Регистрация   Вход
На главную » Собственное творчество »

Вдова получает больше (детектив, 18+)


Polina Velenskaya:


 » Вдова получает больше (детектив, 18+)  [ Завершено ]

Муж Вивьен Кроули мертв. Его автомобиль нашли на дне канала, на шее – собственный шарф.
У Вивьен есть состояние, любовник и не слишком убедительная скорбь. А еще – следователь Алистер Блейк, который задает неприятные вопросы.
Но очень скоро выясняется: у покойного была молодая любовница, у лучшей подруги Вивьен – причины лгать, а за респектабельным прошлым скрывается преступление двадцатипятилетней давности.
И чем ближе Вивьен подбирается к убийце, тем яснее становится одно: иногда вдова действительно получает больше, чем было указано в завещании.

Небольшой (всего девять глав) иронический детектив с очень неоднозначной героиней, которая вам точно понравится!



Добро пожаловать!





...

Polina Velenskaya:


 » Глава 1

Смерть супруга считается несчастьем.
Размер несчастья обычно выясняет нотариус.

Из «Наставлений молодой жене», издание 1898 года

– Ваш муж мертв, госпожа Кроули.
Вивьен сверилась с часами.
Было двадцать минут девятого, и эта подробность показалась ей первой по-настоящему неуместной вещью нынешнего утра: Ричард терпеть не мог ранних визитов и, будь он жив, непременно велел бы дворецкому сообщить любому человеку, явившемуся до девяти, что хозяин дома умер.
Теперь дворецкому даже не пришлось бы лгать.
– Вы уверены?
Мужчина, стоявший посреди малой гостиной, ответил не сразу. Вероятно, он привык к другим вопросам, к вскрикам, к ладоням, прижатым ко рту, к бессмысленному и совершенно человеческому «как?», которое ничего не меняло и все же требовало ответа. Вивьен спросила именно то, что хотела знать.
– Да.
Она кивнула и потянулась за сигаретой.
Спичку ей подал Алистер Блейк.
Вот это было хуже.
Вивьен подняла глаза поверх огонька и впервые с той минуты, когда дворецкий произнес: «Господин Блейк желает вас видеть», позволила себе рассмотреть его как следует.
Они не встречались восемь лет. За это время Алистер почти не изменился, если не считать первой седины у висков и той окончательной определенности, которую возраст иногда придает мужскому лицу, избавляя его от последних следов молодости. Скулы стали резче, взгляд – спокойнее. Даже рот, который Вивьен помнила слишком хорошо для женщины, ни разу его не целовавшей, теперь казался жестче. В свои сорок с небольшим Блейк выглядел лучше, чем в тридцать пять, и это было досадно.
Когда-то Вивьен находила в нем множество достоинств.
Некоторые, по всей видимости, сохранились.
– Благодарю.
Он погасил спичку.
– Не за что.
– Не за соболезнования. За огонь.
– Я не выражал соболезнований.
– Именно поэтому я вас и благодарю.
В его глазах мелькнуло что-то знакомое, но исчезло прежде, чем Вивьен успела понять, было ли это воспоминанием или раздражением.
Она затянулась.
На ней был шелковый халат цвета слоновой кости, слишком тонкий для прохладного сентябрьского утра и совершенно неподходящий для приема полиции. Волосы она еще не укладывала, на губах не было помады, на ногах – туфель. Обычно Вивьен не позволяла посторонним видеть себя прежде, чем решала, какой именно собирается быть сегодня, но утро уже нарушило достаточно правил, чтобы не заботиться еще об одном.
– Где его нашли?
– На Северной набережной. Автомобиль пробил ограждение возле старого грузового причала и оказался в воде. Его заметили около пяти утра.
– Ричард был внутри?
– Да.
Вивьен стряхнула пепел.
– Он утонул?
Блейк посмотрел на нее внимательнее.
– Нет.
Только теперь она поняла, что все это время ждала именно этого слова.
– Тогда отчего он умер?
– Окончательное заключение будет позже.
– Блейк.
Он помолчал, словно решая, сколько ей уже можно сказать.
– Есть основания полагать, что ваш муж был мертв до того, как автомобиль оказался в воде.
Вивьен медленно опустила сигарету.
За окнами начинался обычный городской день. Мелкий дождь серебрил мостовую, прохожие торопились под зонтами, по улице с тяжелым шорохом прошел первый утренний трамвай. Город еще не знал, что Ричард Кроули умер, и потому ничем себя не выдал.
– Что значит «есть основания»?
– На его шее обнаружены повреждения, характерные для удушения.
Она несколько секунд молчала.
– Его задушили?
– Похоже на то.
– Чем?
– Вероятно, собственным шарфом.
Теперь Ричард умер.
Не тогда, когда Блейк произнес это впервые, и не тогда, когда она представила автомобиль в черной воде Северной набережной. Почему-то именно шарф сделал смерть настоящей: вещь, которую она видела сотни раз, шелк, лежавший зимой на спинке кресла в спальне, который Ричард небрежно бросал на стол в прихожей и однажды забыл в купе ночного поезда, отчего Вивьен потом целую неделю уверяла его, что человек, неспособный уследить за собственной одеждой, не должен управлять банками.
Она затушила сигарету.
– Я хочу его увидеть.
– Увидите. Но не сейчас.
– Почему?
– Осмотр еще не закончен.
Ответ был разумным, и спорить с ним Вивьен не стала.
На столике возле окна стоял кофейник. Кто-то из прислуги успел принести его прежде, чем в доме стало известно, что хозяин больше никогда не сядет завтракать.
– Кофе?
– Нет, благодарю.
Она налила себе.
Рука не дрожала. Вивьен отметила это без удовлетворения и без удивления; она вообще не понимала, почему горе непременно должно проявляться в мелкой моторике.
– Почему приехали именно вы?
– Я веду расследование.
– Значит, это уже убийство?
– Пока – подозрительная смерть.
– У вас всегда была страсть к осторожным формулировкам.
– Профессия располагает.
Она сделала глоток и поморщилась: кофе был слишком горячим.
– Хорошо. Что вам нужно от меня?
– Узнать, как Ричард провел вчерашний вечер.
– Мы были у Вейнов.
– Генри и Беатрис?
– Да. Сначала театр, потом ужин у них дома.
– Вчетвером?
– Вчетвером.
– Во сколько вы уехали?
Вивьен задумалась.
– Без четверти десять. Может быть, около десяти.
– Ричард уехал с вами?
– Нет. Он остался с Генри. Они собирались поговорить о делах.
– О каких?
– Не знаю.
– Он ничего вам не сказал?
– Нет.
– А вы не спросили?
Она посмотрела на Блейка поверх чашки.
– Мы с Ричардом давно избавили друг друга от необходимости интересоваться всем подряд.
– Удобно.
– Чрезвычайно.
– Ваш брак был счастливым?
Вопрос прозвучал настолько спокойно, что Вивьен не сразу поняла, куда он ведет.
– Иногда.
– А сейчас?
Она поставила чашку на блюдце.
– Что именно вы хотите узнать?
– Собирались ли вы разводиться.
Значит, уже знал.
Это почему-то успокоило ее. Вивьен не любила сообщать людям сведения, которые они могли добыть самостоятельно.
– Собирались.
– Решение было принято?
– Ричард считал, что да. Я еще не решила, согласна ли с ним.
– Для развода требуется ваше согласие?
– Для развода – нет. Для того чтобы Ричард считал вопрос закрытым, – желательно.
На этот раз Блейк едва заметно улыбнулся.
– Когда вы говорили об этом в последний раз?
– Три дня назад.
– Кто начал разговор?
– Ричард.
– Причина?
Вивьен провела пальцем по краю чашки.
– Кристин Паулз.
– Его любовница?
– Одна из.
– Одна из нынешних?
Она подняла на него глаза.
– Вот теперь я действительно узнаю вас.
– Сколько их было?
– Не знаю. Мы не вели совместную бухгалтерию.
– Вас это не беспокоило?
– Нет.
– А Кристин Паулз беспокоила.
Не вопрос.
Вивьен на мгновение задумалась, стоит ли солгать, и решила, что это потребует больше усилий, чем правда.
– Да.
– Почему?
Вот на этот вопрос она не отвечала даже себе, хотя ответ знала уже несколько месяцев.
Ричард не стал чаще отсутствовать дома. Не начал прятать письма, менять привычки или лгать с той старательностью, которая почти всегда выдает мужчину раньше, чем запах чужих духов. Ничего из того, что обычно считается доказательством измены, не имело значения: измены в их браке никогда не были преступлением.
Он просто начал приносить Кристин домой.
Сначала – книгу, которую она ему посоветовала. Потом историю, рассказанную ею за обедом. Потом спор о каком-то совершенно незначительном предмете, к которому Ричард возвращался два дня подряд, потому что Кристин сказала нечто, с чем он не мог ни согласиться, ни окончательно поспорить.
Чужое тело Вивьен никогда не казалось серьезной угрозой.
Чужой ум – другое дело.
– Он разговаривал с ней, – сказала она.
Блейк подождал.
– И?
– Этого достаточно.
– Для развода?
– Для меня – чтобы понять разницу.
Он смотрел на нее еще несколько секунд, но уточнять не стал.
Умный мужчина.
Это тоже сохранилось.
– Сколько лет госпоже Паулз?
– Двадцать шесть. Кажется.
– Чем она занимается?
– Работает в Центральной библиотеке.
– Вы с ней знакомы?
– Видела несколько раз.
– Ричард вас представил?
– Однажды ему хватило дурного вкуса привести ее сюда.
Блейк быстро взглянул на нее.
– В этот дом?
– В библиотеку. По его словам, им нужна была какая-то книга.
– И что произошло?
– Я попросила Ричарда больше этого не делать.
– Только?
– А что, по-вашему, я должна была сделать?
– Не знаю.
– Тогда нас двое.
Он принял ответ без комментария.
Вивьен снова взяла сигарету, но закуривать не стала.
– Вы полагаете, я убила его из ревности?
– Я пока ничего не полагаю.
– Это неправда.
– Хорошо. Я стараюсь не полагать слишком многого.
– Так точнее.
Блейк вынул из внутреннего кармана тонкую папку.
Вивьен поняла, что разговор только начинается.
– Что там?
– Копия завещания вашего мужа и брачный договор.
– Быстро.
– Документы предоставил адвокат господина Кроули.
– Еще нет девяти утра.
– Его разбудили раньше вас.
– Бедняга.
Блейк раскрыл папку.
– В случае развода вы сохраняли собственное имущество и получали сумму, предусмотренную договором.
– Я знаю содержание собственного брачного договора.
– Не сомневаюсь. Но по действующему завещанию вы получаете значительно больше.
Вивьен перестала вертеть сигарету в пальцах.
– Действующему?
– Да.
– Назовите сумму.
Он назвал.
Она не сразу поверила, что расслышала правильно.
Состояние Ричарда не было для нее тайной. Они никогда не притворялись друг перед другом людьми, для которых деньги слишком низменны, чтобы их обсуждать, и Вивьен достаточно хорошо разбиралась в его делах, чтобы понимать порядок цифр. Но она была почти уверена, что в последние месяцы он изменил завещание.
Если собираешься оставить жену ради другой женщины, разумно сначала привести в порядок наследство.
Ричард был человеком разумным.
– Вы удивлены, – сказал Блейк.
– Да.
– Почему?
– Я ожидала меньшего.
– После развода вы и получили бы меньше.
– Я умею считать.
– Тогда понимаете, почему я спрашиваю.
– Конечно. Вы хотите знать, не показалась ли мне смерть мужа выгоднее развода.
– Примерно.
– И как выглядит мой мотив?
– Убедительно.
Вивьен тихо рассмеялась.
– Наконец-то комплимент.
Блейк закрыл папку.
– При разводе вы оставались просто богатой женщиной. Как вдова становитесь неприлично богаты.
– Вдова получает больше.
Он посмотрел на нее.
– Именно.
Вивьен повторила про себя эту фразу. В ней было что-то настолько непристойно бухгалтерское рядом со смертью Ричарда, что она решила ее запомнить.
Она поднялась.
– Теперь я могу одеться?
– После еще одного вопроса.
– Вы все-таки не изменились.
– Куда вы поехали от Вейнов?
Вивьен остановилась.
Вот этого вопроса она ждала с самого начала и все же надеялась, что он прозвучит позже.
Ответ был прост.
К Леону Сейну.
Приблизительно в то время, когда ее муж проводил последние часы своей жизни – сколько именно их оставалось Ричарду, Вивьен пока не знала, – она лежала в чужой постели, пила коньяк Леона и рассказывала ему, что ее брак, кажется, наконец закончился.
Для полиции это было почти идеальным алиби.
Для газет – еще более идеальной историей.
– Домой, – сказала она.
Блейк даже не моргнул.
– Нет.
Вивьен посмотрела на него.
– Простите?
– Домой вы вернулись значительно позже.
– Откуда вы знаете?
– Я приехал сюда не сразу после завтрака.
Она почувствовала раздражение, почти приятное своей простотой.
– Тогда зачем спрашиваете?
– Хочу услышать это от вас.
– Боюсь, сегодня вам придется пережить первое разочарование.
– Не первое.
Он произнес это совершенно ровно, и только поэтому фраза достигла цели.
Вивьен задержала на нем взгляд.
Восемь лет назад они стояли в темной галерее чужого дома, слишком далеко от бального зала и слишком близко друг к другу. Она помнила его руку на своей талии, помнила, как сама подняла лицо, и особенно хорошо – тот нелепый миг, когда поняла: еще несколько секунд, и все станет значительно менее интересно.
Она ушла первой.
Разумеется.
– Где вы были, Вивьен?
Теперь он назвал ее по имени.
Это было нечестно.
– Не помню.
– Вы всегда хорошо лгали?
– Я почти никогда не лгу.
– Заметно.
Она улыбнулась.
– Значит, мне следует больше практиковаться.
– Сегодня не лучший день для начала.
– Напротив. Судя по всему, обстоятельства располагают.
Он убрал папку.
– Мы вернемся к этому разговору.
– Не сомневаюсь.
Блейк уже направился к двери, когда Вивьен вспомнила:
– Подождите.
Он обернулся.
– Вы сказали – шарф.
– Да.
– Он был на Ричарде?
– Был.
– Покажите.
– Что именно?
– Фотографию. Она у вас есть.
Блейк ничего не сказал.
– Алистер, если вы уже успели получить завещание моего мужа до девяти утра, не убеждайте меня, что у вас нет фотографии тела.
Несколько секунд он колебался, затем открыл папку и вынул снимок.
– Вам необязательно на это смотреть.
– Я сама решу, что мне обязательно.
Он протянул фотографию.
Вивьен была уверена, что готова.
Она ошиблась.
Первым она увидела лицо.
Не смерть – лицо Ричарда, из которого исчезло все, что делало его Ричардом: нетерпение, насмешка, привычная настороженность взгляда, складка возле рта, появлявшаяся всякий раз, когда он собирался сказать что-нибудь особенно неприятное и уже заранее этим наслаждался. Остались знакомые черты, и именно их сходство с человеком, которого больше не было, оказалось почти непереносимым.
Вивьен отвела взгляд.
Потом заставила себя посмотреть снова.
Волосы прилипли ко лбу. Ворот рубашки был расстегнут. На шее темнел мокрый шелк.
Шарф.
Она приблизила фотографию.
– Что? – спросил Блейк.
Вивьен не ответила.
Шарф был обернут вокруг шеи и завязан сбоку – тугим, аккуратным узлом.
Она знала этот шарф. Темно-синий шелк, купленный в Лорене прошлой зимой; Ричард сначала заявил, что он слишком дорог для вещи, которую все равно потеряет, а потом носил почти каждый день.
Но не так. Никогда не так.
– Кто это сделал?
Блейк стал внимательнее.
– Что именно?
Она коснулась пальцем края фотографии.
– Узел.
– Возможно, ваш муж.
– Нет.
– Почему?
Вивьен подняла голову.
– Потому что Ричард не завязывал шарфы.
– Никогда?
– Он терпеть не мог узлы. Оборачивал шарф вокруг шеи и оставлял концы свободными.
– Всегда?
– Всегда.
Блейк протянул руку за фотографией, но Вивьен пока не отдала.
Перед ней на мгновение возник Ричард – живой, раздраженный, стоящий в прихожей перед зеркалом, пока она однажды пыталась завязать ему шарф приличнее.
Не души меня, Вив.
Какая заманчивая мысль.

