста назад их наставницы били сапогами по хлебалу. Поэтому сейчас они тоже сапоги носят. Проживешь десятилетку, радуйся, начнут чему то серьезному учить. Но все равно будешь вечно второй. А, совсем забыла. О справедливости забудь. Такая же как ты новенькая, но дочка старшей может гонять тебя как ей заблагорассудится. В общем есть шанс пожить, но скорее всего недолго и очень х**во.
Дикарка молчала ошарашенная всем что вокруг творится. И своим местом на жертвенном алтаре, и суровой правдой жизни. Но… крепкая девчонка. И не испорченная. Потому и жалею.
- К чему это я. Сейчас можешь выбрать или вариант один, или валить отсюда в поисках вариантов два или три. И да, на всякий случай. За границу не убегай. Там еще х**вей. И «гениальную» мысль – забыть о силе и спрятаться под корягой, тоже забудь. Не будешь использовать силу ты, она будет использовать тебя. То есть, вокруг будет твориться неконтролируемая тобой пое**нь и тебя все равно учуют и съедят. Твой выбор?
- Отпустите… пожалуйста.

И посмотрела на меня этими своими огромными карими глазами, в которых плескалась смесь ужаса и надежды. Словно щенок, которого пнули, но он всё равно виляет хвостом в ожидании ласки. Б**дь, как же это бесит. И жалко одновременно.

Я вздохнула, отходя от плиты. Веревки всё ещё впивались в её запястья, но я уже знала, что развяжу. Дашка в углу сидела, обняв колени, и делала вид, что ей пофиг. Но я-то чувствовала – обида сочится из неё, как холод из могилы. Она даже руку скелета отозвала обратно в землю, чтоб не отвлекаться.

– Отпустить, значит, – повторила я, скрестив руки на груди. – Ладно. Но не просто так. Ты ж понимаешь, что мы рискуем? Если эта халява уплывёт и потом кому-то расскажет про нас – бабушки нас самих на алтарь положат. За глупость. Поэтому заклятие наложим, чтоб ротик твой запечатался.

– Я... я никому! Клянусь! Пожалуйста, отпустите... я убегу далеко, в другой город... забуду всё...

– Заткнись пока, – мягко сказала я, но с той сталью в голосе, которую Дашка зовёт моей "холодной стервой". – Выбирай маршрут с умом. На север не суйся – там Фадеево, твои охотники ещё не остыли. Юг – ковены Живы, сожрут с удовольствием. Город большой бери, типа областного центра. Там одиночкам прятаться проще. И силу не юзай первые дни – она как маяк, чуют за версту. Спрячься под корягой, как крыса, пока не научишься маскироваться. А теперь – заклятие.

Я провела рукой над её лицом, шепнула Слова – простые, не на крови клятва, но крепкая. Годик продержится, а потом… уже неважно. Все обычное, но немного проапгрейдила эффект для выживания.

- Веду. Веду. Алину за собой веду.
- Запутаю, в туман окутаю, и всё по-моему будет.
- Не будет мне отказа ни в понедельник, ни во вторник, ни в среду, ни в четверг, ни в пятницу, ни в субботу.
- Бери себе, черт, мою заботу, а мне дай мечты исполнение.
- Я Вера – твоя воля, твоя цепь. Склонись предо мной! Уста твои запечатаны. Не говори никому об увиденном.
- Чувства к магии пробуди: Очи зрят, уши слышат, сердце чует веды, в страхе бежать заставляет.
- Так будет! Слово мое — Закон.
- Такого мое веление! Заклято!

Теперь может немного раньше чужую волшбу почувствует. Глядишь и выживет.
Дашка в углу резко подняла голову. Чёрные глаза вспыхнули – смесь удивления и злости: «Ты реально еб**утая. Она нам Силу должна давать, а не мы ей! Халява уплывёт!" – послала она мне мысленно, без чуйки, просто взглядом.

Я не ответила. Подошла к Алине ближе, провела пальцем по её щеке – кожа горячая, вспотевшая. Живая. Слишком живая для нашего мира. Развязала веревки одним жестом – заговор сполз, как змеиная кожа.

– Вставай. И вали отсюда. Прямо сейчас. И не оглядывайся. Если встретим тебя снова – не отпущу второй раз. Поняла?

Алина медленно села, потирая запястья. Красные следы, но ничего серьёзного. Встала на дрожащих ногах, оглядела нас – меня, Дашку в углу. Кивнула, всхлипнула тихо.

– С-спасибо... Я... уйду. Навсегда.

Дашка фыркнула, встала грациозно, как кошка. Подошла ближе, посмотрела на Алину сверху вниз. Та съёжилась, но Дашка только усмехнулась – редко у неё такая улыбка, с клыками почти.

– Иди куда хочешь, и чтоб не возвращалась.

Алина не стала ждать. Выскочила из склепа, споткнулась о порог, но рванула в ночь – через кладбище, мимо покосившихся крестов. Мы слышали, как ветки хрустят в лесу, пока не затихло.

Дашка повернулась ко мне, глаза пустые, обиженные.

– Вер, ну ты и дура. Еда была. Халява. А теперь – х** с маслом.

Тихо говорю:
— Ты голодная?
— Я всегда голодная, — огрызнулась Дашка. — Ты это унюхала или мысли читаешь?
— Просто... — вздыхаю. — Даш, прости.

Черт. Мне реально жалко Дашку. И я виновата перед ней. Но Алину тоже жалко.

Я обняла сестренку – холод ее тела сразу растаял в моём тепле. Чуйка коннектилась, Слова Без Слов: "Прости, сестрёнка. Помогу провести ритуал на кладбище, принесу петуха, козла, да даже из ковена кого. Только не эта. Невинная она. Мы не они".

Дашка замерла, потом кивнула. Слеза блеснула – моя, не её.

— Ладно, — вздыхает она. — Пошли домой. От бабушек пи**ы получать.

Мы вышли из склепа вдвоём. Ночь летняя, жаркая, кладбище наше – мертвецы спят спокойно. Лесок шептал, речка плескалась. За лесом светил окнами наш Дом приветственно скрипел, пах травами и хлебом.

...

Эйвери Ривер:

 » Глава 3 Даша. Испорченный вечер

Я всегда думала, что нет ничего хуже, чем голод. Ну не обычный, когда ты кастрюлю супа сожрала, и через час снова ворчишь животом, а настоящий — когда сила внутри скребёт так, будто чешуйчатым хвостом по нервам. Когда хочется разодрать землю когтями и всосать хоть каплю чего-то живого. Или мёртвого. Я не перебираю.

Так вот. Я была уверена, что хуже нет. Оказалось — есть. Это когда ты поймала добычу, приготовила всё как надо, почувствовала запах крови… и тут приходит Вера и говорит своё вечное:
— Даш, не надо.

А я идиотка. Я Вере не могу сказать «пошла ты». Никогда не могла. Даже когда она бьёт меня сковородкой. Даже когда вцепляется ногтями в шею. Даже когда у неё глаза голубые становятся холодные-холодные, как лёд, и она смотрит так, что хочется лечь и умереть — но ради неё.

Потому что мы близняшки. Не как у простаков, где всё ограничивается одинаковыми носами и вкусом на одежду. У нас связь… такая, что если она стакан уронит — у меня ладонь болит. Если она радуется — у меня сердце теплеет. А если ей плохо…
Ну, это хуже любой магии Живы.

Вот сейчас. Я сидела на сыром надгробии в своём коротком чёрном платье, коленки к подбородку прижав, и смотрела, как Вера развязывает новую добычу — эту Алину, дикарку, которая даже кляп нормально носить не могла, всё намокло от слёз.
Я смотрела и чувствовала внутри такую смесь — злость, огорчение, голод, обиду — что сама себе противна стала.

Алину, значит, надо отпустить. А меня, голодную, оставить.

— Иди куда хочешь, — буркнула я, когда Алина поднялась с плиты. — И чтоб не возвращалась.

Но сама смотрю, как она бежит по тропинке вниз, спотыкаясь. И думаю: «Далеко она не уйдёт. Или кто из лесных сожрёт, или какой ковен найдёт, или кто похуже. И на кой чёрт Вера так переживает?»

Вера рядом стояла, молчала, руки по бокам, глаза опущены. Красавица моя. Где она такая мягкая — там я вся колючая.

— Ты голодная, — тихо сказала она.
— Я всегда голодная, — огрызнулась. — Ты это унюхала или мысли читаешь?
— Просто... — она вздохнула. — Даш, прости.

Вот это самое худшее. Когда она виновата. Со мной виновата! Хотя это я, я, блин, жрать хотела, а не она. Обнимает меня. Я, сука, как всегда таю от ее тепла. Слышу ее Слова Без Слов: "Прости, сестрёнка. Помогу провести ритуал на кладбище, принесу петуха, козла, да даже из ковена кого. Только не эта. Невинная она. Мы не они".
Ну ясен х** что не они. Таких дур еще поискать надо!

— Ладно, — вздыхаю. — Пошли домой. От бабушек пи**ы получать.

Мы пошли. Склеп за спиной тяжело охнул, будто живой. Он меня любит, этот склеп. Я тут много времени провожу. Тишина, прохлада, мёртвая земля — дом второй. Иногда кажется, что в каком-нибудь прошлом рождении я сама была кладбищенской тварью. Ну типа кошка, которая на могилах живёт. Только не такая пушистая. И не такая ласковая.

Лес немного взбодрился, зашумел, потянулся своей паутиной но, почуяв Верку, свою Хозяйку, опять задремал. Со мной у него нейтралитет. Он делает вид, что меня не существует, я делаю вид что вокруг вообще пустыня а не это уе**нное царство Живы. Но о чем надо мы с ним договорились. Молча. Я никого с кладбища не пускаю по лесу шарое**ться, а он поросль на могилы не гонит. Так и живем, ну или, в моем случае, не живем.
А вот и наш дом. Большой, двухэтажный сруб из темных старых бревен, резные наличники, ставни. Официально ему больше ста лет, неофициально несколько тысячелетий… просто облик иногда менялся.
Также официально это уже наша деревня Иваново, а неофициально до первых домов околицы еще с полтора километра идти леском. И лесок этот пройти бывает не просто. Ну а ху*я, это наша родовая земля… две тысячи лет примерно, а может и больше. Бабушка Агата и та не знает, хотя её две сотни лет недавно праздновали.
Когда мы подходили к калитке, на дворе светился один-единственный фонарь — и тот мигал, как эпилептик. На крыльце сидела Пелагея. Зачем — хрен её знает. Может, травы свои перебирала, может, следила, чтоб я ночью кого-нибудь не порезала. Она на меня всегда так смотрит — как тогда когда я кастрюлю на плите оставила. И как тогда, когда я того придурка в жертву принесла.

— О, пришли, — сказала она хрипло, глядя на нас поверх очков, которые носит чисто для солидности. — Добычу ловили? И где она?

— Ушла, — ответила Вера.

— Как ушла? — Пелагея подняла бровь, словно мы ей сейчас сообщили, что курица родила гуся. — На своих двоих?

— На чужих она бы не ушла, — пробормотала я.

Пелагея хмыкнула:
— То есть вы её отпустили?
— Я — нет, — отвечаю сразу и быстро.
— Я — да, — сказала Вера.

Бабка посмотрела на нас как на двух идиоток.

— Вот так всё добро и пропадает. Ходили мы в молодости, добывали, ловили, приносили… Никогда ничего не отпускали. А вы… — она махнула рукой. — Ладно, идите внутрь, Агата ждёт.

Я вздрогнула. Агата — это вам не Пелагея. Пелагея ругается. Агата ругается редко. Но у нее есть розги… если она добрая. И особо убойные проклятия, если не очень добрая. А так то она всегда добрая… на вид.

В доме тепло. Слишком. Хоть печь и потушена. Она у нас старая, как и дом, но работает как реактор. Вера любит тепло. Я — нет. Я люблю холод, сырость, туман, кладбище. Но дом всё равно любит нас обеих — стены дышат, пол скрипит, но без злобы.

Агата сидела за столом, накинутая на плечи старая шаль, которая пахнет сушёной мятой и кровью. Натуральной.
Бл*, до сих пор не понимаю откуда этот запах. Жертвы мы не так часто приносим. И обычно без бабушек.

— Садитесь, — сказала она, когда мы вошли.

Мы с Верой сели напротив. Она — спокойно, как отличница в школе. Я — как кошка, которая ждёт, что её пнут.