Она помнила, как он рассмеялся и распустил узел.
Тогда это ничего не значило.
Теперь значило.
– Вы уверены? – спросил Алистер.
Вивьен посмотрела на него.
– Я прожила с этим мужчиной пять с половиной лет. Я могу не знать, о чем он говорил с Генри вчера вечером и почему собирался уйти от меня к другой женщине. Но я знаю, как он надевал пальто, какой рукой снимал часы и что делал с шарфом. Да, я уверена.
Она вернула снимок.
И только тогда заметила серьгу в собственной ладони.
Вивьен не помнила, когда успела ее снять. Маленькая застежка впилась в кожу, оставив глубокий красный полумесяц.
Ричард знал эту ее привычку.
Иногда, увидев на столе рядом с бокалом одинокую серьгу, он просто спрашивал:
Что случилось, Вив?
Больше никто никогда не замечал.
Она разжала пальцы и положила серьгу возле остывшего кофе.
За окном снова прошел трамвай. Где-то в глубине дома тихо закрылась дверь. Алистер Блейк стоял напротив и ждал, но Вивьен больше ничего не сказала.
Пять с половиной лет она была уверена, что знает мужа достаточно хорошо.
Этим утром впервые выяснилось, насколько странным может оказаться это «достаточно».

...

Анастасия Благинина:


Детектив и 18+ - точно в читателях! Flowers Flowers Flowers wo Да, влипла Вивьен. Для расследующего это дело очевидно, что вдова получает больше, но могут быть нюансы. Покойный мог многим "насолить". Особенно, если его юная любовница несвободна...

...

Ани:


Приветствую!
Детектив иронический всегда интересно читать. Начало интригующее, Вивьен необычная, видно...
Вдохновения и удачи!

...

Polina Velenskaya:


Девочки, очень приятно! Добро пожаловать!

...

Polina Velenskaya:


 » Глава 2

Удачный брак избавляет женщину от необходимости выбирать следующего мужа.
Неудачный – не всегда.

Из «Разумного руководства для девушек брачного возраста», издание 1901 года

К полудню Вивьен успела стать вдовой официально.
Это оказалось утомительнее, чем она предполагала.
Позвонил адвокат Ричарда. Потом ее собственный. Потом врач, имени которого она не запомнила. Дважды звонили из полиции, один раз – из редакции «Вестника», где молодой человек с превосходно поставленным голосом выразил соболезнования и, не меняя интонации, спросил, правда ли, что супруги Кроули собирались разводиться.
– Разумеется, нет, – ответила Вивьен.
Это была первая настоящая ложь за утро, и далась она на удивление легко.
– Значит, сведения о разводе не соответствуют действительности?
– Молодой человек, если вы собираетесь зарабатывать на жизнь сплетнями, вам придется научиться отличать их от сведений самостоятельно.
Она положила трубку.
Через три минуты позвонил другой журналист. Телефон сняла горничная, а еще через десять минут Вивьен велела больше ни с кем ее не соединять.
К часу у ворот стояли два репортера, в холле появились цветы от людей, которые не разговаривали с Ричардом годами, а секретарь принесла список тех, кому следовало сообщить о смерти лично, прежде чем они прочтут о ней в вечернем выпуске.
Вивьен просмотрела имена и вычеркнула почти половину.
– Этим не нужно.
Секретарь, женщина достаточно умная, чтобы никогда не спрашивать почему, кивнула.
– Господин Вейн звонил дважды.
– Генри?
– Да. Просил передать, что готов приехать в любое время.
– Не нужно. Я сама к ним поеду.
На этот раз секретарь все-таки подняла глаза.
– Сегодня?
– Завтра Ричард мертвее не станет.
Она закрыла список.
– И найдите мне черную шляпу. Простую.
Через сорок минут Вивьен спускалась по лестнице в черном костюме без единого траурного знака. Носить траур она не собиралась: Ричард возненавидел бы ее в крепе, а изображать скорбь при помощи ткани казалось занятием для людей, которым недоставало самой скорби.
У входа ее ждал Алистер Блейк.
Вивьен остановилась на предпоследней ступени.
– Вы начинаете входить в привычку.
– Постараюсь не злоупотреблять.
– Уже поздно.
Он был без пальто; значит, находился в доме достаточно давно, чтобы дворецкий успел его принять и устроить с подобающим гостю удобством. Собственная прислуга начинала казаться Вивьен излишне гостеприимной.
– Я еду к Вейнам.
– Знаю.
– Разумеется.
– Я еду с вами.
Она спустилась с последней ступени.
– Нет.
– Боюсь, да.
– Вы всегда приглашаете себя к чужим друзьям?
– Только когда один из них, возможно, последним видел убитого живым.
– Генри не был последним.
Слова вырвались прежде, чем она успела их остановить.
Блейк промолчал.
Вот это было хуже вопроса.
– Я имею в виду, что мы пока не знаем, кто видел Ричарда после него.
– Именно это вы имели в виду?
– Если бы я хотела сказать что-нибудь другое, вы бы это услышали.
Он открыл перед ней дверь.
– Несомненно.
Дождь почти закончился, но мостовая еще блестела, а над городом висело низкое серое небо.
У ворот ждали репортеры.
Первый бросился к ней прежде, чем она дошла до автомобиля.
– Госпожа Кроули! Несколько слов о вашем муже!
– Боюсь, у меня их значительно больше.
– Правда ли, что полиция рассматривает убийство?
Блейк сделал шаг вперед, но Вивьен остановила его легким движением руки.
– Если полиция решит поделиться с вами своими соображениями, молодой человек, я не стану мешать вашему счастью.
– Когда вы в последний раз видели господина Кроули?
– Вчера вечером.
– Вы были вместе?
– Мы состояли в браке. Время от времени это случалось.
Блейк взял ее под локоть и повел к автомобилю.
– Вам непременно нужно их поощрять?
– Они все равно напишут. Пусть хотя бы не скучают.
– Ваш муж умер меньше двенадцати часов назад.
Вивьен остановилась возле открытой дверцы.
– Я помню, Алистер. Вы сообщили мне лично.
Он отпустил ее руку.
– Тогда зачем?
Она поняла, что он спрашивает всерьез.
– Потому что, если я стану вести себя так, как от меня сейчас ожидают, к вечеру сама начну в это верить.
– Во что?
– Что я должна быть кем-то другим.
Он несколько секунд смотрел на нее, потом кивнул на автомобиль.
– Садитесь.
Вивьен села.
Дом Вейнов находился в старой части столицы, где улицы были шире, деревья – старше, а фамилии на дверях по-прежнему значили больше, чем стоимость самих домов. Особняк достался Беатрис от матери, Генри внес в него электричество, центральное отопление и достаточно денег, чтобы старые стены без особого сопротивления приняли современные удобства.
По дороге они почти не разговаривали.
Это нравилось Вивьен в Блейке еще восемь лет назад. Он не боялся тишины и потому не торопился заполнять ее собой – качество редкое в мужчинах и почти бесценное в следователях.
Беатрис встретила их сама.
На ней было серое платье без украшений, волосы собраны ниже обычного, лицо почти без косметики. Она выглядела так, словно не спала всю ночь, но даже бессонница не могла заставить Беатрис Вейн появиться перед гостями небрежной.
Увидев Вивьен, она остановилась, а потом обняла ее.
Вивьен позволила.
Беатрис пахла лавандовой пудрой и собственным домом – знакомым запахом, который, казалось, не менялся столько лет, сколько они дружили.
– Господи, Вив.
– Только не жалей меня.
Беатрис отстранилась.
– Я еще ничего не сказала.
– Поэтому предупреждаю заранее.
Несколько секунд они смотрели друг на друга.
– Ты ужасная женщина.
– Знаю.
И только тогда Беатрис перевела взгляд на Блейка.
– Господин Блейк.
– Госпожа Вейн.
Ее лицо едва заметно изменилось.
– Полиция уже была утром.
– Мне нужно уточнить несколько обстоятельств.
– Конечно.
Она провела их в гостиную.
Вивьен знала эту комнату лет пятнадцать: светлые стены, темное дерево, китайские вазы, которые Генри терпеть не мог еще тогда, когда дети были маленькими, рояль, на котором давно никто не играл, фотографии этих самых детей в серебряных рамках у камина. Она помнила здесь рождественские вечера, слишком долгие воскресные обеды, два семейных скандала и один совершенно неприличный Новый год; помнила Беатрис беременной младшей дочерью, Генри – еще без седины, детей – достаточно маленькими, чтобы им разрешалось войти в гостиную только после десерта.
Комната почти не менялась. Менялись люди, которые в ней сидели.
Вчера вечером их снова было четверо.
Ричард стоял у окна с бокалом.
Генри наливал коньяк.
Беатрис говорила о новой постановке «Федры».
А Вивьен думала о Кристин.
Теперь один из них был мертв.
– Где Генри?
– В кабинете. Он почти не спал.
– Позови его.
Беатрис взглянула на Блейка.
– Это необходимо?
– Да.
Она вышла.
Вивьен подошла к окну.
– Вы нарочно приехали вместе со мной?
– Разумеется.
– Почему?
– Мне интересно услышать, как господин Вейн будет отвечать при вас.
Она обернулась.
– Вы полагаете, он станет лгать?
– Я полагаю, люди выбирают ложь внимательнее, когда рядом находится человек, который знает правду.
– Тогда вам следовало привезти Ричарда.
Блейк ничего не ответил.
Генри вошел через несколько минут.
Вивьен знала его почти столько же, сколько Беатрис, – достаточно долго, чтобы помнить более густые волосы, рождение младшей дочери и тот недолгий период, когда он решил отрастить усы, а Беатрис пригрозила переселить его в другую спальню. Она видела Генри сердитым, пьяным, больным, счастливым и однажды – плачущим на похоронах отца.
Старым не видела никогда.
За одну ночь лицо словно утратило привычную собранность; под глазами залегли тени, ворот рубашки был застегнут небрежно, седые волосы у висков лежали не так безупречно, как всегда.
Он подошел и взял ее за руки.
– Вив.
В его голосе было столько неподдельного горя, что она вдруг рассердилась.
На Ричарда.
Очень удобно было умереть и оставить остальным все, что следовало договорить.
– Ты выглядишь ужасно, – сказала она.
Генри коротко рассмеялся.
– Спасибо.
– Не за что.
Он оглядел ее.
– А ты нет.
– Я одевалась дольше.
Его пальцы крепче сжали ее руки.
– Мне так жаль.
Вивьен высвободилась.
– Мне тоже.
После этих двух слов ей впервые за день не захотелось добавлять третьего.
Беатрис вернулась и села рядом с мужем. Генри машинально положил ладонь ей на колено, и она, не взглянув на него, накрыла его руку своей.
Вивьен знала этот жест много лет. Генри касался Беатрис всякий раз, когда тревожился, словно прежде всего ему требовалось убедиться, что жена по-прежнему рядом.
Она отвела глаза.
– Господин Вейн, – начал Блейк, – после ухода госпожи Кроули Ричард остался здесь?
– Да.
– Надолго?
– Минут на сорок. Возможно, меньше.
– О чем вы говорили?
Генри потер переносицу.
– О делах.
– О каких именно?
– У нас с Ричардом несколько общих компаний.
– Было что-то срочное?
– Нет.
– Тогда почему понадобилось обсуждать дела так поздно?
– Не понадобилось. Мы остались вдвоем после ужина и разговорились.
– Разговор предложил господин Кроули?
Генри задумался.
– Кажется, да.
– Кажется?
Вивьен вмешалась:
– Если бы Генри знал, что через несколько часов Ричарда убьют, он, вероятно, внимательнее запоминал бы разговор.
Блейк перевел на нее взгляд.
– Именно поэтому я спрашиваю сейчас.
Она промолчала.
– Вы обсуждали развод? – спросил он Генри.
Генри не ответил сразу.
Зато Вивьен почувствовала, как рядом с ним едва заметно напряглась Беатрис.
Она посмотрела на подругу.
– Что?
– Ничего.
– Би.
Беатрис выдержала ее взгляд.
Слишком спокойно.
Вивьен знала это выражение лица много лет. С ним Беатрис сообщала детям о наказаниях, родственникам – о решениях, которые не собиралась обсуждать, а однажды самой Вивьен – что ее первый муж спит с актрисой из Королевского театра.
– Ты знала.
Беатрис не стала унижать их обеих отрицанием.
– Да.
Ответ оказался неприятнее, чем Вивьен ожидала.
– Как давно?
– Несколько недель.
Она посмотрела на Генри.
– Несколько недель?
– Ричард говорил со мной, – сказал он.
– Мне он сообщил три дня назад.
Генри отвел глаза.
– Он не знал, как с тобой заговорить.
– Какая трогательная застенчивость. Пять с половиной лет брака – и в конце концов ему понадобилась репетиция.
– Он не просил меня быть посредником.
– Нет. Он просто сообщил тебе, что собирается развестись с твоей подругой, раньше, чем сообщил об этом ей самой.
– Вивьен, – сказала Беатрис.
Она повернулась к ней.
– А потом Генри рассказал тебе.
– Да.
– И ты решила промолчать.
– Это был ваш брак.
– Какая неожиданная деликатность. Особенно после почти двадцати лет обсуждения моих мужчин.
– Мужчины и муж – не одно и то же.
– Иногда разница сильно преувеличена.
Беатрис не улыбнулась.
– Ричард должен был сказать тебе сам.
– И сказал. Через несколько недель. Почти образцовый муж.
– Ты несправедлива.
– Разумеется. Мой муж умер, а я только что выяснила, что мои ближайшие друзья знали о моем предстоящем разводе раньше меня. Думаю, мне можно позволить себе несколько часов дурного характера.
– Тебе никогда не требовалось разрешение.
Вивьен наконец улыбнулась. Совсем чуть-чуть.
– Именно поэтому мы дружим.
Блейк, до сих пор молчавший, повернулся к Генри.
– Господин Кроули объяснил вам причину развода?
Генри посмотрел на Вивьен.
Вивьен поняла прежде, чем он ответил.
– Кристин, – сказала она.
– Да.
– Что именно он сказал?
– Вив…
– Что именно?
Генри помолчал.
– Что любит ее.
Вивьен почувствовала, как внутри что-то очень точно встало на место. Не разбилось – для этого было уже поздно, просто получило название.
– Он употребил именно это слово?
– Да.
Она кивнула.
Беатрис протянула к ней руку, но Вивьен посмотрела на нее, и та остановилась.
– Не надо.
– Я ничего не собиралась говорить.
– Тем более.
Несколько секунд стояла тишина.
Потом Генри сказал:
– Он любил и тебя.
Вивьен медленно повернула голову.
– Генри, никогда не говори женщине, которую собирались оставить, что муж ее любил. Даже если это правда.
– Я не пытаюсь тебя утешить.
– Тогда зачем?
Он не нашел ответа сразу.
И именно эта заминка почему-то задела ее сильнее всего.
Ричард говорил с Генри. Генри – с Беатрис. Они знали, вероятно, обсуждали, беспокоились, решали, следует ли вмешаться, – и все это происходило рядом с ней, пока сама Вивьен еще позволяла себе считать Кристин неприятностью, а не концом.
И вдруг она вспомнила другой ужин.
Первый.
Пять с половиной лет назад.
Тоже здесь.
Тогда Ричард Кроули еще не был ее мужем. Беатрис была убеждена, что устраивает судьбу близкой подруги, Генри заранее наслаждался предстоящим столкновением двух людей, которых хорошо знал, а сама Вивьен совершенно не собиралась снова выходить замуж.
Особенно за Ричарда Кроули.