— Отпустили? — спокойно спросила Агата.
— Да, — сказала Вера.
— Не я, — тут же добавила я.

Агата посмотрела прямо на меня, и мне захотелось свернуться клубком.
— Даша. Ты же понимаешь, что отпустить — это иногда единственный правильный выбор?
— Неправильный, — буркнула я. — Была еда. Сила. Душа. Мясо нормальное.

— Она была живая, — Вера мягко положила руку мне на плечо. — И очень испуганная.
— Да все живые, — фыркнула я. — Но это временно.

Агата вздохнула:
— То, что ты голодна, — понятно. Но ты не тварь. Ты — Савина. Ты наша по крови. Иногда нужно просто отпустить. И тебе не пятьсот лет чтобы все понимать.

Это меня задело. Резко поднялась.
— Я всё понимаю! Лучше всех!

Стол чуть дрогнул. Пламя на свечах дернулось, будто кто-то дунул. Пол вздохнул. Вера посмотрела на меня с тем выражением, которое заставляет меня чувствовать себя маленькой. И тупой. И любимой. И все это одновременно.

— Даш… — шепнула она.

И тут вся злость, вся обида, весь голод вдруг… потух. Как костёр, на который вылили ведро воды.

— Ладно, — устало сказала я, снова плюхаясь на табурет. — Ладно. Пусть бежит. Сдохнет — так сдохнет. Мне какая разница.

А внутри — разница была. Большая. Не люблю я, когда то, что почти стало "моим", вот так ускользает. И да, я понимаю, как это звучит.
Даже Вера иногда говорит:
— Даш, ты говоришь о людях, как о курицах.

Ну а что? Люди вкуснее.

Когда мы вышли из кухни, дом уже тихо урчал. Да-да, наш дом урчит. Он живой. Или почти. Это нормально. Для нас.

Вера осталась сидеть на кухне. Бабушки в свой флигель. А я — во двор.
Я всегда так делаю. Когда внутри слишком шумно — выхожу на холод. Ночь была тёмная, как уголь. Воздух пах мокрым деревом и прелой листвой.
Тут и увидела — лежит на крыльце Мурзик. Наш кот. Ну, как кот… у него шрам на морде, глаз один белый, лапа хромает. Я уверена, что он умер лет двадцать назад, а потом просто решил, что нет.
— Чё, Мур, — сказала я ему. — Тоже жрать хочешь?
Он посмотрел на меня как на идиотку. Я села рядом. Обняла ноги. Ветер тянул волосы назад.
В дядькином флигеле хлопнула дверь. Слышу его шаги. Тихий скрип половиц, потом глухой удар — это Григорий врезался в стену. У него бывает.
Через минуту он уже топал босиком по двору, бородатый, не чесанный, в рваной майке и старых трениках. Шуршал травой, бормотал что-то вроде:
— Кровь в зелье для блинов пошла — с перцем и душой…
Курица шла за ним. То ли курица, то ли нечисть. Так просто не разберёшь, а приглядываться лень. Хотя курей мы уже заперли на ночь. Значит нечисть.
А блины, кстати, вкусные у него получаются.

Я смотрела на него и думала: «Вот откуда у меня характер? От мамы, от бабушек или всё-таки от этого сумасшедшего?»

Григорий подошёл ко мне, уставился в упор.
— Ты что сидишь? — спросил.
— Думаю, — буркнула.
— Опасно это, — серьёзно сказал он.
И пошёл дальше. Я проводила его взглядом и впервые за вечер тихо усмехнулась.

...

Эйвери Ривер:

 » Глава 4 Даша и Вера. Ночь и утро

Даша
Свет на кухне погас за нами, оставляя в коридоре только тусклый ночник. Мы поднялись по лестнице, и скрип каждой деревянной ступеньки был своим, знакомым, ведущим с нами свой постоянный разговор. Наша комната встретила нас тишиной и мягким полумраком. Лунный свет пробивался сквозь щели в шторах, ложась бледными полосами на половики и простыни.
Воздух здесь пах иначе. Не едой и травами, а нами. Свежим бельем, пылью на старых книгах и едва уловимым, холодным оттенком моей силы, который всегда висел в углах, как паутина. Вера щелкнула выключателем, и загорелась маленькая лампа на прикроватной тумбе, отбрасывая теплый, уютный круг света на наши две подушки.
Мы молча разделись, бросили одежду на стул. Спали мы всегда без пижам и ночнушек. В трусиках. Да, почти голые. Да, знаю, как это выглядит, но нам похуй. И да, никакого секса. Просто сон, просто объятия, просто обмен силой, теплом, нежностью, любовью (хотя я и не знаю что это такое).
В целом же, если говорить о еб*е, ну… ладно, о сексе, то Верка, вроде как, может и с парнями, и с девками. Хотя, если честно, мне по**й. Вообще не интересно с кем, когда и как она трахалась. Да и сам секс мне не интересен. Тоже от слова «вообще». Какая может быть еб*я у мертвых? А то что я числюсь живой… то именно что «числюсь». Верка нам даже слова правильные подобрала – она бисексуальна, а я асексуальна.
Наша кровать. Большая, широкая, наша крепость. Матрац мягко вздохнул, приняв сначала ее вес, потом мой. Я потянулась к шнуру лампы. Комната погрузилась в синеватый мрак, пронизанный лунным светом.
Мы легли на спину, плечом к плечу, сначала не касаясь друг друга. Так было проще начать. Я закрыла глаза, прислушиваясь к привычным звукам: ее ровному дыханию, скрипу половицы за стеной, далекому лаю собаки.
Потом она повернулась на бок, ко мне. Ее рука легла мне на живот, ладонью вниз, теплая и тяжелая. Я перевернулась к ней, прижалась лбом к ее ключице, вдохнула знакомый запах ее кожи – мыла и чего-то неуловимого, что было просто Верой.
И тогда тишина сменилась.
Не словами. Слова были грубы, неудобны, они резали и кромсали мысль. Это был поток. Ток. Тихое жужжание силы, которое текло от нее ко мне, проникало под кожу, наполняло пустоты, что всегда зияли внутри после использования моей магии.
Это было похоже на то, как будто кто-то вливает в тебя густой, золотистый мед. Тепло. Спокойствие. Уверенность. Ее сила была основой, фундаментом, на котором стоял наш дом и наша жизнь. Она не заполняла меня до краев – ледяная пустота в моей груди никуда не девалась, – но она окутывала ее, смягчала острые края, делала возможным дышать, не чувствуя, как режет лед в легких.
«Спи», — прошелестело где-то на границе сознания. Не звук, а сама мысль, облеченная в ощущение. Все на месте. Я здесь.
Я прижалась к ней сильнее, позволив этому потоку омывать меня. Картинки с кухни, образ одинокой ведьмы, всплыли в памяти, как темные пятна. Я не проецировала их специально, но Вера, должно быть, уловила отголоски.
«Эта девочка...», — ее «голос» был ровным, но с легкой, стальной ноткой предупреждения. Не наша забота. Не твоя добыча.
«Я знаю», — ответила я тем же беззвучным способом, и это была правда. В данный момент, здесь, в нашей кровати, это не имело значения. Просто интересно. Как долго.
«Недолго», — последовал безжалостный, практичный ответ. В Луче шлейф за ней тянется. Кто-нибудь да найдет.
Мы лежали, и наши силы переплетались – ее золотистое, живое тепло и моя тихая, холодная статика. Это был баланс. Без нее я бы, наверное, давно перестала отличать сны от яви, а живых от тех, чьи нити я дергала.
Без меня ее доброта могла бы стать слабостью, а сила – неуправляемой яростью.
Ее дыхание стало глубже, ровнее. Поток силы постепенно ослабевал, превращаясь в ровное, сонное мерцание. Я чувствовала, как ее сознание уплывает в сон, тяжелеет, становится простым и беззащитным.
Я оставалась на грани еще несколько минут, слушая, как бьется ее сердце. Оно стучало уверенно, громко. Живое.
За окном пролетела сова, ее крик прорезал ночную тишину как нож. Я подумала о той ведьме, о том, как она, наверное, дрожит в какой-нибудь съемной квартирке, прижимая к груди дешевый амулет, который не спасет ее ни от чего.
Потом я почувствовала, как рука Веры бессознательно гладит мою холодную кожу и закрыла глаза.

Вера
Дом просыпался раньше людей. Мы просто подстраивались под его правила. Я знала это с детства: если встать слишком рано, можно застать его в промежуточном состоянии — когда он ещё не решил, каким будет день. В такие минуты половицы поскрипывают не под ногами, а сами по себе, двери тихо вздыхают, а воздух густеет, будто дом переворачивается с боку на бок и не хочет вставать.
Сегодня я проснулась вовремя – ненамного позже дома, когда он уже все решил. За окном кто-то хлопнул калиткой, наверное дядька, и дом отозвался привычным вздохом старых балок. Я проснулась от этого звука и от того, что Даша во сне уткнулась мне носом в плечо, как всегда когда начинает мёрзнуть.

Она спала тяжело. Без снов. Черные волосы раскиданы, как воронье крыло по белой наволочке. Я не стала её будить. Прикоснулась губами к ее виску, ощущающая под кожей ее холодок, и перелила в нее каплю своей силы, теплую и яркую. Просто так. На всякий случай. Осторожно высвободила руку из-под её шеи, подложив вместо себя край подушки, и на цыпочках выбралась из кровати.

Сегодня дом решил быть бодрым. Свет входил охотно, не ломясь, но и не стесняясь. Он ложился на стены ровно, подчёркивая всё сразу — трещины, неровности, тени. Дом не прятал возраст. Он им гордился.
Пол был приятно холодный. Как и всегда – или теплый зимой, или холодный в жару. Дом всегда старался сделать нам приятно. Мы старались сделать приятно ему. Симбиоз.
Я натянула халат и вышла в коридор, прикрыв за собой дверь.
Внизу уже кто-то возился. Не бабушки — их почти не слышно, несмотря на кажущуюся старческую неловкость. Мы, молодежь Савиных, знали что все эти охи, жалобы и кряхтение настоящая туфта. Когда надо они нам фору дадут. Судя по нелепому громыханию посуды, в кухне хозяйничал он – дядька Гриша.
Здесь пахло гарью и травами. И чем-то ещё — озоном, как после грозы, только без свежести.

— Опять ты полез не в своё, — сказала я.

Он стоял у печки, босой, в старой майке и трениках, помешивая ложкой что-то в чугунке. Ложка была деревянная резная. Чугунок, что логично, чугунный. Содержимое — категорически не для завтрака. Разве что Дашке понравится.

— Оно само полезло, — радостно сообщил он, не оборачиваясь. — Я только спросил.

— Ты никогда только не спрашиваешь.

Он рассмеялся — легко, почти по-детски — и обернулся. Глаза у него были ясные. Слишком ясные для человека, который три дня назад пытался договориться с тенью от печной заслонки.

— Зато я получил ответ, — сказал он и постучал ложкой по краю кастрюли. — Видишь? Реагирует.

Я не стала смотреть. Как и говорить ему, что у него во флигеле есть и своя печка, и дрова, и уголь. И что летом большую печь в доме топить не лучшая идея. Даже если дом и не будет докучать нам лишним теплом.
Про газовую печку и говорить не стоит - какой же дурак на ней что-то серьезное варит. Газ он силы не имеет. Вон, бабушки до сих пор носы воротят от еды приготовленной на комфорке, хотя газовые баллоны нам двадцать лет возили, а год назад и газовую ветку подвели.
Не сказала и о том, что мы варим ведьмины зелья под навесом в летней кухне, и что та печь вполне подойдет и для его варева.
Че зря болтать? Понятно же и так – и со своей печкой он не договорился, и с кухонной, той что под навесом, общий язык не нашел. Есть еще печка в бабушкином флигеле, но там и бабушки злые на язык… и сама печь такая же, тоже злая. А в большом доме печь добрая, покладистая, сварит все что ни попросишь - даже Дашкины зелья из одуванчиков и ногтей мертвецов. Одуванчиков выросших на могилах этих самых мертвецов.

— Бабушки просили: никаких ядовитых варев до обеда.

— Это не варево, — возразил он. — Это… размышление вслух.

— В кастрюле.

— В кастрюле, — кивнул он с серьёзным видом.

Вздохнула и пошла к раковине. Налила воды, поставила чайник на печь.
— Смотри, солнце наконец решило не притворяться.
Подошла к окну, выглянула во двор. Скамейка у флигеля была залита светом. Яблоня отбрасывала чёткую тень, и на траве под ней лежали упавшие плоды — жёлтые, с красными боками.
— Ты опять без тапок, — заметила я.
— Земля холодная, — отозвался он. — Помогает думать.
— Ты и так думаешь слишком много.
Он хмыкнул, но спорить не стал. Помешал свое варево
— Бабушки уже встали? — спросила я.
— Давно, — сказал он. — Одна ворчала, другая молчала. Значит, всё как обычно.

Я достала кружки, разложила на столе масло, мёд, тарелку с сыром. Свет падал прямо на стол, делая всё чуть ярче, чуть живее.
— Даша ещё спит? — спросил он.
— Да. Пусть.
— Пусть, — согласился он легко. — У неё сегодня будет длинный день.
Я кивнула. У нас у всех здесь длинные дни, просто не всегда заметно.
С террасы в кухню вошла Света, в своем цветастом халате и тапках. Откинула с лица непослушную прядь каштановых волос.
- Спите, сони.
Она всегда встает раньше, пусть и ненамного, пусть времени хватает только чтоб открыть птичник и выпустить кур и гусей, но все же…
Сам факт. Она уже работает по дому, а мы спим. Отличный повод докопаться, без зла, чисто по сестрински.
- Не все ж ранние пташки.
- Вообще обленились. Коров вот купим, будет вам утренний сон.
- Вот и будешь их пасти. Проникаться традициями.
Насчет коров – давняя история. Раньше были и коровы, и телята. Но одни пошли на мясо, другим не так повезло – то дядька злого духа вселит, то Дашка какую то гадость испытает (потом с поротой задницей ходит, но корове от этого не легче), то ещё какая то ху**я приключится.
Уже года три как последнюю зарезали и с тех пор я с Дашкой стойко держим оборону. Мы вдвоем против крупного рогатого скота. Бабушки всецело за – традиции, какое же хозяйство без коровы и так далее. Столетние, бл**ь, привычки.
Светке пофиг, но сойдет как повод нас под**бать. Ирке вообще пофиг. Ольгу никто не спрашивает – она сейчас городская. От домашнего молочка она конечно не откажется, а пахать то нам. А дядьку и брата Димку тоже не спрашиваем – они мужики, что они во всем этом понимают. Хотя Димка тоже против – не замечала в нем тягу к сенокосу.
Не, если бабушка Агата кулаком стукнет, то купим. Но она пока не стучит, хоть в этом в демократию играет. Ну а если по совести - корова то нужна им в основном для антуража, а нам ради этого пахать. Молоко? Да, бл**ь, и так нам полдеревни готово таскать ведрами бесплатно за прошлые и будущие услуги. А еще стоит недорого и если уж сильно захочется, то приконектиться к чужой корове и сдоить сколько надо – ни разу не проблема. Или через нож в земле, или через отверстие в стене. Ритуалы древние как говно мамонта, доступны уже с первого чина. Как молоко у соседей пиз**ть знает любая деревенская ведьма.

Когда я вышла во двор, солнце уже стояло выше крыши. Бабушки сидели у флигеля, как всегда, бок о бок, и перебирали травы на большом полотне. Свет делал их лица мягче, почти обычными.
— Чай будет? — спросила я.
— Будет, — ответили они почти одновременно.
Я вернулась в дом, бросила взгляд на лестницу, ведущую наверх. Тихо. Хорошо. Дом был полон света и привычных звуков: скрип половиц, шорох трав.
Обычное утро. Именно эти моменты и держат весь мир.
Я поднялась наверх тихо, не спеша. Лестница под ногами отозвалась привычным скрипом — не возмущённым, а скорее приветственным. В этом доме даже звуки знали нас по шагам.
Даша всё ещё спала, свернувшись клубком, подтянув колени к груди. Свет из окна ложился на её волосы, делая их мягче, теплее, почти каштановыми. Во сне она была совсем другой — не колючей, не напряжённой, без той вечной настороженности, которая держала её днём.
Подошла к окну, приоткрыла штору шире. Комната наполнилась светом, пыль в воздухе вспыхнула мелкими искрами. Запах — свежего утра, древесины, чуть-чуть старой бумаги от книг на полке.
— Вставай, — сказала я негромко. — Мир никуда не делся.
Она что-то проворчала, перевернулась на спину и прикрыла глаза рукой.
— Убедилась?
— Вполне.
Я дала ей ещё минуту. Потом начала собирать постель — не спеша, аккуратно, как всегда. Это был наш маленький ритуал: день начинался только тогда, когда кровать снова становилась просто мебелью, а не убежищем.
Даша наконец села, потянулась, хрустнула плечами.
— Пахнет какой то ху**ей, — сказала она. — Значит, дядька.
— Он сегодня особенно философский, — ответила я.
— Это опасно, — фыркнула она, но уже с улыбкой.

На кухне было шумно. Дядька что-то рассказывал бабушкам, размахивая ложкой. Они слушали вполуха, одновременно пили травяной чай и спорили между собой о том, какие травы сушить первыми. Света молча пила чай.
— Доброе утро, — сказала я.
— Наконец-то, — отозвалась Пелагея. — Свет уже в доме, а вас всё нет.
Мы сели за стол. Хлеб был горячий, масло таяло. Солнце било прямо в окно, заставляя щуриться.
— Сегодня надо разобрать дальний сарай возле старой груши, — сказала я. — Места уже нет.
— Возьмите ящики, — махнул рукой дядька. — И не трогайте нижнюю полку.
— Почему?
— Потому что она не любит, когда её трогают, — серьёзно ответил он.
Бабушки фыркнули.
— Не выдумывай, — сказала одна. — Просто доска гнилая.
— Всё гнилое имеет характер, — философски заметил он.
После завтрака я решила немного постирать. Вытаскивать во двор и загружать старую активаторную стиралку не было смысла. Вынесла таз во двор, разложила бельё. Свет был уже полный, щедрый, без утренней робости. Вода в тазу блестела, отражая небо.
Даша ушла по своим делам — я не спрашивала куда. Потому что знала её маршруты лучше, чем она сама.
Дом жил. Не спешил, не требовал внимания каждую секунду.
Повесила последнюю майку, выпрямилась и на секунду просто постояла, глядя, как ткань колышется на ветру.
Утро, свет, работа. Всё на своих местах.

...

Эйвери Ривер:

 » Глава 5 Вера. Дом, который живёт сам по себе

После стирки немного поработала в огороде. Вернувшись с тяпкой в руках, увидела Светку. Стоит под навесом, босая, в выцветшей майке, и развешивает травы. Делает это с таким сосредоточенным видом, будто от того, куда она повесит мяту — слева или справа, — зависело, сдохнет сегодня кто-нибудь или нет.
И в чем-то она была права. Иногда это многое решало.

— Не перепутай, — сказала я.

— Я не идиотка, — отозвалась она, не оборачиваясь. — Это — для настоев. Это — для курения. А это — чтобы люди меньше пи**ели.

— Последнее как принимать?

— Как хочешь, хоть через клизму, — буркнула Светка. — Вам всё равно не помогает.

Я поставила тяпку под навес. Запах трав уже стоял плотный, терпкий. Дом его втягивал в себя с видимым удовольствием.
У ворот сидела бабушка Агата, сухая, собранная, с таким выражением лица, будто весь мир — это слегка бракованная заготовка. Она чинила оберег: старая кость, потемневшая нить, её собственная кровь. Ничью другую она не уважала.

— Не держит чутка, — сказала бабушка, не поднимая глаз. — Кто-то вчера прошёл с гнилью внутри.

— У нас половина деревни с гнилью, — заметила я.

— Не с такой, — ответила она и резко затянула узел.

Оберег тихо щёлкнул, словно встал на место сустав.

— Теперь если полезут — сначала обосрутся, — добавила она удовлетворённо.

Дом скрипнул балкой - ему понравилось.
За домом копал Григорий. Я знала, что он там, ещё до того как увидела. Он всегда выбирал одно и то же место — в углу сада возле старых яблонь, где корни причудливо переплетались и уходили вниз глубоко и криво, будто избегали чего-то в земле.

Дядька работал медленно. Без суеты, словно земля сама просила его копать. Лопата входила с мягким, влажным звуком. Он был без рубахи. Спина — вся в шрамах. Часть шрамов была обычная - от клыков и когтей животных, в основном демонических, остальные были выжжены горячим железом и образовали сложные символы. Действие некоторых из этих символов я помнила лучше, чем хотелось бы.

— Копаешь, — сказала я.

— Угу, — отозвался он, не останавливаясь.

— Глубоко?

— Как пойдёт.

— Для чего?

Он всё-таки остановился. Посмотрел на меня. Глаза ясные, спокойные — слишком спокойные для безумного колдуна.

— Для дела.

Я кивнула. Все понятно. У нас не спрашивали – «какого дела». Если Григорий копал — значит, надо. Если не надо — он бы не копал.

Иногда в эти ямы потом сажали деревья. Иногда закапывали пустыми. Иногда закапывали не пустыми, и об этом лучше было не знать. Но я Наследница. Я, бл**ь, всегда все знаю.

Обошла двор, проверяя мелочи. Подтянула бельевую верёвку. Закрыла калитку. Провела ладонью по стене дома — неосознанно, как по живому существу. Тёплый. Значит, доволен.

На крыльце сидела Дашкин кот, мертвый… а может живой. Лениво смотрел на мир, думая жить ему дальше или не стоит.

— Мурзик. Крысиного Короля не прозевай. Скоро должен появиться. Дашке он нужен. И мне тоже.
Он посмотрел на меня как на идиотку. Мол, какого х*я пиздишь? Без тебя знаю. Как появится – притащу живым.
- Да не смотри так, - немного разозлилась я. – В прошлый раз какую то мелкую нечисть притащил а король ушел.
Мурзик отвернулся. Ну да, бывает. Погнался за крупной крысой с вселившимся в нее бесом. Типа перепутал.
Угу, так и поверили. Вот именно взял и перепутал. И с Крысиным Королем ни о чем не договаривался. И колечко золотое, то что под крыльцом припрятано, он в лесу нашел. Случайно взял и нашел. Короля упустил, а колечко нашел.
Правда на вопрос – а на х*я ему это колечко никто так и не смог ответить, как и он сам. Хотя как он ответит. Он же кот. С людьми не разговаривает. Только с дядькой… и Дашкой… и бабушкой Агатой.

Из флигеля донёсся глухой смех — Григорий сделал перерыв и пошел к себе. Значит, скоро либо начнёт спорить с предметами, либо варить что-то сомнительное. Иногда — одновременно. Пусть варит… у себя. Главное чтоб со своей печкой договорился. И в дом с этим не шел.

— День будет длинный, — сказала бабушка Агата, поднимаясь и вытирая руки о фартук.
— Они все длинные, — ответила я.
— Этот — особенно.
Дом снова скрипнул. Подтвердил.

---

К полудню дом решил немного пожить для себя, не мешая нам, но и не растворяясь как обычно. Ничего страшного в этом не было, нужно было просто уделять ему внимание. Если его игнорировали, он напоминал о себе мелочами: заклинившей дверцей, съехавшей полкой, эхом в пустом коридоре.

Я мыла полы в большой комнате, когда полка с книгами тихо, почти вежливо, съехала на палец вниз.

— Видела, — ответила. — Потом вытру.

Полка замерла. Поползла назад. Мы договорились.
Вода в ведре была тёплой, пахла мылом и железом. Старый дом всегда добавлял что-то своё, как приправу. Я двигалась медленно — полы не любили спешки. Если тереть слишком усердно, поднималась память. А она тут глубокая… очень глубокая. Сегодня — не надо. Особенно без Светкиных трав, тех которые курят.

На кухне гремел Григорий. Опять поссорился со своей печкой.
— Оно убегает! — радостно сообщил он кастрюле.
— Не дави на крышку, — отозвалась Светка. — Оно этого не любит.
— Не учи меня колдовать! — возмутился он.
— Это бред а не колдовство.
— Бред — это форма порядка, — философски ответил дядя.
Я прошла мимо, даже не заглядывая. Когда он в таком настроении, лучше просто следить, чтобы дом не загорелся. Или, наоборот, не затопил.