– Я пригласила для тебя мужчину, – сказала Беатрис.
Вивьен стянула перчатки.
– А ужин тоже будет?
– Вивьен.
– Я уточняю условия вечера.
Беатрис вздохнула тем особенным образом, которым счастливо замужние женщины выражают терпение к разведенным.
Вивьен знала этот вздох лет пятнадцать и терпеть его не могла примерно столько же.
– Ему сорок шесть. Он разведен. Очень богат. Умен.
– Как много достоинств у человека, которого я еще не видела.
– И совершенно не нуждается в твоих деньгах.
– Уже лучше.
– Вивьен.
– Что? Последнее действительно существенно.
– Иногда я не понимаю, зачем пытаюсь что-то для тебя сделать.
– Потому что убеждена, будто развод – заболевание, после которого мне необходимо восстановительное лечение.
– Я убеждена, что тебе иногда полезно встречаться с мужчинами не только затем, чтобы с ними спать.
Вивьен улыбнулась.
– Наконец-то почти двадцать лет дружбы начинают приносить плоды.
– Ты невыносима.
– И все-таки мужчины справляются.
– Именно это меня и тревожит.
Вивьен отдала перчатки лакею.
Ей был тридцать один год. Первый брак остался позади, собственных денег хватало на жизнь, которую она сама себе выбрала, а двое мужчин, с которыми она время от времени делила постель, обладали редким достоинством – не путали доступ к ней с правом на нее.
Система работала превосходно.
– Как его зовут?
– Ричард Кроули.
Вивьен остановилась.
– Кроули?
– Да.
– Тот самый?
– Боюсь, второго такого нет.
– Банки, железные дороги и новый отель возле Оперы?
– Отель прекрасный.
– Отель похож на человека, который надел все драгоценности сразу.
– Скажешь ему сама.
– Если разговор зайдет об архитектуре.
– Вивьен, хотя бы первые десять минут будь любезна.
Она задумалась.
– Постараюсь первые семь.
– Чудесно. Значит, до супа мы доживем.
Ричард Кроули оказался выше, чем она ожидала.
Это было приятно.
Еще приятнее оказалось то, что при ее появлении он не изменился в лице.
Мужчины, заранее предупрежденные о Вивьен Блэквуд, обычно совершали одну из двух ошибок: начинали слишком старательно нравиться или слишком старательно показывать, что совершенно ею не впечатлены. И то и другое утомляло.
Ричард разговаривал с Генри у камина и закончил фразу прежде, чем повернуться.
Вивьен это оценила.
– Ричард, – сказала Беатрис, – Вивьен Блэквуд.
Он подошел.
Темные волосы уже тронула седина; лицо было не безупречно красивым, но из тех, которым возраст идет больше, чем юность: крупные черты, спокойный взгляд, хорошо очерченный рот. Костюм сидел безукоризненно и не сообщал о своей цене ничего, кроме того, что человеку, который его заказывал, не приходилось о ней спрашивать.
– Госпожа Блэквуд.
– Господин Кроули.
– Беатрис много о вас рассказывала.
– Тогда мне остается только выяснить, насколько она мне изменила.
– Почти не хвалила.
Вивьен перевела взгляд на подругу.
– Какая деликатность.
– Я старалась, – сказала Беатрис.
За ужином Ричард сидел напротив.
Первые минут пятнадцать они почти не разговаривали, и это было еще одним достоинством. Вивьен не любила мужчин, которые принимали знакомство с красивой женщиной за объявление состязания.
Потом разговор коснулся нового отеля возле Оперы.
– Я слышал, он вам не нравится, – сказал Ричард.
Вивьен посмотрела на Генри.
Тот поднял бокал.
– Я решил немного помочь вечеру.
– Предатель.
– Старый друг.
Ричард ждал.
– Не нравится, – сказала Вивьен.
– Почему?
Она ожидала возражения или насмешки.
Он действительно хотел знать.
– Вы уверены?
– Теперь особенно.
Вивьен положила вилку.
– Фасад слишком тяжелый. В холле столько золота, будто владельцу необходимо доказать свою состоятельность прежде, чем посетитель успеет снять пальто. А люстра в ресторане уничтожает все, что еще можно было спасти.
– Люстру выбирал я.
Беатрис закрыла глаза.
Вивьен посмотрела на Ричарда.
– Тогда вы хотя бы знаете, кого винить.
Генри рассмеялся.
Ричард отпил вина.
– Что бы вы поставили вместо нее?
Вот тогда Вивьен заинтересовалась. Не потому, что он выдержал оскорбление. Мужчина, гордившийся собственной выдержкой, был немногим интереснее мужчины обидчивого. Ричард просто не счел ее слова оскорблением.
– Ничего такого большого. Там прекрасный потолок. Вы заплатили за него и тут же спрятали.
– Разумно.
– Не привыкайте.
Теперь он улыбнулся.
Разговор ушел дальше, но несколько раз за ужин Вивьен ловила на себе его взгляд – без навязчивости и без мужского самодовольства, с простым вниманием человека, обнаружившего что-то любопытное и пока не решившего, что с этим делать.
Ей это нравилось.
После ужина они оказались рядом у окна.
Беатрис устроила это настолько незаметно, что Вивьен почти простила ее.
– Вы всегда говорите то, что думаете? – спросил Ричард.
– Нет.
– Хорошо.
– Иногда я молчу.
– Не заметил.
– Мы знакомы два часа. Дайте мне возможность вас разочаровать.
Он посмотрел на нее.
– Почему вы развелись?
Вивьен приподняла брови.
– Вы всегда задаете подобные вопросы женщинам через два часа после знакомства?
– Только тем, чей ответ мне интересен.
Лучше.
Она отпила вина.
– Мне стало скучно.
Ричард не рассмеялся.
– С мужем?
– В браке.
– Вы его любили?
– Да.
– И все-таки ушли.
– Одно другому не мешает.
– Для большинства людей мешает.
– Большинство людей приписывают любви слишком много обязанностей.
Он чуть повернулся к ней.
– А вы никаких?
– Почему же. Она должна хотя бы не делать жизнь хуже. Все остальное можно обсуждать.
– Невысокие требования.
– Поэтому им так трудно соответствовать.
Несколько секунд он молчал.
– Вы циничны.
– Нет. Циники разочарованы. А я вполне довольна.
– Я слышал.
Вивьен рассмеялась.
– Вот теперь мне действительно интересно, что вам рассказывали.
– Не Беатрис.
– Тем лучше.
Пауза между ними уже перестала быть светской.
– У вас есть любовник? – спросил Ричард.
Вивьен медленно повернула голову.
– Как быстро мы добрались до полезных сведений.
– Можете не отвечать.
– Есть.
– Один?
Она улыбнулась.
– Двое.
Ричард кивнул.
Ни осуждения, ни той мгновенной мужской заинтересованности, которая раздражала ее еще сильнее.
– И все? – спросила Вивьен.
– А что должно быть?
– Обычно на этом месте мужчина начинает составлять обо мне мнение.
– У меня уже есть.
– И какое?
– Пока недостаточно обоснованное.
Она посмотрела на него внимательнее.
– А у вас?
– Сейчас две женщины.
– Они знают друг о друге?
– Нет.
– Почему?
– Не спрашивали.
– Какая удобная нравственность.
– Вы ведь тоже не устраиваете собраний.
– Я никому не обещала исключительных прав.
– Я тоже.
Хороший ответ.
Не эффектный, не предназначенный понравиться ей – просто хороший.
Вивьен сделала глоток вина и впервые подумала, что могла бы с ним переспать.
Мысль была приятной и ни к чему не обязывала.
– Значит, Беатрис зря старалась, – сказала она.
– В каком смысле?
– Она решила, что нам следует познакомиться.
– Возможно, ей просто хотелось хорошо поужинать.
– Беатрис никогда ничего не делает просто.
– А вы?
– Почти все.
Он посмотрел на нее чуть дольше прежнего.
– Не верю.
Вивьен улыбнулась.
Вот тогда все и началось.
Не любовь – до нее было еще далеко, и ни один из них не счел бы ее разумным итогом этого вечера. Сначала появилось любопытство, а с желанием Вивьен всегда умела обращаться значительно лучше, чем с ним.

– Вивьен?
Голос Беатрис вернул ее в гостиную.
Пять с половиной лет исчезли, и Ричард снова был мертв.
Генри сидел рядом с женой, Алистер – напротив.
– Простите. Вспомнила, как ты нас познакомила.
Беатрис побледнела.
– Господи. Это ведь я вас познакомила.
– Не бери на себя лишнего. Замуж я вышла совершенно самостоятельно.
На мгновение Беатрис улыбнулась.
– Иногда я тебя ненавижу.
– Иногда тебе хочется. Это другое.
Блейк повернулся к Генри.
– Во сколько господин Кроули ушел отсюда?
– Около половины двенадцатого.
– Один?
– Да.
– На своем автомобиле?
– Да.
– Он сказал, куда едет?
– Я полагал, домой.
Что-то в ответе заставило Вивьен внимательнее посмотреть на Генри.
Она знала его слишком давно, чтобы принимать одну интонацию за доказательство лжи. Генри умел лгать; почти за двадцать лет она видела это не раз, большей частью по пустякам и почти всегда ради Беатрис.
Но знала и другое: когда он говорил правду, ему не требовалось подбирать ее так аккуратно.
Блейк, по-видимому, услышал ту же осторожность.
– Полагали?
– Ричард не имел привычки сообщать мне о каждом своем передвижении.
– Но перед этим вы почти сорок минут разговаривали наедине.
– Да.
– О делах.
– Я уже сказал.
– Каких именно?
Впервые за все время Генри посмотрел на него с раздражением.
– Ричард собирался выйти из нескольких старых вложений. Я считал это ошибкой.
Вивьен нахмурилась.
– Каких вложений?
Генри повернулся к ней.
– Ничего интересного, Вив.
– Мой муж умер через несколько часов после разговора с тобой о деньгах. Боюсь, сегодня мне придется заинтересоваться.
Беатрис тихо произнесла:
– Генри.
Он не посмотрел на нее.
– Это давние дела.
– Насколько давние? – спросил Блейк.
Генри помолчал.
Совсем недолго.
Но Вивьен знала его почти двадцать лет.
Этого хватило, чтобы заметить паузу.
– Лет двадцать пять.
И тут она вспомнила вчерашний вечер.
Ричард стоял у окна с коньяком. Беатрис говорила о театре. Вивьен почти не слушала, потому что была занята собственной злостью.
А потом Ричард сказал:
Иногда старые долги все-таки приходится оплачивать.
Она решила, что он говорит о них – о браке, о Кристин, о том, что любое решение однажды предъявляет счет.
Теперь Вивьен смотрела на Генри и впервые понимала, что вчера за столом шел еще один разговор, которого она не услышала.
Она не любила, когда от нее что-нибудь скрывали.
Еще меньше – когда скрывали у нее на глазах.

...

Polina Velenskaya:


 » Глава 3

Любовник замужней женщины обязан соблюдать осторожность, хорошие манеры и расстояние.
Особенно последнее.

Из «О частной жизни и общественной репутации», издание 1904 года

Леон прислал жасмин.
Небольшой букет лежал на столике в холле, завернутый в серую бумагу, без ленты и карточки. Несколько лет назад Вивьен сказала ему, что жасмин пахнет неприлично – слишком сладко, слишком настойчиво, почти телесно. Леон заметил, что слышать подобную претензию от нее несколько неожиданно.
Она не разговаривала с ним неделю.
С тех пор он иногда присылал ей жасмин.
Вивьен вынула одну ветку и поднесла к лицу. Запах был густым, теплым, совершенно неуместным в доме, где с самого утра говорили вполголоса.
– Поставьте в спальне, – сказала она горничной.
Зазвонил телефон.
– Если это газета, меня нет.
Горничная сняла трубку, выслушала собеседника и прикрыла ладонью микрофон.
– Господин Блейк. Говорит, что вопрос срочный.
– У полиции все срочное. В этом половина ее обаяния.
– Что ему передать?
Вивьен посмотрела на жасмин.
– Ничего. Я сама.
Она взяла трубку.
– Вы становитесь назойливы.
– А вы уклончивы. Мы оба развиваемся.
– Что вам нужно?
– Леон Сейн.
Ее пальцы задержались на стебле жасмина.
– Какая неожиданность.
– Мне нужно с ним поговорить.
– Тогда поговорите.
– Я пытался. Господин Сейн предложил мне обратиться к его адвокату.
Вивьен улыбнулась.
– Значит, Леон сегодня в хорошем настроении.
– Где вы были прошлой ночью после того, как уехали от Вейнов?
– Мы это уже обсуждали.
– Нет. Мы обсуждали ваше нежелание отвечать.
– Оно было вполне искренним.
– Госпожа Кроули.
– Господин Блейк.
Он помолчал.
– Я могу приехать и задать этот вопрос лично.
– Не сомневаюсь.
– Или вы можете ответить сейчас.
Вивьен снова посмотрела на жасмин.
Вчера около половины одиннадцатого Леон открыл ей дверь босой, в расстегнутой рубашке, с карандашом за ухом и выражением лица человека, которого оторвали от чего-то важного и прибыльного.
Через минуту карандаш оказался на полу.
– Я была у Леона Сейна.
На другом конце провода стало тихо.
– С которого часа?
– Примерно с половины одиннадцатого.
– До?
– Без четверти два. Возможно, чуть раньше.
– Вы были вдвоем?
– Алистер, если вы хотите спросить, спала ли я с ним, спросите. Ваше воспитание наверняка выдержит ответ.
– Мне нужен свидетель, а не подробности вашей постели.
– Тогда вам не повезло. Свидетелей там не было.
– Значит, вы были вдвоем.
– Да.
– Почему вы не сказали об этом утром?
Вивьен прислонилась к столику.
– Потому что не хотела.
– Это не объяснение.
– Это причина. Просто не та, которая вам нравится.
– Ваш муж был убит в ночь, которую вы провели с любовником. Вы действительно не понимаете, почему это важно?
– Прекрасно понимаю. Именно поэтому и не сказала.
– Я приеду через полчаса.
– Меня не будет дома.
– Где вы будете?
– У Леона.
Она положила трубку.
Через двадцать минут автомобиль уже вез ее в финансовый квартал.