К трем часам дня яма во дворе стала глубже, ровнее, правильнее. Дашка так и не появилась, в склепе ей всяко интересней.
— Обедать будешь? — крикнула я Григорию. Готовит он себе сам, но я всегда приглашаю. Пусть хоть иногда что-то человеческое поест.
— Потом.
— Потом — это когда?
— Сегодня, — ответил он после паузы.

Прогресс.
Светка тем временем соорудила целую систему под навесом: травы в несколько рядов, нитки с узелками, миски с солью.
— Соль зачем? — спрашиваю.
— Тянет лишнее.
— Всё подряд?
— Всё, что не своё.
Один пучок трав начал темнеть прямо на глазах.
— Сними, — сказала я. — Ему пи**ец.
Светка прищурилась.
— Чёрт. Опять с проклятой земли.
- Не ходила бы туда за травами.
- Я и не ходила, - огрызнулась Светка. – Она сама пришла. Земля. И потом ушла. А травы остались.
Я не стала спорить и напоминать, что три дня назад она накуренная и голая пошла на рассвете собирать травы. Так-то оно всё правильно. Определенные травы нужно собирать на рассвете, голой, с заговором и слегка обкуренной. Но ключевое слово «слегка» а не…
- Оставь для Дашки. Пригодится.
Светка кивнула и отложила пучок в сторону. Как именно наша сестренка использует траву, полную проклятой силы, нам знать не хотелось.
Из флигеля вышли бабушки. Обе. Сразу оценили всё: травы, яму, дымок из кухни.
— Разгулялись, — сказала Агата.
— Без присмотра, — добавила Пелагея.
- Пороть надо, - решила Агата.
Кого, когда и за что будут пороть осталось тайной. Может вечером меня высекут, а может Дашку через месяц. Или Светку через два. Или Ольгу когда приедет. Но будут. Без этого никак.
Дом одобрительно скрипнул. Он любил эмоции. Особенно сильные, когда больно секут. В его время молодых ведьм пороли намного чаще и ему это нравилось.
Я вернулась в дом. Свет был щедрый, пришлось прикрыть окно. Дом не любил излишеств — даже хороших.
Готовила обед. Просто. Руками. Иногда магия должна уметь молчать. Когда я резала лук, нож вдруг остановился сам. Замерла, прислушалась. Где-то глубоко под домом что-то щёлкнуло — как замок, вставший на место.
— Хорошо, — сказала я тихо.
Нож снова пошёл легко.
К обеду все собрались сами. Никто никого не звал. Дом решил — пора.

Григорий вымыл руки в бочке и сел за стол. Светка спорила с бабушками. Даши опять не было. Ей и есть то особо не надо. Дом дышал ровно. Сегодня он был доволен.

====
Ближе к вечеру НАЧАЛОСЬ.
Что? Никто не знает. Я как раз домывала посуду, когда почувствовала несовпадение. В мире что то изменилось, словно я сделала шаг а пол оказался на полпальца ниже, чем я привыкла.
Замерла, держа в руках миску.
— Началось, — сказала я тихо.
Дом был согласен.
В саду дядька стоял у ямы и смотрел в неё, склонив голову набок. Не напряжённо — с интересом.
— Она не должна была сегодня выкопаться, — сказал он, не оборачиваясь.
— Она ничего не должна, — ответила я, выходя к нему. — Это ты копал.
— Я аккуратно.
— Ты всегда аккуратно. От этого и страшно.
Земля в яме была тёмная, влажная. Глубина — по грудь взрослому человеку. Стенки ровные, как вылизанные. Слишком ровные.
Я присела на корточки, положила ладонь на край. Холодно. Но не мёртво.

— Слушает, — сказала я.
— Да, — кивнул Григорий. — И отвечает.
Он взял ком земли и бросил вниз. Ком не упал. На секунду завис, будто раздумывал, а потом исчез… просто растворился в воздухе.
— Не нравится мне это, — сказала я.
— Мне — наоборот, — спокойно ответил дядька. — Значит, место правильное.

Дом тихо предупреждающе скрипнул.
— Ты дому сказал? — спросила я.
— Он и так знает, — пожал плечами Григорий. — Это же его.
— Он не любит сюрпризы.
— А я не люблю скуку.
Мы посмотрели друг на друга. Это был старый спор без победителей.
Светка появилась почти сразу, будто её позвали.
— О, — сказала она, глянув в яму. — Уже шепчет?
— Пока только дышит, — определила я.
— Ну-ну, — протянула она. — В прошлый раз «дышит» закончилось тем, что у нас лестница неделю вела не туда.
— Зато полезно было, — заметил дядька. — Весело, и меньше шлялись по дому.
Светка фыркнула и присела рядом со мной. Достала из кармана соль, бросила щепоть вниз. Та не долетела до дна и растворилась в воздухе.
— Плохо, — сказала Светка.
— Терпимо, — возразил Григорий.
— Для тебя — всё терпимо, пока не начинает говорить.

Я поднялась.
— Ладно. На сегодня хватит. Закрывай.
— Яма не любит, когда её бросают на полуслове, — заметил он.
— А дом не любит, когда разговаривают без него.

Это подействовало. Григорий вздохнул, но кивнул. Взял кусок ткани — старой, выцветшей, с вышитыми символами — и аккуратно накрыл яму, как одеялом. Пустота под тканью чуть шевельнулась.
— До завтра, — сказал он ей почти ласково.
Мы отошли. Дом сразу стал тише. Бабушки вышли на крыльцо. Обе. Они посмотрели туда, где была яма, и ничего не сказали. Это было хуже любых слов.
— На ночь — свечу, — сказала наконец Пелагея.
— И соль по границе, — добавила Агата. — И не спать возле ямы.
При этом она почему то посмотрела на меня.
— Мы и не собирались, — ответила я.
За себя и за Дашку.
Когда я поднималась по лестнице, ступенька подо мной слегка прогнулась — не опасно, а словно проверяя вес.
— Я здесь, — сказала я дому мысленно.
Он ответил приветственным теплом из двери.
Яма в саду дышала — негромко, ровно, как существо, которое ещё не решило, кем хочет быть. Это было не опасно. По крайней мере для нас. И, по крайней мере, пока.

...

Эйвери Ривер:

 » Глава 6 Даша. Чужой на моей земле

Утром я направилась на старое кладбище. Не новое, где всё стерильно, каменные коробки, плитка ровная, а духи скучные. Нет — на старое, на мое любимое место. Где земля мягкая, как подушка. Где кресты наклонены, будто напились. Где травы выше колена. Где мёртвые лежат честно, зная что они мертвые и не пытаются качать права.

Там я чувствую себя дома. Там я — не ведьма, не сестра, не хозяйка дома. Там я — это просто я.
Мое место. Старый поваленный дуб, его ствол, обросший мхом, был идеальным ложем. В сумке болтались два вида чтива. Первое – три любовных романа. Вера сунула мне, сказала: «Научись понимать любовь». Я сказала: «на**й надо», но взяла. Для науки.
Светка такие любит. Посмотрим, что за хрень она там читает, залипая в книгу или экран телефона с глупой улыбкой. На обложках мускулистые мужчины в разорванных рубашках обнимали задыхающихся от страсти женщин. Выглядело неудобно. И антисанитарно.
На всякий случай, взяла старую любимую книжку – потрепанное «Практическое пособие для патологоанатома», издание 78-го года. Надежное, проверенное, с интересными картинками.
Устроилась поудобнее, положив роман с тиарой на обложке перед собой. Открыла на случайной странице. «Его губы прикоснулись к ее шее, и она почувствовала, как по всему телу разливается блаженство...» Вздохнула. Какая чушь. От одного прикосновения губами максимум можно получить слюну на коже и легкое раздражение. Никакого блаженства.
Читаю дальше. «Её сердце дрожало так, словно в груди бился перепуганный голубь…». Бл**ь. Голубей то за что? Или у неё аритмия?
Я отложила книгу и раскрыла справочник.
«Острая сердечная недостаточность у молодых женщин».
— Так… — пробормотала я. — Да, вот. Если сердце дрожит — это не голубь. Это проблема. Тут надо вызывать врача, а не еб**ься под звёздами.
Дочитала до момента, где герой «властно привлек ее к своей мощной груди», и мне это надоело. Я отложила книгу и взяла Пособие. Глава «Посмертные изменения: пятна и трупное окоченение». Вот это уже интереснее. Настоящие чувства.
Только я углубилась в изучение этапов гниения, как услышала шаги. Поднимаю голову - на тропинке стоит мужик в шортах, с рюкзаком, с картой в руке. Турист, мать его.

— Девушка, простите, а здесь можно пройти? У меня по карте тут… эээ…

Он замолчал, потому что я на него посмотрела. Ну, просто посмотрела, так как я умею. Пусть на секунду увидит настоящую жизнь, жизнь после смерти, а не это зеленое уебище Живы. Увидит мой тихий вечный холод и шепот смерти.
Глаза округлились, медленно начал пятиться назад. А я че. Я ниче. Просто сказала своим обычным голосом:
— Здесь мёртвые отдыхают. Не тревожь нас.
— Да, да… простите… — пробормотал он и побежал.

Я хмыкнула.
— Даже говорить долго не пришлось. Молодец, быстро соображает.

Я снова взяла Пособие. Но тут… воздух чуть дрогнул. Лёгкое холодное движение, как будто кто-то прошёл мимо меня босиком.
Поднимаю голову. Между деревьями мелькнула тень – тонкая, легкая, еле заметная.
— Опять ты, — сказала я.
Давно она тут бродит. Пожалуй можно и проверить. Иду следом в самую старую часть погоста, к самому краю, к заросшим крапивой и чертополохом захоронениям с покосившимися каменными крестами. Слышу тихий плач. Не живой. Так не плачут живые. Это был звук, вплетенный в самый воздух кладбища, в шелест листьев и скрип старых деревьев.
Под разлапистой елью небольшой, почти рассыпавшийся от времени памятник. На нем еще можно было разобрать полустертую надпись: «Прасковья... преставилась... 1897 год...».
Плач исходил прямо из-под земли. Тонкий, жалобный, полный такой тоски, что даже у меня, у которой внутри вечная мерзлота, что-то екнуло.
Я не стала искать лопату. Это было бы слишком по-человечески. Я присела на корточки, положила ладони на холодную, утоптанную землю над могилой и позволила толике своей силы сочиться наружу. Не для того, чтобы забрать, а чтобы... пригласить.
Земля под моими пальцами вздыбилась, словно тяжело вздохнула. Из темной, сырой почвы медленно поднялась полупрозрачная фигура в длинном, старинного покроя платье. Девушка. Лет шестнадцати. Лицо бледное, испуганное, залитое слезами, которые были лишь иллюзией, но от этого не менее горькими.
Она себя не называет. Но я знаю, кто она: самоубийца, похороненная за оградой кладбища. Я не особо люблю разговаривать с духами. Тупее может быть только чтение любовных романов. Но она — другая. Не злая, не эгоистичная, не требовательная. Просто тихая и скромная.
Она присела рядом, почти дотрагиваясь до моей руки — но между нами было расстояние.
— Ты опять? — спросила я.
Она кивнула.
— Что смотришь? На книгу?
Она кивнула ещё раз. Я показала ей роман.
— Вот, видишь. Херня. Люди называют это любовью. Я не понимаю.
Девушка покачала головой: «Не то, не так».
— А ты понимаешь?
Она наклонила голову. Потом медленно — очень медленно — взяла призрачными ладонями место своего горла, сжала, закрыла глаза.
— Это было не любовь, — сказала я.
Она кивнула.
— Но ты… хотела, чтобы было.
Ещё одно кивок. Я вздохнула.
— Люди дураки. Ты не первая. И не последняя.

Она посмотрела на меня печальным взглядом словно спрашивала: «А ты?»
Улыбаюсь.
— А я? Я — вообще другая порода. У нас любовь — это как ритуал крови. Если что-то пойдёт не так — все умрут.