Леон жил на верхнем этаже нового дома, слишком современного для хорошего вкуса и слишком удобного, чтобы Вивьен могла искренне его презирать. Лифт поднимался почти бесшумно, огромные окна выходили на реку, а горячая вода появлялась немедленно – довод, перед которым ее эстетические возражения заметно слабели.
Дверь открыл сам Леон.
Сегодня он был одет.
– Какая жалость, – сказала Вивьен.
– Я тоже рад тебя видеть.
Он отступил, пропуская ее.
Леону был тридцать один год, и он никогда не пытался выглядеть старше. Молодые мужчины, стремившиеся придать себе солидности, обычно приобретали только скуку; Леон не носил усов, не выбирал тяжелых костюмов и не понижал голос на деловых встречах. Высокий, худощавый, темноволосый, с длинными руками и лицом, в покое почти непримечательным, он становился красивым, когда чем-нибудь по-настоящему интересовался.
Люди, впервые видевшие его за столом переговоров, иногда принимали молодость за неопытность.
Леон их не разубеждал.
– Ты спала? – спросил он.
– Немного.
– Ела?
– Леон.
– Значит, нет.
Он направился к кухне.
– Мой муж умер. Я имею право на дурное поведение.
– Голодать слишком скучно.
– Ты становишься домашним.
Он обернулся.
– Возьми свои слова обратно.
Она улыбнулась.
Все было почти нормально.
– Блейк звонил тебе.
Леон задержался в дверях.
– Звонил.
– Ты отправил его к адвокату.
– Для этого адвокаты и существуют.
– Я думала, они существуют, чтобы брать деньги за сведения, которые мы и без них знаем.
– Это другая их обязанность.
Вивьен прошла в гостиную.
На столе все еще лежали бумаги, которые она видела ночью: раскрытые папки, листы с колонками цифр, карандаши, газеты, чашка с засохшим на дне кофе. Леон работал дома почти так же, как в конторе, постороннему это казалось беспорядком.
Однажды Вивьен переложила две бумаги.
Леон заметил через три минуты.
С тех пор она его стол не трогала – не столько из уважения к чужим границам, сколько из уважения к системе, способной обнаружить ее вмешательство за три минуты.
Леон вернулся с хлебом, сыром и холодным мясом.
– Ешь.
– Как властно.
– Ты можешь отказаться.
Вивьен взяла сыр.
– Вот поэтому я тебя терплю.
– Я знаю.
Он сел напротив.
Некоторое время они молчали.
С Леоном тишина была другой, чем с Алистером. Блейк умел ее выдерживать, Леон, кажется, вообще не замечал необходимости от нее спасаться.
– Они знают? – спросил он.
– Теперь да.
– О нас?
– В той части, которая касается вчерашней ночи.
– Ты сказала сама?
– Блейк вынудил меня проявить несвойственную мне откровенность.
– Сочувствую.
Вивьен посмотрела на него.
– Ты удивительно спокоен.
– Что ты предлагаешь?
– Можешь вызвать Ричарда на дуэль.
Леон поднял глаза.
– Боюсь, теперь это будет выглядеть трусостью.
Вивьен едва заметно поморщилась.
Леон первым отвел взгляд.
– Прости.
– Не надо.
– Я не должен был.
– Поэтому я и не требую извинений.
Он помолчал.
– Мне жаль, Вив.
Она взяла еще кусок сыра.
– Я знаю.
На этот раз молчание между ними оказалось длиннее.

Они познакомились из-за денег.
Вивьен собиралась продать пакет акций, доставшийся ей после смерти дяди. Трое почтенных советников последовательно объяснили, почему момент для продажи исключительно удачен.
Леон, тогда еще почти неприлично молодой для человека, которому доверяли чужие состояния, прочитал отчеты, попросил принести еще два, просмотрел их и отодвинул бумаги.
– Почему вы хотите продать?
– Потому что мне советуют продать.
– Я понял, почему этого хотят ваши советники. Почему хотите вы?
Вивьен посмотрела на него внимательнее.
– Полагаю, потому что не знаю, зачем мне эти акции.
– А зачем вам от них избавляться?
– Вы всегда отвечаете вопросом?
– Только когда клиент собирается сделать глупость.
– Мы знакомы семь минут.
– Акциям это безразлично.
Она впервые улыбнулась.
– Хорошо. Что вы предлагаете?
– Оставить их.
– Почему?
Теперь он заговорил о деле – коротко и без желания произвести впечатление. Компания росла, долгов было немного, прибыль увеличивалась третий год подряд, а два новых контракта, еще не отразившихся на цене акций, обещали хороший следующий год.
Вивьен слушала.
– Трое ваших коллег советуют продать.
– Трое моих коллег получат комиссию, если вы продадите.
– А вы?
– Тоже.
– И все-таки советуете оставить.
– Мне выгоднее, чтобы вы вернулись ко мне через год, чем получить комиссию один раз.
– Вы уверены, что я вернусь?
Леон собрал бумаги.
– Если я окажусь прав – да.
– А если нет?
– Тогда мне придется искать другого богатого клиента.
Вивьен оставила акции.
Через восемь месяцев они стоили почти вдвое дороже.
Она вернулась.
Сначала с деньгами.
Потом – потому что ей стало интересно.
Значительно позже интерес перестал быть финансовым.
Однажды утром, когда Вивьен осталась у Леона до завтрака, он лежал поперек кровати и читал какой-то отчет, совершенно не соответствовавший обстоятельствам.
– Ты был влюблен в меня до того, как мы переспали? – спросила она.
– Нет.
– Какая досада.
– Я был достаточно умен.
– А потом поглупел?
Он перевернул страницу.
– Потом ты сняла платье.
– Значит, все-таки внешность.
– Нет. Характер.
Она приподнялась на локте.
– Каким образом мой характер связан с платьем?
Леон оторвался от отчета.
– Ты сняла его сама.
В него полетела подушка.
Он поймал ее одной рукой.
Через год Леон сказал, что любит ее.
Не в постели и не после шампанского.
За завтраком у него дома.
Вивьен намазывала масло на тост, когда он, просматривая утренние котировки, произнес:
– Кстати, я тебя люблю.
Она положила нож.
– Зачем ты мне это говоришь?
– Ты спросила.
– На прошлой неделе.
– Мне понадобилось время.
– Чтобы понять?
– Чтобы убедиться, что я не ошибся.
– И?
Он сложил газету.
– К сожалению, нет.
Вивьен рассмеялась.
Леон – нет.
После этого она не приходила два месяца.
Он не звонил, не присылал цветов, не искал деловых поводов увидеться и не устраивал случайных встреч.
Когда Вивьен наконец появилась у его двери, Леон посмотрел на нее и сказал:
– Я надеялся, что ты умерла.
– Скучал?
– Невыносимо.
И отступил, пропуская ее.
Больше к этому разговору они не возвращались.
Леон не перестал ее любить. Вивьен не стала обещать ему то, чего не чувствовала, а он не потребовал превратить его любовь в долг, который она обязана вернуть.
Вероятно, поэтому все и продолжилось.

– О чем ты думаешь? – спросил Леон.
Вивьен вернулась в его гостиную.
– О твоем дурном вкусе в женщинах.
– Поздно беспокоиться.
Она помолчала.
– Ричард знал о нас.
Леон поднял на нее глаза.
– Я подозревал.
– Почему?
– Он слишком хорошо со мной обращался.
Вивьен рассмеялась.
– Ты считаешь это доказательством?
– Нет. Но мне было бы спокойнее, если бы он хотя бы раз попытался меня оскорбить.
– Ричард редко делал то, чего от него ждали.
– Значит, все-таки знал.
– Знал. По меньшей мере два года.
– Ты ему сказала?
– Он спросил.
– И ты ответила.
– Разумеется.
Леон покачал головой.
– Иногда я забываю, насколько странным был ваш брак.
– А иногда я забываю, насколько обычным ты хотел бы его видеть.
– Обычный брак тебе бы не подошел.
– Вот видишь. Ты все-таки способен учиться.
Это случилось два года назад.
Они с Ричардом играли в шахматы после ужина.
Вивьен сидела босиком, поджав под себя ногу, и держала бокал коньяка. Ричард долго смотрел на доску, потом передвинул слона.
– Сейн тебе нравится?
Она подняла глаза.
– Да.
– Насколько?
– В каких единицах измерять?
– В обычных.
– Очень.
Ричард кивнул.
– Ты с ним спишь?
– Да.
Он снова посмотрел на доску.
Ни сцены, ни вопроса «почему», ни оскорбленного молчания.
Вивьен подождала.
– И все?
– А что еще?
– Не знаю. Можешь разбить графин.
Ричард взглянул на графин.
– Хороший.
– Вот потому я за тобой и замужем.
Он усмехнулся.
– К тому же Сейн мне нравится.
– Это уже неудобно.
– Почему?
– Мне было бы проще, если бы ты его презирал.
– Тебе вообще многое было бы проще, будь я глупее.
– Но тогда я бы за тебя не вышла.
– Именно поэтому приходится терпеть Сейна.
Он передвинул фигуру.
– Шах.
Вивьен посмотрела на доску.
– Ты специально меня отвлек.
– Да.
– Это низко.
– Зато ты потеряла коня.
Она передвинула короля.
– У тебя есть кто-нибудь?
– Сейчас?
– Нет, Ричард. Двадцать лет назад.
Уголок его рта дрогнул.
– Есть.
– Я ее знаю?
– Нет.
– Хорошо.
– Почему?
Вивьен пожала плечами.
– Не люблю пересекаться.
– Я тоже.
Так появились правила.
Они никогда не садились их обсуждать и уж тем более не записывали. В этом не было необходимости: оба достаточно хорошо понимали, где проходит граница.
Не приводить любовников в общий дом.
Не выбирать их среди общих друзей.
Не ставить друг друга в положение, которое станет предметом светского разговора.
Не спрашивать подробностей, если не готов услышать ответ.
Этого хватило на несколько лет.
Но последнем правиле они догадались слишком поздно: не влюбляться.

– Он никогда ничего мне не говорил, – сказал Леон.
– А должен был?
– Нет. Просто теперь некоторые разговоры выглядят иначе.
– Какие?
– В основном те, в которых он был со мной особенно любезен.
Вивьен улыбнулась.
– Ричард обладал отвратительной способностью не ревновать там, где это было бы приятно.
– Я ревновал за двоих.
– Я заметила.
– Неужели?
– Ты разговаривал с ним безупречно.
Леон усмехнулся.
– Значит, плохо скрывал.
– От меня – да.
Он опустил взгляд.
– Мне жаль, что он умер.
Вивьен ничего не ответила.
– Правда. Я хотел, чтобы однажды он сделал что-нибудь достаточно отвратительное и ты от него ушла. Но не так.
– И куда бы я ушла?
Леон посмотрел на нее.
– Ко мне.
– Самонадеянно.
– Иначе рядом с тобой долго не продержишься.
– Я бы не пришла.
– Знаю.
Ответ прозвучал без обиды. Это и было самым опасным в Леоне. Он хотел от нее больше, чем она давала, но никогда не превращал собственное желание в ее обязанность. Не торговался, не требовал награды за терпение и не пытался убедить ее, будто любовь сама по себе дает какие-либо права.
Вивьен ценила это настолько высоко, насколько вообще умела ценить чужие добродетели.
В дверь позвонили.
Они одновременно повернули головы.
– Ты кого-нибудь ждешь? – спросила она.
– После твоего разговора с Блейком – уже да.
– Предатель.
– Ты сама сказала ему, где будешь.
– Не мешай мне быть непоследовательной.
Леон пошел открывать.
Через минуту в гостиную вошел Алистер Блейк.
Первым делом он посмотрел на Вивьен.
– Вы сказали, что будете заняты.
– Я поела.
Леон протянул ему руку.
– Господин Блейк.
– Господин Сейн.
Они пожали руки.
Вивьен наблюдала за ними с некоторым удовольствием.
Леон был моложе Алистера почти на двенадцать лет, тоньше, легче и рядом с ним мог показаться почти мальчишкой – до тех пор, пока не смотрел человеку в глаза. Алистер обладал другим преимуществом: спокойствием мужчины, которому давно не требовалось доказывать собственный вес.
При других обстоятельствах Вивьен с интересом посмотрела бы, кому из них первому надоест быть воспитанным.
– Сядете? – спросил Леон.
– Спасибо.
– Кофе?
– Нет.
Леон сел напротив него.
– Вы давно знакомы с госпожой Кроули? – спросил Блейк.
– Четыре года.
– В каких отношениях состоите?
Леон взглянул на Вивьен.
Она не собиралась ему помогать.
– Мы любовники.
– Как давно?
– Около трех лет.
– Часто встречаетесь?
– Когда Вивьен хочет.
Она повернула голову.
Леон даже не посмотрел на нее.
– Вчера госпожа Кроули приехала к вам во сколько? – спросил Блейк.
– Около половины одиннадцатого.
– Одна?
– Да.
– В каком состоянии?
Леон слегка поднял брови.
– В черном платье.
– Я спрашиваю не об одежде.
– Тогда спросите ее.
– Уже спрашивал.
– И теперь решили сравнить ответы?
– Именно.
Леон откинулся на спинку кресла.
– Сравнивайте.
– Она рассказывала о ссоре с мужем?
– Нет.
– О предстоящем разводе?
На этот раз Леон ответил не сразу.
– Да.
Вивьен посмотрела на него.
– Я рассказывала?
– Ты сказала, что Ричард решил уйти.
Она вспомнила.
После первого бокала. До спальни.
– Что еще она сказала? – спросил Блейк.
– Что его любовница молода, прилична и работает в библиотеке.
– Именно в таком порядке?
– Кажется.
– Что вы ответили?
Леон подумал.
– Что это осложняет дело.
– Почему?
– Неприятного человека значительно удобнее ненавидеть.
Вивьен едва улыбнулась.
Это было похоже на Леона.
– Во сколько госпожа Кроули уехала?
– Без четверти два.
– Вы уверены?
– После ее ухода я посмотрел на часы.
– Зачем?
– Собирался еще поработать.
– Работали?
– Да.
– До какого времени?
Леон помолчал.
Вивьен перестала улыбаться.
Она знала его достаточно хорошо, чтобы различить паузу человека, который вспоминает, и паузу человека, который решает, сколько сказать.
Судя по лицу Блейка, он различал их тоже.
– Господин Сейн?
– Некоторое время.
– До скольких?
– Не помню.
– Вы все это время оставались дома?
Леон посмотрел на него.
И ничего не ответил.
Вивьен медленно поставила чашку.
– Леон?
Он перевел взгляд на нее.
– Что?
– Ты выходил?
– Вивьен.
Ей не понравилось, как прозвучало ее имя.
Не виновато. Предупреждающе.
– Куда ты ездил?
– Это не имеет отношения к Ричарду.
– Я спросила не об этом.
– Другого ответа пока не будет.
Блейк молчал.
Вивьен смотрела на Леона.
– Во сколько ты вышел?
– Не помню точно.
– После меня?
– Да.
– Намного позже?
Он вздохнул.
– Минут через пятнадцать.
– И когда вернулся?
– Около трех.
– Прелестно.
– Вивьен.
– Не надо произносить мое имя так, словно оно должно меня успокоить. Сегодня оно плохо работает.
– Я не могу сказать, где был.
– Не можешь или не хочешь?
– Пока это одно и то же.
Тут она разозлилась.
Не потому, что считала себя вправе знать все о Леоне. Это было бы смешно при тех правилах, которые она сама установила.
Но право не рассказывать обычно принадлежало ей.
Обнаружить, что привилегия никогда не была закреплена за ней эксклюзивно, оказалось неприятно.
Блейк наконец заговорил:
– Господин Сейн, я попрошу вас проехать со мной.
– Сначала я позвоню адвокату.
– Разумеется.
Леон поднялся.
– Телефон в кабинете.
Он вышел.
Вивьен смотрела ему вслед.
– Не начинайте, – сказала она.
– Я ничего не сказал.
– Вы очень выразительно этого не сделали.
– Вы были уверены, что господин Сейн оставался здесь после вашего ухода.
– Я оставила его здесь.
– Это несколько разные вещи.
Она посмотрела на Блейка.
– Теперь вижу.
– Вы действительно не знали?
– Нет.
– И все же считали, что он может подтвердить ваше алиби.
– Я считала, что после двух часов ночи человек, которого я оставила дома, имеет приличие там остаться.
– Господин Сейн производит на вас впечатление человека, которого удерживает приличие?
– Иногда. При свидетелях.
Блейк встал.
Вивьен несколько секунд молчала.
– Где именно нашли автомобиль Ричарда?
– На Северной набережной.
– Я знаю. Где именно?
– Возле старых речных складов.
Она повернула голову к окну.
– Отсюда?
– Ночью минут пятнадцать.
Ответ ей не понравился.
– Время смерти?
– Пока определяется достаточно широко.
– Насколько широко?
– Настолько, чтобы отсутствие господина Сейна имело значение.
Вивьен посмотрела на него.
– Леон не убивал Ричарда.
– Откуда вы знаете?
– Знаю.
– Сегодня утром вы знали, что он не выходил из дома.
Удар пришелся точно.
Вивьен промолчала.
Из кабинета доносился голос Леона. Он говорил с адвокатом спокойно, почти лениво, словно договаривался о неприятной, но вполне обычной деловой встрече.
Через минуту он вернулся.
– Мой адвокат будет в управлении через сорок минут.
– Хорошо, – сказал Блейк.
Вивьен поднялась и подошла к Леону.
– Ты убил Ричарда?
В комнате стало очень тихо.
Леон не отвел глаз.
– Нет.
Она смотрела на него еще несколько секунд.
– Хорошо.
– И этого вам достаточно? – спросил Блейк.
Вивьен обернулась.
– Да.
– Почему?
Она снова посмотрела на Леона.
– Потому что он солгал бы мне о женщине. О деньгах. Возможно, о налогах. Но не об убийстве.
– О налогах я тебе не лгу, – сказал Леон.
– Не разрушай последнее интересное предположение.
Блейк надел перчатки.
– Поразительная система доказательств.
– Зато быстрая.
– И поэтому ненадежная.
Вивьен уже собиралась ответить.
И не стала.
Потому что он был прав.
Это раздражало особенно сильно.
Четыре года знакомства. Три года постели. Деньги, разговоры, завтраки, исчезновения, возвращения. Она знала, как Леон думает, когда злится, как спит, когда устал, почему пишет одни цифры крупнее других и никогда не пьет сладкого вина.
Еще час назад ей казалось, что она знает и то, где он был прошлой ночью.
Вчера она не заметила разговора Ричарда с Генри.
Сегодня выяснила, что Беатрис знала о ее разводе раньше нее.
Теперь Леон вышел из дома через пятнадцать минут после ее ухода и отказывался сказать куда.
Вивьен застегнула перчатку.
За последние сутки люди, которых она знала лучше всего, один за другим обнаруживали у себя жизнь, не требовавшую ее присутствия.
Само по себе это было совершенно естественно.
Но Вивьен все равно находила это возмутительным.

...

Ани:


Приветствую!
Пока что-то не случается люди думают, что знают свое окружение хорошо. Вивьен умна и думала, что наблюдательна, а что же получается...
Лина, спасибо. wo

...

Polina Velenskaya:


Ани, спасибо! tender

...

Polina Velenskaya:


 » Глава 4

К любовнице мужа следует относиться снисходительно.
В конце концов, она еще не знает, во что ввязалась.