Она улыбнулась. Прозрачной, печальной улыбкой.
— Тебе смешно, да? — спросила я. — Ну и ладно.
Она снова печально посмотрела на роман.
Я также печально вздохнула.
— Ладно. Буду учиться. Вера хочет, чтобы я понимала. Говорит: «Ты не можешь всё время смотреть на мир как на труп. Посмотри на него как на живого».
Дух девчонки коснулся книжной страницы. «Смотри», - будто сказала она.
— Смотрю, — буркнула я. — Только все равно тут ху**я.
Она коснулась моей руки — не почувствовала меня, но попыталась. Ни холода, ни тепла, только… внимание.
Тихо сказала ей:
— Спасибо.
Она улыбнулась, поблекла, исчезла в земле. Я снова осталась одна. Возвращаюсь на свое любимое место, открываю роман.
«Граф притянул её ближе, и их сердца забились в унисон…»
Пиз**ж. Сердца не могут биться идеально синхронно. Физиологически. Вот тут…
Достала справочник патологоанатома. Перелистала до раздела: «Патологии деятельности сердечно-сосудистой системы».
— Вот. — Я ткнула пальцем. — «Ритм сердца индивидуален, синхронизация возможна только при внешнем управлении».
Закрыла справочник.
— Ну что, герой любовник, — сказала я. — Если пытаешься добиться синхронности — значит ты подключил ее к аппарату и она умирает. Тут однозначно романтика.
====
Через пару часов я вновь услышала шаги. Не торопливое топтание туриста и не пьяное шмыганье местной алкашни. Шаги были… неуверенные. Как будто человек шёл, но не был уверен, что имеет на это право.
Бл**ь! Сегодня что? День открытых дверей?
Я не подняла голову сразу. Это правило: если ты ведьма смерти — не суетись. Пусть мир первый скажет, кто он.

— Эм… — раздалось сбоку. — А… здравствуйте.

Голос мужской. Молодой, не громкий, не наглый, и не испуганный. Я медленно повернула голову.
Он стоял метрах в пяти. Не лез ближе. Руки опущены, пальцы испачканы землёй. Обычный. Слишком обычный.
Высокий, худой, волосы светлые, торчат как попало, будто он никогда не договаривался с расчёской и не собирался заниматься этой х**ней. Одет просто — майка, джинсы, туфли с грязью под подошвой. На лице — не улыбка и не наглость. Скорее… сосредоточенность. Как у человека, который пришёл делать дело, но не уверен, что делает его правильно.
— Ты заблудился, — не спросила, озвучила факт.
— Нет, — он почесал затылок. — Я… я сюда шёл.
— Зря.
Он кивнул.
— Да. Мне так тоже говорили.
Я прищурилась.
— Кто?
— Все.
Он посмотрел на меня внимательнее. Не на грудь. Не на ноги. В глаза. И быстро отвёл взгляд, будто вспомнил, что это может быть опасно.
— Ты Даша, — сказал он.
Вот это было уже интереснее.
— А ты — смелый, — ответила я. — Или просто долб**б.
— Мне чаще говорят второе.
— Кто?
— Тоже все.
Я улыбнулась своей любимой улыбкой, той что с острыми зубами.
— Тогда что ты здесь делаешь?
Он помолчал. Смотрел на землю. Потом поднял глаза.
— Я искал место, где… — он замялся, подбирая слова, — где тихо. Мне сказали, что если куда и идти, то сюда. И что ты тут бываешь.
— И тебя это не смутило.
— Смутило, — честно сказал он. — Но не остановило.
Закрыла роман. Справочник оставила открытым. Пусть видит.
— Имя, — сказала я.
— Егор.
— С Григорьевки? За рекой.
- Да.
— Слышал про меня всякое?
Он кивнул.
— Что ты проклинаешь. Что у тебя глаза как у мёртвой рыбы. Что к тебе лучше не подходить, а если подошёл — уе**й со всех ног.
— И?
— А я плохо бегаю.
Сказал без улыбки. Просто факт.
Я встала. Земля подо мной тихо приподнялась на пару пальцев. Он заметил, сглотнул, но не отступил.
— Ты понимаешь, куда пришёл? — спросила я.
— На кладбище.
— Нет. — Я подошла ближе. — Ты пришёл ко мне.
Он кивнул.
— Да.
— И зачем?
Он долго молчал. Я уже почти решила, что сейчас услышу какую-нибудь чушь — про любовь, про судьбу, про «я почувствовал».
Но он сказал другое.
— Потому что мне кажется, — медленно произнёс он, — что ты не врёшь.
Я остановилась.
— Люди врут всегда, даже мёртвым, — продолжил он. — А ты — нет. Ты смотришь, как будто тебе всё равно, жив я или нет.
— Мне и правда всё равно.
— Вот поэтому.
Я рассмеялась. По своему. Злым смешком.
— Ты странный, Егор. И еб**утый.
— Знаю.
— И что ты хочешь?
Он пожал плечами.
— Пока не знаю. Я просто… — он снова почесал затылок. — Сидеть можно?
Я посмотрела на плиту. Потом на него.
— Если выдержишь.
Он сел. Аккуратно, не касаясь меня.
Мёртвые молчали, земля слушала. Духи куда то съе**лись. Я открыла роман снова.
— Скажи, — спрашиваю, не глядя на него, — ты веришь в любовь?
Он подумал.
— Я верю, что люди цепляются друг за друга, чтобы не быть одними.
Я закрыла книгу.
— Неплохое начало, — сказала я. — Для дурачка.
Он улыбнулся. И я тоже.

Егор

Я, вообще-то, знал, что так делать нельзя. Не то чтобы прям «нельзя» — просто все говорили, что «не стоит». А если все говорят, что не стоит, значит, либо это опасно, либо потом будет стыдно. Когда стыдно я не люблю. Когда опасно — привычно.
Про неё у нас знали все. И про всю семью Савиных, но про Дашу особо. Говорили по-разному. Кто то тихо, испуганно и шёпотом, кто то по пьяне храбро, а по трезвому опять испуганно и шепотом.
Все знали, что она самая жуткая черная ведьма. Что вызывает мертвых, приносит жертвы, что из-за нее умерла ху**а куча народу. И что к ней лучше не подходить — или сдохнешь, или не сдохнешь, но будешь жить очень ху**о и мечтать о том когда сдохнешь. Были и примеры. В основном даже я понимал что это пиз**жь, но некоторые случаи были очень даже реальными.

Мне обычно говорят, что я долб**б. Но я замечал одну штуку - люди чаще всего врут когда им страшно. А про неё врали слишком одинаково, как по бумажке.
Я сначала просто ходил мимо кладбища, не специально. Так получалось. Там тропинка короче, а мне лень делать крюк.
И каждый раз там было… спокойно. Не «хорошо». Просто… ровно и тихо. Как в хлеву, когда коровы уже накормлены, навоз убран, и никто не орёт.
Видел её издалека пару раз – бледная, черная, сидит, читает. Иногда говорит сама с собой. Нормальная, в общем. Если не считать, что вокруг неё… смерть.
Даша она не страшная. Просто… особенная. И наверно еб**утая, как и я.
Долго думал, идти или нет. Думал по-простому:
«Если она злая ведьма — убьёт.»
«Если не злая ведьма — прогонит.»
«Если прогонит — ну и х*й с ним.»
«Если убьет… то тоже х*й с ним.»
А вот если не прогонит — значит, что-то тут есть. Ну и пришел. Сердце колотилось, да, но не так, как когда боишься. Скорее, как перед тем, как залезть в холодную воду: понимаешь, что будет ху**о, но всё равно лезешь.
Она посмотрела на меня — и я сразу понял: сплошной пи**ежь. Не про то, что она ведьма. Про неё. Потому что у ведьмы взгляд должен быть злой, или хитрый, или и хитрый и злой. Ну или такой, чтобы сразу понятно — тебе пи**ец.
А у неё взгляд был… равнодушный.
Как у врача, который не врёт, но и утешать не будет. Это хуже страха. И честнее. А я люблю честность. И люблю когда ко мне относятся равнодушно. Без злобы, насмешки и жалости.
Когда она встала, у меня внутри что-то ёкнуло. Не типа «о, девка», или типа «я бы вдул». А когда понимаешь - сейчас скажешь правду и пути назад нет.
Она спрашивала — я отвечал, не умничал, не врал. Я вообще плохо вру. Мне проще сказать как есть, а дальше все по**й.
Когда она спросила, верю ли я в любовь, я не стал придумывать. Любовь — это когда держишься, когда не отпускаешь, даже если смысла нет держать. Когда держишь не потому что приятно, а потому что иначе — пусто.
Я видел, как она смотрела на книгу - как будто изучала зверя. Не с интересом — с осторожностью. И мне вдруг стало смешно. Если такая, как она, вообще будет кого-то держать — значит, это не игра. Это, бл**ь, навсегда.

Я не знал, зачем пришёл, и сейчас не знаю. Но когда она сказала, что я странный, я подумал: «Ну и х*й с ним.» Хуже всё равно не будет. А если и будет — значит, я правильно пришёл.

...

Эйвери Ривер:

 » Объявление

Молчание золото... но не в данном случае.

Отныне и во веки веков новые главы романа будут видеть только активные читатели, оставившие хоть одно сообщение (без флуда).

Все прочие тоже смогут прочесть, но значительно позже. Точные сроки не указываю но думаю минимум через пару недель после публикации.

P. S. Сегодня добавляю три главы

...

Эйвери Ривер:

 » Глава 7 Света. Полнолуние в старом сарае

Для меня магия – это не только сила, кровь и ритуалы. Это ещё переплетение потных тел, стоны, вкус соли и мужского семени. Младшие сестры меня не понимают… в разной степени. От «что за х**ню ты несешь (Даша)» до «ну да, ты права конечно, но на**й оно надо этим заморачиваться (Вера)». Старшая сестренка, Ольга, та очень даже меня понимает. И секс она любит. Но все же для нее важнее цель – когда в момент оргазма нужно четко завершить сложный ритуал, то удовольствие от процесса вторично.
Что поделаешь. Издержки выбора. Любовная магия Ольги она такая – для нимфоманок с ясной головой и железным контролем.
Я не спорю с младшими и не советую ничего старшей. У каждой из нас свой путь.
Ольга меняет реальность через соединение мужского и женского начал… ну или через е*лю если проще.
Вера – Наследница Рода. Ей доступна вся магия Живы. Слишком много сил ей подвластно. И слишком много глаз с Изнанки следит за каждым ее шагом, ищет малейшую лазейку для перехода Черты. А это постоянная ответственность, напряжение, планирование. Тут уж не до тихих… или громких (как пойдет) радостей.
Даша… ну тут и говорить нечего. Это, б**дь, кукушонок в нашем гнезде. Родной, любимый, но все равно чужой по своей сути. Да, люблю ее и да, боюсь ее. Когда меньше, когда больше, а когда готова обоссаться.
А я… я тоже универсалка как и Вера. Больше тянет к магии трав, но открыты все дороги. Ну как дороги… тропинки. Да, ведьма я достаточно сильная, у Савиных других и не бывает. Четвертый чин в двадцать лет о чем-то да говорит. Но не Наследница Рода. Может дойду до шестого, лет через тридцать или сорок. Ну а высший седьмой мне не светит, как бы не пыхтела.
А поэтому что? Правильно. На х*й все заморочки и наслаждаемся жизнью. Особенно когда это и приятно, и полезно.
Жива - это сила всего живого: трав, земли, животных. Но лучше всего брать силу из людей. Как брать? Да как угодно. Можно просто касанием, можно принести в жертву, можно вырезать у живого и съесть печень или сердце, а можно трахнуться и отхлебнуть силы у партнера. Лично я предпочитаю последний вариант. Особенно если он подразумевает секс с тем, кто тебе нравится. Например с Сашкой.
Он мне нравится уже три года. Не люблю, нет — любовь для слабых, для тех, кто не знает, что завтра может стать едой. Но нравится. Его тело, его сила, его глупая уверенность, что он меня трахает, а не я его. Сегодня полнолуние. Идеальное время для ритуала. Он знает что я ведьма, но не знает, что это ритуал. Думает, просто бабские заморочки. И в колдовство он особо не верит. Б**дь, ну просто идеальный парень.
Старый сарай стоит на краю нашего огорода, всеми забытый кроме меня. Ну как забытый… пришлось немного повоевать за него, особенно с дядькой. Он долго с ним ругался, с сараем, и хотел его снести. Но я не дала. Он мой, мое место силы.

Бревна потемнели от времени, крыша просела, но внутри — мой маленький храм. Я пришла раньше, за час до заката. Разложила всё: круг из сушеных трав на полу — ромашка, полынь, зверобой, переплетенные в венок. В центре — глиняная чаша с водой из родника, настоянной на лунном свете прошлой ночи. Нарисовала символы Живы на стенах — углем, смешанным с моей кровью. Кровь из пальца, всего пара капель. Символы простые: спирали, круги, линии, имитирующие рост корней и ветвей. Они пульсируют, если смотреть под определенным углом. Ритуал Жизненного Поглощения — не из тех, что убивают. Это медленный танец, где я беру силу, но оставляю достаточно, чтобы жертва... то есть партнер... захотел вернуться. Саша возвращается всегда. Потому что я всегда плачу полную цену.