Из «Практического руководства для замужних дам», издание 1906 года

Кристин Паулз оказалась женщиной, которую было совершенно неудобно ненавидеть.
Вивьен поняла это в первые минуты и сразу почувствовала себя обманутой.
Она ожидала молодости и получила ее: Кристин было лет двадцать шесть, самое большее двадцать семь. Ожидала скромности – библиотекарша, в конце концов, – и обнаружила простое темное платье, каштановые волосы, собранные на затылке, чистое лицо почти без косметики и руки без колец. Но все это еще можно было простить. Гораздо хуже оказалось спокойствие – не самоуверенность женщины, победившей жену, и не виноватая суетливость любовницы, застигнутой обстоятельствами в неловком положении, а сдержанность человека, которому за последние сутки уже причинили достаточно боли и который не намерен помогать остальным делать это еще раз.
– Госпожа Кроули.
– Госпожа Паулз.
Они несколько секунд смотрели друг на друга с тем особенным вниманием, которое между женщинами принято считать оценкой внешности, хотя внешность составляет лишь малую его часть. Вивьен успела заметить бледность Кристин, отсутствие траура – вполне естественное, поскольку официально она не имела права ни на какой траур, – тонкую жилку у виска и то, как крепко та держалась за дверную ручку.
Кристин, вероятно, заметила не меньше.
– Входите.
Квартира находилась на третьем этаже дома в нескольких улицах от Центральной библиотеки и была именно такой, какую могла позволить себе хорошо образованная женщина с приличной должностью и без состояния: две комнаты, узкая прихожая, светлые занавески, кресло у окна, обитое тканью, которая когда-то была синей, и книги там, где у других людей обычно стояли вещи, приобретенные исключительно затем, чтобы гости понимали, что хозяева могут позволить себе бесполезное.
Следов Ричарда не было.
Вивьен отметила это прежде, чем успела спросить себя, почему вообще их ищет. Пепельница была чиста, мужского пальто в прихожей не висело, на столике возле кресла лежала одна книга, раскрытая корешком вверх, и рядом с ней – женские очки в тонкой оправе. Ничего, что свидетельствовало бы о мужчине, который больше года приходил сюда и собирался однажды остаться.
Это почему-то оказалось неприятнее, чем если бы она увидела его запонки на комоде.
– Вы хотели меня увидеть? – спросила Кристин, когда они прошли в небольшую гостиную.
– Нет. Но теперь это необходимо.
Кристин кивнула, словно именно такого ответа и ожидала.
– Мне тоже не хотелось с вами знакомиться таким образом.
– А каким хотелось?
Пауза была короткой.
– Никаким.
Вивьен сняла перчатки и положила их на колени.
Это становилось все более досадно. Женщина, с которой Ричард собирался начать новую жизнь, имела бы полное право оказаться глупой, тщеславной или хотя бы раздражающе хорошенькой. Кристин пока не проявляла ни одного из качеств, способных облегчить положение законной жены.
Она предложила чай и, получив согласие, ушла к небольшому столику у стены. Вивьен следила за ней уже без прежней праздной оценки. Кристин двигалась осторожно, чуть медленнее, чем требовали самые простые действия, а когда потянулась за чашками, на мгновение оперлась ладонью о край стола.
Потом налила чай Вивьен, а себе – только горячую воду.
Вивьен посмотрела на прозрачную чашку.
Кристин заметила взгляд.
Ни одна ничего не сказала.
– Господин Блейк уже был у вас?
– Утром. Он сказал, что вы, вероятно, захотите со мной поговорить.
– Как предусмотрительно.
– По-моему, это было предупреждение.
– Тогда еще лучше.
Кристин села напротив.
Несколько секунд Вивьен рассматривала женщину, которую ее муж видел последней из всех известных им людей, и думала о том, насколько непристойно мало она о ней знает.
– Когда Ричард приехал сюда вчера?
– Около полуночи. Может быть, немного раньше.
Это Вивьен уже знала от Алистера, однако услышать время здесь, в этой комнате, оказалось совсем не тем же самым, что получить его как часть полицейской хронологии.
Около полуночи.
После ужина у Вейнов. После того, как Вивьен уехала к Леону. После того разговора между Ричардом и Генри, который она уже однажды пропустила и теперь была твердо намерена хотя бы постфактум услышать до конца.
– Долго пробыл?
– Минут двадцать. Может быть, полчаса.
– А потом уехал?
– Да.
– Куда?
– Не сказал. Я спросила, но он ответил только, что ему нужно еще кое с кем поговорить.
Перчатка, которую Вивьен держала за один палец, перестала покачиваться.
– С кем?
– Не знаю.
Ответ был спокойным.
Вивьен смотрела на нее еще несколько секунд.
– Какая неожиданная скромность для любовницы женатого мужчины.
Кристин побледнела, однако не отвела взгляда.
– Если вы приехали меня оскорблять, госпожа Кроули, я не стану вам мешать. Вероятно, вы имеете право. Но тогда нам не обязательно пить чай.
Вивьен посмотрела на нее внимательнее.
Не ответ был хорош – хорошие ответы при желании можно приготовить заранее. Ей понравилось отсутствие в нем привычной необходимости либо оправдаться, либо победить.
– Вы всегда так разговаривали с Ричардом?
– Как?
– Не стараясь ему понравиться.
Кристин задумалась, и это тоже было правильно: человек, который слишком быстро отвечает на вопрос о собственном характере, обычно давно придумал ответ.
– Думаю, да.
– Понятно.
И это действительно было понятно.
Ричард всю жизнь находился среди людей, которым от него что-нибудь требовалось: денег, решения, внимания, выгодной сделки, приглашения, места рядом с ним. Вивьен ничего не требовала – и, вероятно, когда-то именно поэтому он на ней женился. Кристин, похоже, обладала тем же редким недостатком.
За исключением того, что ей был нужен сам Ричард.
Это делало сходство куда менее приятным.
– Как вы познакомились?
– В библиотеке.
– Это я знаю. Хочу услышать остальное.
Кристин провела пальцем по краю чашки.
– Он искал старое издание, которого не было в общем каталоге. Я сказала, что книга хранится в закрытом фонде и получить ее без разрешения директора нельзя.
Вивьен впервые улыбнулась без усилия.
– Ричард плохо переносил слово «нельзя».
– На следующий день он пришел с разрешением директора.
– Да. Это Ричард.
– Я принесла книгу. Он спросил, читала ли я ее. Я сказала, что да.
– И вы начали обсуждать книгу?
На губах Кристин мелькнула почти виноватая улыбка.
– Нет. Сначала мы поспорили.
– Еще хуже.
Именно в эту секунду Вивьен впервые увидела их вместе – не буквально, конечно, а так, как иногда видишь чужую сцену по двум случайным словам. Ричард, получивший то, что вчера ему запретили; молодая библиотекарша, которую не впечатлило ни разрешение директора, ни дорогой костюм человека, добившегося этого разрешения; книга между ними и спор, оказавшийся интереснее самой книги.
Телесная измена никогда не требовала воображения.
Эта потребовала.
И Вивьен она не понравилась.
– Что это была за книга?
– О первых частных банках столицы.
Вивьен подняла глаза.
– Ричард интересовался историей банковского дела?
– В последнее время – очень. Несколько месяцев.
– Зачем?
– Я не знаю.
Ответ пришел быстрее предыдущих.
Вивьен положила перчатки рядом с собой.
– Кристин.
Та едва заметно напряглась: впервые Вивьен назвала ее по имени.
– Я действительно не знаю всего.
– Вот теперь я вам верю.
Кристин посмотрела на нее, и Вивьен почти физически почувствовала момент, когда та решила не обижаться.
– Вы разговариваете как господин Блейк.
– Не говорите ему. Он станет невыносим.
Кристин улыбнулась.
Совсем немного.
Вивьен обнаружила, что все сильнее раздражается не на нее, а на Ричарда. Он выбрал женщину, которую было трудно презирать, и даже после смерти оставил Вивьен разбираться с последствиями собственного хорошего вкуса.
– Как долго вы были вместе?
– Чуть больше года.
Вот этого Вивьен не знала.
Она позволила цифре пройти сквозь память и обнаружила несколько месяцев, которые немедленно потребовали пересмотра. К тому времени, когда она впервые заметила в Ричарде перемену, Кристин уже давно перестала быть случайностью.
– Кто сделал первый шаг?
– Он.
Конечно.
– Вы знали о других женщинах?
– Я знала, что он женат.
– Это не одно и то же.
– Других женщин мы не обсуждали.
– А меня?
На этот раз Кристин помолчала.
– Да.
– Что он рассказывал?
– Не очень много. И никогда на вас не жаловался.
Вивьен вздохнула.
– Какая досада. Муж, который хотя бы жалуется любовнице на жену, соблюдает некоторые приличия.
Кристин покачала головой, словно все еще не решила, когда Вивьен шутит, а когда нет.
– Он говорил, что вы самый свободный человек из всех, кого он знает.
Этого Вивьен не ожидала.
На несколько мгновений комната сделалась слишком отчетливой: тонкая трещина на глазури чашки, дождь на стекле, корешок книги на подоконнике, собственная рука, лежащая поверх черной юбки.
– Это был комплимент?
– Для него – да.
– А для вас?
– Я вас не знаю.
– Начинаете мне нравиться.
Кристин посмотрела на нее.
– Мне кажется, это неправда.
– Именно поэтому и начинаете.
Но Кристин уже не улыбалась.
– Он вас любил.
Вивьен почувствовала усталость.
– Сегодня вы уже второй человек, кто сообщает мне эту утешительную новость.
– Я не пытаюсь вас утешить.
– Тогда зачем?
Кристин подняла глаза, и впервые за весь разговор в ее лице появилось что-то похожее не на защиту, а на жалость. Вивьен ее возненавидела.
– Потому что вы спрашиваете о нем так, словно хотите понять, когда он перестал вас любить.
Вивьен медленно натянула перчатку на одну руку.
– Нет. Я хочу понять, когда он решил уйти. Для женщины, от которой уходят, разница между этими двумя датами представляет в основном научный интерес.
Кристин ничего не ответила.
И именно молчание подсказало Вивьен еще одну вещь, которую Ричард мог здесь любить. Кристин не боялась пауз. Не заполняла их собой, не пыталась немедленно исправить чужую боль и не требовала, чтобы ей сообщили, правильно ли она себя ведет.
Молодость Вивьен могла простить.
Это – труднее.
– Вы собирались за него замуж?
Кристин поставила чашку на блюдце.
– Он собирался жениться на мне.
– Я спросила о вас.
– Да.
Просто да.
Без торжества, без извинения, без той скромной лжи, которой приличные женщины иногда пытаются сделать неприличные обстоятельства менее определенными.
– После развода, разумеется.
– Разумеется.
– Как благопристойно.
Кристин впервые ответила сразу:
– Вам было бы легче, если бы я оказалась хуже?
Вивьен подняла глаза.
Наконец.
– Несравненно.
– Мне жаль.
– Не настолько, чтобы отказаться от Ричарда.
Кристин выдержала паузу.
– Нет.
И это «нет» понравилось Вивьен больше всего, что Кристин сказала за весь разговор.
Не потому, что она одобряла женщину, спавшую с ее мужем. Просто лицемерие всегда казалось ей более утомительным пороком, чем большинство тех, которые оно призвано прикрывать.
– Хорошо, – сказала она. – Тогда хотя бы не будем тратить время на взаимное прощение. Ни одна из нас его не просила.
Что-то в лице Кристин изменилось; не облегчение, скорее согласие на правила, которые наконец стали ясны.
– Когда Ричард решил разводиться?
– Он говорил об этом давно. Но окончательно – несколько недель назад.
Вивьен посмотрела на прозрачную воду в ее чашке, потом – на слишком осторожное движение руки.
И все сложилось прежде, чем она успела решить, хочет ли знать.
– До того, как узнал о ребенке?
Тишина наступила мгновенно.
Кристин побледнела так заметно, что дальнейшие вопросы были почти излишни.
– Какой срок?
– Почти три месяца.
Вивьен кивнула.
Три месяца назад они с Ричардом были на юге. Две недели в отеле над морем, отдельные комнаты, завтраки на террасе, вечера в казино и одна совершенно нелепая ссора из-за картины, которую Вивьен купила втрое дороже ее стоимости только потому, что Ричард назвал художника бездарным. Потом он торговался с ней за картину в шахматы и проиграл нарочно – она поняла это лишь на следующий день.
Теперь в те же две недели вошла Кристин.
Она существовала и раньше, конечно. Просто Вивьен об этом не знала.
Как мало требуется, чтобы прошлое стало другой жизнью: один новый факт – и все остается на прежнем месте, но означает уже не то.
– Ричард знал?
– Две недели.
– И после этого решил разводиться?
– Нет. Он решил раньше.
Ответ был мгновенным и слишком твердым, чтобы Вивьен не поняла, сколько раз Кристин уже успела защищать эту последовательность – перед собой, перед Ричардом, возможно, утром перед Алистером.
– Мужчины удивительно часто принимают решения незадолго до того, как обстоятельства вынуждают их принять.
Кристин вспыхнула.
– Я не просила его разводиться.
– Я этого не говорила.
– Но подумали.
Вивьен чуть улыбнулась.
– Разумеется. Я думаю множество неприятных вещей. Это одно из немногих удовольствий, которые пока не облагаются налогом.
Кристин отвела взгляд.
– Я пыталась уйти от него.
Теперь Вивьен замолчала.
– Почему?
Вопрос получился почти резким.
– Потому что он был женат.
– Это было известно с самого начала.
– Да.
– И тогда вас не остановило.
– Нет.
Опять это простое «нет», не украшенное попыткой понравиться женщине, перед которой Кристин была виновата.
– Что изменилось?
Кристин провела пальцем по краю чашки.
– Он начал говорить о будущем.
И вот это оказалось больнее ребенка.
Вивьен могла спокойно относиться к женщинам Ричарда, пока они принадлежали настоящему: несколько часов, ночь, поездка, желание, которое возникает, получает свое и проходит. Она никогда не считала тело территорией, на которой супруги обязаны выставлять пограничников.
Будущее было другим.
Будущее означало выбор.
– О каком?
– О доме. О ребенке. О путешествиях. О моей работе.
– Вашей?
– Он не хотел, чтобы я оставляла библиотеку.
Конечно.
Ричард никогда не любил женщин, которым нечем было заняться без мужчины.
В этом, по крайней мере, его вкус не изменился.
– Вы его любили?
Кристин не ответила сразу.
– Да.
Вивьен посмотрела на нее.
– Любите.
Кристин закрыла глаза всего на мгновение.
– Да.
На этот раз первой отвернулась Вивьен.
За окном дождь делал стекло мутным, и город за ним казался написанным слишком жидкой краской. Вивьен подумала, что перед ней сидит женщина, которая потеряла мужчину, за которого собиралась выйти замуж, и даже не имеет права называться его вдовой.
Мысль была почти великодушной.
Она решила не привыкать.
В дверь позвонили.
Кристин вздрогнула, а Вивьен, услышав второй короткий звонок, уже знала, кого увидит.
– Если это Блейк, я начинаю подозревать, что он следит за мной.
– Разве это не его работа?
Вивьен посмотрела на нее.
– Определенно нравитесь.
Алистер вошел через минуту, стряхивая с полей шляпы мелкие капли дождя. Он поздоровался с Кристин, затем посмотрел на Вивьен с таким отсутствием удивления, что она немедленно почувствовала себя оскорбленной.
– Вы могли хотя бы сделать вид, что не ожидали меня здесь.
– Я ожидал вас здесь.
– Тем более.
Он не стал отвечать. В последнее время Алистер все чаще обнаруживал раздражающую способность отличать реплики, требующие ответа, от тех, которые Вивьен произносила исключительно ради собственного удовольствия.
Кристин предложила ему сесть.
– Я уже ответила на ваши вопросы, господин Блейк.
– У меня появились новые.
Алистер расположился чуть сбоку, так что видел обеих женщин. Вивьен отметила это автоматически: он не любил выбирать положение, из которого приходилось поворачивать голову, а привычки человека иногда рассказывали о нем больше, чем ответы на прямые вопросы.
– Госпожа Кроули уже знает о ребенке?
Кристин резко посмотрела на него.
– Как деликатно, – сказала Вивьен.
– Я предпочитаю знать, какая часть разговора уже состоялась.
– Эта состоялась.
Он кивнул, и на этом ребенок для него временно перестал существовать. Вивьен почти позавидовала профессиональной способности откладывать человеческие катастрофы в сторону, пока они не понадобятся для установления времени, мотива или причины.
– Сегодня утром, госпожа Паулз, вы сказали, что господин Кроули приехал к вам около полуночи и был напряжен. Я решил, что причиной был предстоящий развод. Теперь думаю, что ошибся.
Кристин ничего не сказала.
Алистер умел ждать.
Вивьен – когда хотела – тоже.
– Не только развод, – произнесла наконец Кристин.
– Я начинаю ненавидеть это выражение, – сказала Вивьен.
Алистер повернулся к ней.
– Вчера за ужином Генри спросил Ричарда, собирается ли тот утром к адвокату из-за развода. Ричард ответил: «Не только».
На этот раз Алистер задержал на ней взгляд.
– Вы этого не рассказывали.
– Вчера эта фраза не имела смысла. Сегодня, кажется, приобретает.
Это было точнее. И честнее.
Он кивнул.
– Что еще тревожило господина Кроули?
Кристин сжала пальцы.
– Я обещала ему не говорить.
– Когда?
– Вчера.
– О чем?
Она молчала.
Вивьен вспомнила книгу, с которой началось их знакомство.
Первые частные банки столицы.
Несколько месяцев интереса.
Ричард, который никогда не занимался прошлым исключительно из уважения к прошлому.
– О библиотеке? – спросила она.
Кристин подняла глаза.
Ответ был получен.
Алистер посмотрел на Вивьен без одобрения, но и без удивления.
– Около месяца назад, – сказала наконец Кристин, – к нам поступил частный архив. Ричард увидел одну фамилию в описи и попросил документы.
– Чью фамилию?
– Я пока не хочу говорить.
Вивьен чуть подняла брови. Еще вчера она не предположила бы, что эта тихая женщина способна отказать полиции и жене своего покойного любовника одним и тем же спокойным голосом.
– Что было в документах? – спросил Алистер, не настаивая на имени.
– Переписка, банковские бумаги, выписки, газетные вырезки. Сначала Ричард запросил несколько дел, потом стал приходить почти каждый день.
– Какого времени?
Кристин помедлила.
– Примерно двадцатипятилетней давности.
Появилось не новое подозрение, а подтверждение старого.
Двадцать пять лет.
Именно столько назвал Генри, когда говорил о старых вложениях Ричарда. Теперь к его осторожным словам добавлялись архив, банковские документы и внезапный интерес Ричарда к тому периоду собственной жизни.
Вчера Вивьен поняла, что пропустила разговор.
Сегодня впервые получила представление о его предмете.
Это было уже полезнее раскаяния.
– Что Ричард нашел? – спросил Алистер.
– Не знаю. Но после этого он изменился. Сначала был очень зол, потом несколько дней почти не говорил. А вчера сказал, что двадцать пять лет ошибался.
– В чем?
– Не объяснил.
Вивьен чуть наклонилась вперед.
– Он называл Генри Вейна?
Кристин нахмурилась.
– Нет. Кто это?
Она не знала имени. Вивьен была почти уверена.
– Человек, с которым Ричард дружил дольше, чем был знаком с нами обеими.
– И его давний деловой партнер, – добавил Алистер.
Кристин покачала головой.
– При мне он этого имени не произносил.
– А вчера? – спросил Алистер. – После ужина?
Кристин отвела взгляд к окну, словно там, за дождем, еще оставался предыдущий вечер.
– Он сказал, что наконец поговорил с человеком, с которым должен был поговорить много лет назад.
Вивьен почувствовала, как все, что до сих пор лишь сближалось, впервые соприкоснулось.
– Как именно?
Кристин задумалась.
– «Сегодня я наконец поговорил с человеком, с которым должен был поговорить двадцать пять лет назад». Кажется, так.
Алистер не потянулся за записной книжкой.
Вивьен заметила это и поняла, что фразу он уже запомнил.
– Вы спросили, с кем?
– Конечно. Он сказал, что завтра все объяснит.
– Вам?
Кристин посмотрела на Вивьен.
– Вам тоже.
За последние сутки жизнь Ричарда все чаще обнаруживала дополнительные помещения, двери в которые Вивьен прежде принимала за стены.
– Он собирался утром к адвокату, – продолжила Кристин. – Потом хотел поговорить с вами.
– О разводе?
– О разводе тоже.
Вивьен прикрыла глаза.
– Когда-нибудь я все-таки убью человека за это слово.
– Постарайтесь не сегодня, – сказал Алистер. – У меня уже достаточно работы.
Она посмотрела на него и почти улыбнулась. Алистер не пытался быть остроумным; именно поэтому иногда у него получалось.
– Он собирался после этого в полицию? – спросил он.
– Не говорил.
– К кому-нибудь еще?
– Не знаю.
Алистер помолчал.
– Что было у него с собой?
Изменение в лице Кристин оказалось настолько быстрым, что Вивьен едва не пропустила его.
Страх. Не горе, не вина – страх.
Алистер тоже увидел.
– Госпожа Паулз?
– Ничего особенного.
– Кристин, – сказала Вивьен, – вы до сих пор лгали значительно лучше.
– Я не лгу.
– Тогда правда вам сегодня не идет.
Алистер бросил на нее короткий взгляд, и Вивьен замолчала. На этот раз добровольно.
– Если то, что было у господина Кроули, связано с причиной его смерти, – сказал он, – молчание больше не выполняет обещание, которое вы ему дали. Оно мешает выяснить, кто его убил.
Кристин долго смотрела на него.
Потом сказала:
– У него был конверт.
Большой, из плотной бумаги, принесенный из библиотеки. Что находилось внутри, Кристин, по ее словам, не видела. Ричард не собирался показывать ей документы; попросил только сохранить их до следующего дня.
– Значит, он оставил конверт здесь, – сказал Алистер.
Кристин кивнула.
– Где он?
– Не здесь.
Теперь даже Вивьен ничего не сказала.
– Вы его спрятали?
– Да.
– Кто-нибудь знает где?
– Нет.
– Кто-нибудь знает, что господин Кроули оставил его вам?
– Насколько мне известно, нет.
Алистер откинулся на спинку кресла, и Вивьен увидела то едва заметное изменение в его лице, которое уже научилась распознавать: вопрос перестал быть интересным и стал серьезным.
– Я должен получить этот конверт сегодня.
– Получите.
– Где он?
Кристин посмотрела сначала на него, потом на Вивьен.
– Я скажу вам. Но не здесь.
Вивьен медленно улыбнулась.
– Все-таки вы значительно лучше, чем показались сначала.
– Вы уже говорили, что я начинаю вам нравиться.
– Не злоупотребляйте.
Алистер, проявив безупречное чувство самосохранения, проигнорировал обеих.
– Ричард велел вам спрятать документы?
– Он сказал никому их не отдавать, пока не вернется.
– Полиции?
– О полиции он не говорил.
Вивьен уже собиралась спросить что-то еще, когда поняла.
Не полиция.
Она.
– Мне?
Кристин замолчала.
И это молчание оказалось ответом.
– Он не хотел, чтобы вы видели бумаги до разговора с ним, – сказала она наконец. – Сказал, что сначала должен все объяснить сам.
Вот это задело.
Не потому, что Ричард опять что-то от нее скрыл. За последние сутки подобные открытия начали терять новизну. Хуже было другое: он нашел в собственном прошлом нечто, что считал необходимым объяснить Вивьен прежде, чем позволить ей увидеть доказательства.
Значит, дело касалось не только того, что он сделал.
Оно касалось того, кем она его считала.
– Какая неожиданная забота, – сказала Вивьен.
Голос прозвучал ровно.
Алистер посмотрел на нее и ничего не сказал.
За это она была ему благодарна.
Невидимый конверт теперь лежал между ними убедительнее любого присутствующего человека. Ради его содержимого Ричард несколько недель ходил в библиотеку, вернулся к событиям двадцатипятилетней давности, после последнего ужина говорил с кем-то о прошлом и оставил бумаги у женщины, которой доверял достаточно, чтобы поручить ей тайну, но недостаточно, чтобы объяснить ее целиком.
Смерть вообще обладала неприятным свойством превращать недосказанность в завещание.
– Во сколько он ушел? – спросил Алистер.
– Около четверти первого.
– На своей машине?
– Да.
– Вы видели, как он уехал?
– Из окна. Один.
– Он кому-нибудь звонил отсюда?
– Нет.
– Что сказал на прощание?
Кристин посмотрела в давно остывшую воду.
– Что завтра все будет проще.
Вивьен тихо выдохнула.
Да.
Это было так похоже на Ричарда, что на мгновение он оказался в комнате убедительнее, чем за все разговоры после смерти: мужчина, который обнаружил двадцатипятилетнюю ошибку, собирался развестись, ждал ребенка от другой женщины, спрятал какие-то бумаги и все равно искренне полагал, что достаточно пережить ночь – и утром жизнь можно будет привести в порядок.
– Он всегда переоценивал возможности утра, – сказала она.
Кристин подняла на нее глаза.
– Вы его хорошо знали.
В этой фразе не было ни вызова, ни жалости.
Оттого она попала точнее.
Вивьен была за Ричардом замужем пять с половиной лет. Знала, как он завязывает шнурки, какую рубашку выберет для неприятного разговора, как двигает ладью, когда уже понял, что проиграл, сколько сахара кладет в кофе после бессонной ночи и почему никогда не завязывает шарф узлом.
Кристин знала, о чем он читал последние месяцы.
Беатрис знала, что он собирается разводиться.
Генри знал его двадцатипятилетнее прошлое.
Леон видел движение его денег.
Алистер собирал все это вместе.
При жизни Ричард принадлежал самому себе.
После смерти его пришлось делить между свидетелями.
Вивьен не любила делиться.
Она посмотрела на прозрачную воду в чашке Кристин и вспомнила о ребенке.
– Когда он собирался сказать мне?
Кристин сразу поняла.
– Сегодня. После встречи с адвокатом. Он хотел сначала поговорить с вами, а потом вернуться сюда.
– И дальше?
– Не знаю.
Вивьен повернулась к окну.
Дождь почти закончился. На улице раскрывали навес над витриной булочной, автомобили разрезали мелкие лужи, женщина в светлом пальто торопила ребенка, а трамвай, звякнув на перекрестке, продолжил путь с той безупречной уверенностью, которая свойственна расписаниям и совершенно не свойственна человеческой жизни.
Ричард собирался встретиться с адвокатом.
Рассказать Вивьен о ребенке.
Объяснить, что нашел в архиве.
Вернуться за конвертом.
Возможно, пойти в полицию.
Возможно, сделать что-то еще, о чем никто из них пока не знал.
У него было множество планов на четверг.
Четверг наступил без него.
Вивьен медленно натянула вторую перчатку.
– Значит, – сказала она, – Ричард опоздал.