Брёвна сарая потемнели, крыша местами провисла, но внутри сухо, тепло и пахнет именно так, как мне нравится - запах сена. Не свежего, только скошенного, а именно такого — старого, пересохшего, чуть прелого, с пыльцой и пылью, с лёгким грибным привкусом. Он въедается в волосы, в кожу, в платье. И потом ещё неделю можно вдыхать и вспоминать.
Здесь мы с Сашкой встречаемся уже третий год. Не каждый день, и даже не каждую неделю — когда у него есть силы и время вырваться с города, а я не занята ведьмовством или ночным сбором трав. Но когда у нас получается, то получается по-настоящему.

Сегодня он приехал под вечер. Свой старый мотоцикл оставил в лесу, потом обошел пешком вокруг и вошел через калитку в огороде. Так чтобы никто из наших не увидел. Смыла в этом ноль. Во первых все всё знают. Во вторых как ни прячься, все равно увидят, это же дом и земля Рода Савиных. А в третьих – никто и не сунется. Даже дядька. Особенно дядька.

Я ждала его уже в сарае — сидела на высокой копне, ноги свесила, юбка задрата почти до попы. Лето душное, даже в тени жарко. На мне ничего, кроме тонкой льняной сорочки и короткой юбки. Трусиков не надела — зачем, если всё равно снимет через пять минут.

Саша вошёл молча. Только дверь скрипнула. Он стоял в проеме, силуэт на фоне закатного неба. Высокий, плечистый, в простой рубашке и джинсах. Город не сделал его мягким — работа на стройке держит в форме.
В полумраке я видела, как он смотрит — сначала на мои ноги, потом выше, на грудь, проступающую сквозь ткань, потом в глаза. У него всегда такой взгляд, когда долго не виделись: голодный, злой, почти злой на себя, что не может приезжать чаще.

— Привет Света, — говорит он хрипло, закрывая за собой тяжёлую дверь на засов. – А это что?
Голос хриплый, с еле заметной ноткой страха. Он знает, что мы "странные", не верит во всю эту чушь, но… древний животный инстинкт говорит о другом – беги от ведьм. Правда он же тянет его разложить ведьму на копне сена и хорошенько оттрахать. Противоречие, бл*.
— Привет, — отвечаю, раздвигая колени чуть шире. — Соскучился? А это для нас. Чтобы было лучше. Заходи.

Он не отвечает словами. Просто идёт ко мне быстрым шагом, хватает за талию, стягивает вниз. Я падаю ему на руки, обхватываю ногами, целую сразу жёстко, зубами за губу. Он рычит, прижимает меня спиной к брёвнам стены. Дерево тёплое, шершавое, царапает лопатки сквозь тонкую ткань.
Сашка внутри круга. Чувствую, как сила оживает. Круг замыкается.
Руки у него большие, грубые — работа в городе не сделала их мягче. Он задирает мою юбку одним движением, пальцы сразу находят, что я уже мокрая. Два пальца входят резко, без предупреждения. Я кусаю его за губу, принимаю его язык в рот.

— Светка, — выдыхает он. — Уже течёшь.

— А ты думал, я буду ждать тебя сухой? — смеюсь я, но смех обрывается, когда он вдавливает меня сильнее, третий палец присоединяется, растягивает. Больно-хорошо, все как я люблю.

Я тяну его за ремень, расстёгиваю торопливо. Член уже стоит колом, горячий, тяжёлый. Я обхватываю его ладонью, сжимаю у основания, провожу вверх-вниз пару раз — медленно, дразняще. Он стонет, толкается в мою руку.

— Хватит играть, Светка.
— А я и не играю.

Я сползаю вниз, становлюсь на колени. Пыль поднимается, щекочет ноздри. Беру его в рот — не нежно, глубоко сразу, до горла. Он хватает меня за волосы, держит, трахает в рот короткими, резкими толчками. Я давлюсь, слюни текут по подбородку, глаза слезятся — и мне это нравится. Нравится чувствовать, как он теряет контроль, как пальцы дрожат у меня на затылке.

Он тянет меня вверх через минуту — слишком быстро для него, значит, уже на грани. Разворачивает спиной к себе, прижимает грудью к стене. Юбку задирает до пояса, раздвигает мне ноги шире. Я упираюсь ладонями в бревно, выгибаю спину.

Входит одним движением — до конца, резко. Я вскрикиваю, он зажимает мне рот ладонью.

— Тише, деревня услышит.

— Пусть слышат, — шепчу я сквозь его пальцы. — Пусть знают, что Светка опять е**тся в сарае.

Он рычит, начинает двигаться — сильно, глубоко, без всякой нежности. Каждый толчок выбивает воздух из лёгких. Я чувствую, как он упирается в самую глубину. Больно, сладко, правильно.

Одной рукой он держит меня за горло — не душит, просто держит, показывает, кто здесь сейчас главный. Другой рукой лезет под сорочку, сжимает грудь, щиплет сосок. Я стону в его ладонь, толкаюсь навстречу.

А потом я начинаю тянуть.

Не сильно. Не как с чужими. С Сашкой я никогда не беру всю жизнь — мне нравится, когда он возвращается. Поэтому я тяну тонкой, почти ласковой нитью — ровно столько, сколько нужно, чтобы он стал ещё твёрже, ещё горячее, ещё яростнее. Его кожа покрывается мурашками, дыхание сбивается, но он думает, что это от кайфа.

— Бери меня… сильнее… — шепчу я, выгибаясь. — Хочу чувствовать тебя всего.

Он ускоряется, вбивается до предела, почти до боли. Я кончаю первой — резко, судорожно, мышцы сжимаются вокруг него, выдавливая стон из его груди. Он следует за мной через несколько толчков — вбивается глубоко, замирает, изливается внутрь горячими толчками.
И вот он – ещё один источник Живы!
В этом соитии наши тела лишь врата: через них встречаются и переплетаются сами стихии, Мать Земля и Отец Небо, Инь и Янь, Шива и Шакти воссоединись в живой плоти. Наши соки смешиваются внутри неё, и эта тёплая, пульсирующая влага — не просто страсть, а напиток силы, в котором женское и мужское уже неразделимы, как вода и огонь в одном котле.
В этот миг мое лоно превращается в чашу, где инь и ян смыкаются в идеальный круг, и всё, что было разорвано, на мгновение становится целым. Чувствую, как в позвоночнике поднимается тугая волна — не оргазм даже, а пробуждённый змей силы, расправляющий кольца.
Тяну эту силу внутрь себя, как корни тянут влагу из почвы: через смешанные соки, через дрожь мышц, через остаточное тепло на коже, через вздохи, которые ещё долго не могут успокоиться.
Глубокие желания. Честное обнажение души. В нем уже нет отдельно мужчины и женщины, есть только единое существо из плоти, духа и магии. Мир вокруг словно чуть плотнее, звуки — громче, оттенки ночи — богаче. Во мне этот сплав начал, как жаркое уголье, которое можно обернуть в слово-заговор, в жест, в знак на воске, в шаг по кругу — в любой инструмент преобразующий любовь и похоть в топливо для ведьмовства.
Это не оргазм. Это намного круче.
Мы стоим так несколько секунд — он во мне, я прижата к стене, оба тяжело дышим. Потом он медленно выходит, поворачивает меня к себе, целует — уже мягче, устало.

— Ты ненормальная, Свет, — говорит он, убирая волосы с моего лица.
— Знаю, — улыбаюсь я, облизывая губы. Вкус его всё ещё на языке, смешанный с моим потом и пылью сена.
Садимся рядом на сено. Он ложится, тянет меня к себе. Я кладу голову ему на грудь, слушаю, как стучит сердце — быстро, сильно, живое. Я кладу ладонь прямо над ним и тяну ещё чуть-чуть — самую малость. Не для силы. Для удовольствия. Чтобы он чувствовал себя лучше, чем обычно. Чтобы завтра проснулся бодрым и думал обо мне весь день.

— Ты всегда такая… жадная? — спрашивает он тихо.
— Только с тобой, — вру я, улыбаясь в темноту.
— Еще побудем вместе?

Я качаю головой.

— Немного. У меня на заре работа. Трава цветёт только при полной луне.

Он не спрашивает, что за трава. Он давно перестал спрашивать. Просто кивает, целует меня в живот, потом в губы. Гладит меня по спине, по волосам. Мы молчим долго. Сено шуршит под нами, где-то вдалеке лает собака, луна светит в щели между досками.

Я знаю, что завтра он уедет обратно в город. В свою общагу, к работе, к друзьям, которые не знают, что он трахается с ведьмой в старом сарае. А я останусь здесь — с сестрами, с бабушками, с кровью и силой.

Но сейчас он мой. И я его. На эти несколько часов.
Я целую его в шею, прикусываю кожу.

— Ещё разок? — шепчу.

Он смеётся тихо, переворачивает меня на спину.

— Ты меня убьёшь когда-нибудь, Светка.
— Не убью, — отвечаю я, обхватывая его ногами. — Я тебя люблю живым.
Запах секса и трав висит в воздухе, густой, опьяняющий. Жива шепчет: "Бери больше, но не убивай". Я могла бы взять все — превратить его в пустую оболочку, как делала с чужими в городе. Но Саша — мой. Постоянный.
И мы начинаем снова — медленно, долго, вкусно.
Пока луна не ушла за крышу, а сено не пропиталось нашим запахом окончательно.

...

Эйвери Ривер:

 » Глава 8 Света. Полнолуние в старом сарае (продолжение)

Быстрое прощание. Объятия, поцелуй, нежное «пока». Сашка, как обычно, порывается уйти но я не даю. Улыбаюсь ему в полумраке сарая, провожу пальцем по щеке — гладкой, вспотевшей, с легкой щетиной - "Спи, здесь милый. Никто не войдет. Завтра будешь как новенький".
Смотрит на меня сонными глазами, все еще не понимая, почему после такого секса он чувствует себя одновременно выжатым и полным сил. Кивает, устраивается на сене, закрывает глаза. Знаю, что проспит тут до рассвета, а потом тихо уйдет, как всегда. Не люблю долгие прощания — они портят послевкусие.

Поправляю сорочку и юбку, выхожу из сарая, аккуратно закрывая дверь. Ночь уже полностью вступила в права: луна висит высоко, полная, как перезрелый плод, заливает все серебристым светом. Воздух прохладный, но не холодный — весна еще не сдала позиции, и в траве стрекочут сверчки, как будто подпевают моему настроению. Сено прилипло к коже, пыль и пот смешались в липкую пленку, а между ног все еще ощущается его тепло, его семя.
Чувствую себя полной, как после хорошего ужина: сила бурлит в венах, Жива шепчет в ушах благодарности. Иду по тропинке через огород, мимо грядок с овощами и травами — они шелестят под ветром, будто приветствуют. Родовой дом стоит впереди, темный силуэт с огоньком на кухне. Чувствую его внимательный и одобрительный взгляд.
Сворачиваю в сторону, к ручью. Он течет за огородом, узкий, но чистый, с каменистым дном и водой, которая всегда холодная, даже в жару. Здесь наши предки проводили обряды очищения, и я чувствую эхо их силы в каждом камне. Сажусь на берег, снимаю сорочку через голову — ткань цепляется за влажную кожу, но я стягиваю ее резко, бросаю на траву. Юбка следует за ней. Голая под луной, кожа покрывается мурашками, соски твердеют от прохлады.
Вхожу в воду по щиколотку — ледяная, но приятная. Приседаю, набираю воду в ладони, плещу на лицо. Вода стекает по шее, по груди, смывая пот и пыль. Умываюсь тщательно: тру глаза, щеки, губы — вкус соли уходит, остается только свежесть. Потом опускаюсь глубже, сажусь в ручей по пояс. Вода обтекает бедра, лоно, смывая остатки семени. Провожу руками между ног — не мастурбирую, просто очищаю, но тело реагирует: легкая дрожь, воспоминание о Сашкиных толчках. Улыбаюсь. "Спасибо, матушка Жива. За силу и за удовольствие".

Сижу так минут десять, может больше. Вода журчит, унося усталость, а сила внутри оседает, как осадок в вине — становится частью меня.
Думаю о Сашке. Он не просто еда, как те случайные парни которых я высасывала досуха и бросала. С ним все иначе. Я плачу цену: в ритуале Жизненного Поглощения всегда обмен. Я беру его силу — семь десятин, иногда больше, — но отдаю взамен здоровье и удачу. Его тело становится крепче: раны заживают быстрее, болезни обходят стороной.
А удача... это как невидимый щит. Он выигрывает в карты с друзьями, находит деньги на дороге, избегает аварий на стройке. В прошлом месяце упал с лесов — должен был разбиться, но отделался синяками. Моя работа. Он думает, что везучий от природы, а на самом деле это моя оплата. Не люблю долгов, даже в магии. Особенно в магии. Жива учит балансу: взял — отдай. Иначе сила сгниет внутри, как непереваренная еда.

Выбираюсь из ручья, вода стекает по коже, оставляя дорожки. Отжимаю волосы — длинные, каштановые, они липнут к спине. Надеваю сорочку и юбку прямо на мокрое тело — ткань прилипает, но высохнет по дороге. Иду к дому босиком, трава холодная под ногами, но приятно. Где то вдалеке, за лесом, лает собака.
Подхожу к родовому дому — большому, старому, с резными ставнями. На крыльце сидит Вера. Моя младшая сестренка. Мы не двойняшки, как она с Дашкой, но все равно близки.
Верка курит дурман с примесью нескольких трав. Могу точно сказать состав, но мне лень его определять по запаху. Курит она редко, значит, думает о чем-то серьезном. Луна освещает ее лицо: светлые волосы, голубые глаза, румянец на щеках. Она всегда такая живая, полная тепла. Сидит в легком платье, ноги поджаты, сигарета тлеет в пальцах.

— Че не спишь? — спрашиваю тихо, поднимаясь на крыльцо. Сажусь рядом, плечом к плечу. Дерево теплое, нагретое за день.

Верка выдыхает дым, смотрит на меня искоса. Улыбается уголком рта — ее фирменная улыбка, чуть ироничная.

— Неохота. И Дашка не пришла. А ты? Опять с Сашкой в сарае? — спрашивает, но без осуждения. Знает все, чувствует и принимает как есть.

— Ага. Полнолуние, ритуал. Сама знаешь. — Провожу рукой по ее плечу, делюсь теплом. Не сильно, но ощутимо: нить силы течет от меня к ней, как искра. Она вздрагивает, глаза теплеют.
- Мммм, спасибо Свет. А то с этими делами и потрахаться некогда. Завтра с бабушкой ритуал, потом дядька с ямой, Дашка вечно чудит, - тушит сигарету о ступеньку, поворачивается ко мне. — Расскажи, как он? Все еще думает, что ты просто шлюшка с причудами?

Тихо смеюсь, киваю.
— Думает. Но я плачу цену, Вер. Честно, здоровьем и удачей.

Вера кивает, понимает. Она Наследница, знает о цене больше меня.
— Хорошо, что ты осторожна. Не как Ольга, которая жрет всех подряд. А Даша... бл**ь, даже меня она пугает иногда. Ведьма Морены в доме…

— Меня тоже. Но она наша.
Мы молчим минуту, глядя на луну. Вера придвигается ближе, ее бедро касается моего. Тепло ее тела через платье — приятное, знакомое. Знаю, что она бисексуальна: видела, как она смотрит на девушек в городе, слышала шепотки о ее приключениях.
И не только слышала… Ну да, было пару раз. Просто, без ритуалов. Интересно но… я гетеро, люблю мужчин, их грубость, их силу. Но с Верой... по другому. Не больше — просто искра. Она кладет голову мне на плечо, волосы щекочут шею.

— Ты пахнешь сеном и сексом, — шепчет она, улыбаясь.

Я обнимаю ее за талию, прижимаю ближе. Делюсь еще силой, мне не жалко. Нить толще, сила течет — тепло Живы, смешанное с эхом Сашкиной энергии. Вера вздыхает, ее рука скользит по моей спине, чуть ниже, но не слишком. Легкий, игривый намек.
— Ммм, вкусно. Ты всегда такая горячая после ритуала. Если бы ты не была такой упрямой гетеро...

Смеюсь, отстраняюсь чуть, но не отпускаю.
— Не начинай, Вер. Ты знаешь, мне нравятся члены, а не киски. Но... ты особенная. Сестра.

Она поднимает голову, смотрит в глаза. Глаза ее — как озера, глубокие.
— Знаю. Но иногда думаю... мы могли бы поэкспериментировать и не просто так. Силу друг у друга тянуть нет смысла, от смешивания жидкостей тоже ничего не получим, а вот обменяться силой в процессе… Очень старый и интересный ритуал. Древние ведьмы те ещё… гетерки.

Сердце стучит чуть быстрее — не от желания, а от близости. Теплое, интимное касание ее руки на моей талии. Но я качаю головой, улыбаюсь.
— Может, когда-нибудь. А пока — просто обнимай.

Мы сидим так еще полчаса, разговаривая тихо. О сестрах: о Даше и ее мертвецких штучках, о Ирке, которая уехала в путешествие. О бабушках — Агата строгая, Пелагея добрая и мудрая. О ведьминых ковенах: слухи о новой войне с Морениными ведьмами, но пока тихо.
Вера делится своими страхами — быть Наследницей тяжело, давление Рода. Я слушаю, глажу ее по волосам, делюсь силой еще раз: чувствую, как она впитывает, становится сильнее. Это наш ритуал — теплый, сестринский.

Наконец, встаю.
— Пойду спать. Завтра вставать на рассвете.

Вера кивает, целует меня в щеку, почти в губы. Намек висит в воздухе, но в нем и остается.
— Спокойной ночи, Свет. Спасибо за силу.

Иду в дом, в свою комнату. Ложусь в постель, тело все еще гудит от ритуала. Завтра новый день, новые травы, новые силы. Но сегодня я довольна.

...

Эйвери Ривер:

 » Глава 9 Дима. Страшная сестра

От центра Иваново до дома идти километра три или полчаса нормальным шагом. Хорошо когда сухо и лето, х**во когда осень и грязь, и вообще пи**ец когда зима и снежные заносы. Ну а что делать, идти надо. Другого дома у меня пока нет. И в ближайшее время не будет.
Есть квартира, которую я снимаю в городе с двумя друзьями. Простая, убитая, дешевая «двушка» на окраине. Можно переночевать, когда через двенадцать часов новая смена и нет смысла ехать домой. Можно забухать с друзьями и подругами. Можно привести девушку для вдумчивого перепихона. Но постоянно жить… не, это не для меня.
И не в убитости дело. Будь там даже апартаменты с евроремонтом, я все равно предпочитаю жить подальше от города, в своем доме. Да, клубы, тусовка, почти нет работы по дому, больше удобств но, б**дь, не мое это. Не могу как брат Серега бросить все, жениться и уехать в город. Деревенский я по жизни.
Ну и дом мой, родной, семейный. Пусть у нас в семье и матриархат, хотя в чем он выражается я так и не понял. Пусть семья у меня… особенная. Пусть я и не Савин, а Малышев по отцу. (Такая, б**дь, семейная специфика. У нас у девочек фамилия матери, у мальчиков – отца.) Но это мой, родной дом. Пусть я и не ведьмак, и не колдун, но я в нем вырос, вложил много труда и… да, я чувствую как он меня приветствует.
Шиза? Возможно. Но после того как несколько дней подряд лестница вместо второго этажа иногда выводила меня то на чердак дома, то вообще на второй ярус соседнего сарая, начинаешь верить своим ощущениям.
Сейчас шагаю через небольшой лесок домой. Приехал на выходные, после трех двенадцатичасовых смен на фабрике, после ночевок на съемной хате с друзьями и подругами, после пары пьянок и перепихона с Танькой. Есть что вспомнить, но впереди два дня на отдых и домашние дела. Которых, как всегда в своем доме, до х*я.
А как ещё? После смерти матери, батя быстро слинял к своей Галине, на другой конец Иваново. Старший брат Серега переехал в город. А хозяйство на кого? На двух мужиков и шесть баб… Из них один сумасшедший дядька и две бабушки в возрасте… ну, не буду о возрасте. Я никогда не интересовался, но много че видел и слышал. Как например слышал рассказ Елизаветы Сергеевны о том, что Агату и Пелагею она старыми помнит ещё по своему детству. А Сергеевне сейчас за 80. И дядька Григорий, по ее словам, ненамного ее младше. А выглядит максимум на сорок.
Маразм? Возможно. Но мне че то кажется что это правда. Может потому что за 23 года жизни я тут много чего насмотрелся. Это при том, что я ни разу не колдун и не ведьмак. Обычный парень, Дима Малышев. Сын Людмилы Савиной и Николая Малышева. И живу в доме, где нормальных людей всего двое — я и приемная сестра Ира. Которая сейчас в отъезде, а значит остался один я.

Каждый раз, когда захожу во двор я думаю: «Только бы сегодня никто не колдовал. Только бы никто не орал. Только бы никто не жрал землю и не разговаривал с ё**ной тенью». Но это редкие дни счастья.
И это явно не про сегодняшний вечер.
Иду по двору, спокойный, усталый, думаю о том, что надо бы поесть чего-нибудь нормального, приготовленного Веркой или Светкой. Но ни в коем случае не Дашкой или дядькой. И тут… б**дь!
На крыльце сидит что-то чёрное. Привидение? Тень? Я бы ни чему не удивился.
А потом оно подняло голову. Фффу, б**дь! Дашка! Моя младшая сестренка. Ведьма смерти. Красавица, но… не как живая девка, а как мертвая ведьма лежащая в гробу. И люблю и… боюсь.
Даже с дядькой не так страшно. И это с его еб**уто-безумным взглядом и полным непониманием того, что он сделает в следующую секунду – уе**т лопатой, проклянет или даст конфету.
В моем детстве… все было. И с лопатой гонялся, и проклинал, и играл, и помогал, и даже жизнь спасал. Как я выжил? Ну, я хоть и Малышев, но Савин наполовину. Ноги быстрые, а на шее всегда был амулет от бабушки Агаты от любых проклятий. Ну а дядьку потом мама, ныне покойная, за меня лопатой пи**ила и порчу насылала. В общем, весело было, хотя не всегда. Большую часть времени была обычная деревенская бытовуха.
Но Даша… Она никогда мне ничего ху**ого не делала, но… сука, как же я понимаю батю и Серегу.
Сидит на крыльце, вся в чёрном, босые ноги на холодной доске, волосы мокрые, как будто из болота вылезла. Глаза бликуют — чёрные, как дыра. И смотрит…
Ну не как человек. Как будто насквозь.
— Здарова, — выдохнул я.
Она повернула голову медленно, как в ужастике.
— А, это ты, — говорит тихо, безжизненно. — Чё орёшь?
— Я… я не ору.
— Ты орёшь. Внутри, как кабан, которого режут, — сказала она, и вернула взгляд в темноту двора.

Я сглотнул.
— Ты чё тут сидишь? Ночь холодная.
— Я думаю, — сказала она.
И вот тут мне стало реально страшно. Когда Даша «думает» — это куда хуже, чем если бы она колдовала. Потому что после этого часто случается какая-то х**ня. Сам то нихрена не понимаю, но как то тревожно, когда меня просят из дома в этот день не выходить. И еще когда чувствую вокруг Жуть. А еще вижу когда, как сестры и бабушки носятся как наскипидаренные. И как Дашку потом гоняют, ругают и розгами секут.

— О чём? — спросил я осторожно.
— О смерти, — сказала она. — В целом.
Я, кажется, перестал моргать.

— В смысле… своей?
— Да на**й мне моя, — отмахнулась она. — Я что, е**нутая? Я и так мертвая… почти. О чужой смерти.

Смотрю на неё. Сидит на крыльце, в одной тонкой футболке и шортиках, в темноте, слегка покачиваясь вперёд-назад, и глядя на луну так, будто собиралась её укусить.

— …ну я не знаю, Даш, — честно сказал я.

Она фыркнула.

— Расслабься. Я не тебя убивать собралась.
— Б**дь, аж на душе полегчало! — взорвался я.

Она повернулась ко мне полностью и посмотрела. Просто посмотрела. Но у меня по спине пошёл холод, как будто ведро воды вылили.

— Ты чего такой нервный сегодня? — спросила она искренне. — Я нормальная.
— Ты сидишь на крыльце… в темноте… и смотришь, как будто видишь то, чего нет!
— Ну так я и вижу, — сказала она просто.

Я подавился собственным дыханием.
— НЕ НАДО МНЕ ЭТО ГОВОРИТЬ!
— Почему?
— ПОТОМУ ЧТО Я ЖИТЬ ХОЧУ!

Она задумалась и кивнула.
— Логично. Хотя странно. Что в этом прикольного? В жизни.

Я уже собирался зайти в дом, пока она ничего ещё более жуткого не сказала, как вдруг заметил что-то «рядом» с крыльцом. Это выглядело как… пакет. Пакет чёрный, полиэтиленовый, но раздутый и шевелящийся, как будто там что-то живёт.

— Это что? — спросил я, но чуйка, та самая благодаря которой я выжил и не стал долбоебом, уже орала «НЕ ТРОГАЙ».

Даша посмотрела туда, где я показывал. И… улыбнулась. Бл*! Ее улыбка… Жуть. Предпочитаю перекошенный еб**ьник дядьки с лопатой.
— Ааа, это, — сказала она. — Красота.
— Что за «это»?!
— Глянь, — спокойно сказала она.
— Ну на х*й
— Ну глянь, — чуть громче повторила она.
И вот х*й знает зачем, но я подошёл и глянул. Тряпочка какая-то внутри, набухшая, свернувшаяся. Я взял палку (хоть на это мозгов хватило), приподнял край.

И увидел… Это была… Не знаю даже… Сказать «голова» — неправильно. Сказать «труп» — тоже. Сказать «кусок» — почти верно. Словно что-то… живое… но без формы. Комки мяса. Что-то вроде морды. И маленькие чёрные косточки… как будто чьи-то пальцы… И всё это аккуратно перемотано красной ниткой. И оно… дышит.

Я резко отшатнулся, заорал так, что гуси загоготали.

— ДАША!!!
— Ну чё? — обиделась она. — Красиво же. Я старалась.
— ЧТОООО ЭТО?!
— Ритуальные остатки, — сказала она буднично. — Накатило опять, тоска. Ну и сделала вчера призыв. Ну этого… как его… а, по**й, ты все равно его не знаешь. А это я для призыва… собрала.
— Собрала?!!
— Ну да. Собрала. По приколу. Чтобы потом сжечь. Но забыла.

Она пожала плечами.
— Может еще пригодиться.
Я повернулся к ней, бледный как мел.
— Даша, как это может пригодиться?!

Она задумалась.
— Ну… если кто-то нападёт, я могу кинуть эту х**ню ему в лицо.
— Зачем?!
— Ну… а чё. Вдруг испугается. Я вот не боюсь.
— Я боюсь! — ору. — Очень!
Она искренне удивилась:
— Серьёзно?
— Да!
— А чего? Оно же маленькое. И уже мёртвое. Вроде как…
На крыльцо вышла Вера, тоже босиком и в майке с шортиками, но светлая как утро.
- Что за крик?
Впрочем, она уже догадалась, что Дашка опять чудит и доводит меня до икоты. Спустилась, обняла меня за плечи ещё до того, как увидела пакет. Такая она, моя младшая сестренка. От всего плохого, что в реальной жизни я ее защищаю (ну… скорее она мне позволяет так думать), а от потустороннего – она меня.
— Что случилось? Дима? Дыши.
Я показал пальцем. Вера грустно вздохнула.
— Даша, б**дь…
— Чё? — обиделась та. — Это же просто остатки.
— Почему это лежит у крыльца?
— Ну, чтобы под рукой было.
— Зачем?
— А вдруг понадобилось бы?!

Вера устало вздохнула.
— Даша… милая… люди ТАКОГО боятся. И вообще, мы договаривались – не таскай свою х**ню в дом.
— Почему? — искренне спросила Даша.
— Потому что это страшно! — заорал я от зашкаливающего ужаса.

Даша чуть подумала. Встала, подошла ко мне, положила холодную руку мне на плечо.
И сказала:

— Не бойся. Оно просто дышит, иногда. А если оживёт — я его убью.
Меня передернуло.
— Ну всё, всё… — Вера обняла меня, как ребёнка. — Успокойся братик. Всё хорошо. Это просто… Дашины рабочие остатки. Их уберём, правда.

Даша кивнула.
— Да, да, уберу. Сейчас.
Она подошла к пакету, взяла его двумя пальцами и сказала:
— Я это в подвал отнесу. Там прохладно.
— Нет!!! — завопил я.

Вера чуть не рухнула от смеха. И даже Даша улыбнулась.
— Ладно-ладно, — сказала она. — Сожгу.
— Сейчас.
— Ну сейчас, так сейчас.

Она ушла в сад и понесла эту жуть с собой. Закаркали вороны, подуло ледяным ветром, дом вздрогнул.
Вера погладила меня по спине.
— Не бойся, — сказала она мягко. — Она не со зла.
— Я знаю, — выдохнул я.
Но внутри дрожь не уходила. Потому что я живу в семье, где это — «обычно». А я — не ведьмак. Я простой парень. И иногда кажется, что меня тут держат только по одной причине - чтобы было кого пугать.
В какой то момент я подумал, что самое страшное уже позади. Но, блядь, нет! У нас дома страшное никогда не бывает «позади». Оно живёт рядом и ждёт, пока ты выдохнешь.
Сел на лавку у стены дома, пытаясь отдышаться. Вера стоит рядом и гладит мне спину, будто не она моя мелкая, а я ее мелкий брат.
— Всё хорошо, — говорила она. — Дыши. Ты же знаешь Дашу. Тут ни**я не поделаешь. Даже если ее убьешь… то только хуже будет.
— Вера это… это дышало!!
— Оно не дышало, — мягко отвечает как дурачку. — Это у тебя паника была.
— Я видел, оно… шевелится!
— Дим, ты видел пакет. Пакеты шуршат. Это нормально.
Я открыл рот, чтобы сказать, что «ни**я это не нормально», и чтобы сказать «не разговаривай со мной как с дебилом», и чтобы еще что-нибудь сказать, но тут увидел Дашу.
Она шла ко мне размеренной походкой, как будто не было никакого сраного ритуального ужаса. И шла — с ясной целью.
— Димка, сиди спокойно, — сказала Вера тихо. — Она, кажется, хочет тебя успокоить.
— Не надо меня успокаивать!
Но уже поздно. Даша подошла и присела на корточки передо мной. Глаза её блестели — чёрные, глубокие
— Дим, — сказала она. — Ты же знаешь… я тебя не трону.
Удивительно: сказала искренне. Даже чуть растерянно.
— Ты мне брат. Родной. Дурак ты, конечно. Но мой.
Я кивнул.
— Я это знаю. Но… .
Она нахмурилась.
— Что «но»?
И положила мне руку на колено. Руку холодную как смерть! У меня аж нога онемела.
— Чуешь мою родную силу. Так спокойнее? — спросила она.
— Н-нет… — прохрипел я.
Она переглянулась с Верой, как будто Вера поймёт. Но та только закрыла лицо ладонью.
— Странно, — сказала Даша. — Смерть она же спокойная. Тогда по-другому.

И заглянула в глаза.
— Слушай, — сказала она. — Если что-то придёт, если кто-то сунется… хоть ведьма, хоть тварь, хоть человек… Я его порву.
— Да я и не сомневаюсь, Даша…
— Молчи, — сказала она. — Я серьёзно.

Она приблизилась так, что я видел своё отражение в её чёрных глазищах. Никакого света. Только глубина. И тут я почувствовал что у неё внутри… реально что-то шевелится. Словно туман.
— Ты мой брат, — сказала она тихо. — И если кто-то попробует тебя жрать — я первая ему сердце вырву.
— Даша!!! — Вера чуть не взвыла. — Ты что делаешь?!
— Успокаиваю, — удивилась Даша. — А чё? Это же приятно — когда кто-то тебя защищает.
— Н-не так!.. — Вера схватилась за голову.
Но та уже разошлась. Села рядом, близко.
— Ты вообще чего боишься-то? — спросила она, искренне. — Ты же Савин. Такой же, как мы.
— Я не «как вы», Даша! — прохрипел я.
— Как это нет? — обиженный голос. — У нас одна кровь. Одна мать. Один отец. Просто девкам фамилию мамкину дали. Потому что сила по матери идёт.
Она закатила глаза.
— Не знала, что тебя это так парит. Я думала, ты понимаешь. Ты же моя родня. Настоящая.
Она сказала это голосом… которым она никогда не говорит. Без мрака. И от этого… мне стало немного легче. Всего на секунду, пока она не добавила:

— Мы тебя не бросим. Никогда. Даже если ты умрёшь — я тебя обратно подниму.
— Н-не надо меня поднимать!!!
— Почему? — искренне удивилась она. — Ты же будешь всё тот же. Ну… почти.
— Даша! — Вера еле сдерживала смех и отчаяние одновременно. — Психология явно не твое!
— Я пытаюсь, б**дь, — огрызнулась Даша. — Чё ему надо?!
— Живым остаться! — взорвался я.
— Ну ладно, — сказала Даша. — Живым так живым. Странные у всех желания. Но знай: я бы смогла. Красиво поднять.

И она улыбнулась этой своей улыбкой «я знаю, как устроена смерть изнутри». И я понял, что ещё немного, и я окончательно сойду с ума.
— Всё, всё, дай я, — Вера оттеснила Дашу локтем. — Ты молодец, но давай я.
Даша фыркнула, поднялась и ушла, шепча что-то вроде:
— Ни**я не понимают. Я же добро хотела.
Вера взяла меня за руку, нагрела ладонью так, как только она может — тепло, мягко, не ведьмовски.
— Все нормально, — сказала она. — Я рядом. Она не со зла. У неё логика… своя. Ты же знаешь.
— Я знаю, — выдохнул я.
Она тихо гладила мне плечи, пока дрожь не ушла.
— Ты наш, Дим, — сказала она. — Мы тебя не ломаем. Не трогаем. Мы любим тебя. С нами ты в безопасности.
И вот ей я верю. Она — свет, а Даша — тень. И между ними мне приходится жить, б**дь.
— Вера?..
— Мм?
— Можно я не буду больше видеть её «остатки»?
— Да. Я прослежу.
— И чтобы не говорила про то, что поднимет меня обратно.
— Тут уже сложно… но я попробую.

Мы сидели так ещё минут пять. Темнело. В деревне лаяли собаки. Из флигеля доносился мат бабок. В дядькином флигеле окно светилось потусторонним зеленым светом. Вроде бы порядок. Все как обычно.
Я подумал… что всё-таки хорошо быть Савиным. Даже если страшно. Потому что тут тебя точно никто не бросит. Даже если ты сам сбежишь. Даже если твои куски понесут в пакетах – это, судя по Даше, вообще не проблема.
Да. Я их брат. Нормальный или нет — уже не важно. Главное — родной.
- Дим, голодный?
- Угу.
- Пошли покормлю. Там картошка с мясом, пирог, салатик сделаю. Чайку травяного заварю, успокаивающего. Или стопятьдесят наливочки на ягодах и травках? Тоже успокаивающей.
- Лучше наливочки. Кто еду готовил?
- Я, не волнуйся. В холодильнике все съедобное. Дядькины блины Дашка съела. А с вчерашним своим варевом он договорился и себе забрал. И со своей печкой вроде помирился. Будет себе сам готовить.
- С варевом? С печкой?
- А, неважно. Идем. Только… Забыла сказать. Там яма в углу сада, ну где и раньше была. Там еще свечка постоянного горит. Не ходи там.
- С удовольствием.
- И это… маловероятно но… если что с пространством дома будет то не пугайся.
- Б**дь, опять?!
- Ну, опять и че? Бывает всякое. Ладно, идем.
- Идем.

...

Tarlana:

Люблю подобное фэнтези. Но, мне кажется, что здесь неоправданно большое количество мата. Мат бывает необходим для выражения экспрессии, а когда матом разговаривают, это становится скучно.
Вдохновения автору.

...

Эйвери Ривер:

 » Объявление

Эту тему тоже можно удалять. Причина та же что и в "Женщине из Тени" - нет интереса читателей.

...

Lina the Slayer:

Это надо на литнете и автор.тудей публиковать, там больше шансов, что заметят.

...