...

Polina Velenskaya:


 » Глава 5

Любовь считается достаточным объяснением множества неразумных поступков.
Поэтому разумной женщине следует особенно внимательно относиться к влюбленным мужчинам.

Из «О чувствах и последствиях», издание 1902 года

Конверт пришлось ждать.
Кристин согласилась передать его Алистеру в тот же день, однако сообщать при Вивьен, где именно находится это надежное место, отказалась с той спокойной твердостью, которая за последний час успела стать особенно раздражающим ее достоинством.
Вивьен не настаивала.
Отчасти потому, что уже начинала уважать эту женщину, отчасти потому, что Алистер посмотрел на нее тем особенным взглядом, которым люди его профессии обычно напоминали окружающим о существовании закона, а главным образом потому, что впервые за последние сутки у нее появилось дело более неприятное, чем тайны покойного мужа.
Леон.
Они вышли от Кристин вместе. Дождь прекратился, но мостовая еще блестела, собирая в неровных лужах окна домов и бледное дневное небо. У тротуара ждал автомобиль Алистера; шофер, увидев их, выпрямился, но Алистер не спешил открывать дверцу.
– Мне нужно вам кое-что сказать.
– Какая зловещая формулировка. Обычно после нее либо признаются в любви, либо сообщают о налогах.
– Сейн вышел из дома примерно через пятнадцать минут после вас.
Вивьен не ответила.
На другой стороне улицы открылась дверь лавки, выпустив наружу женщину с бумажным пакетом; мимо прошел мужчина с газетой под мышкой, и где-то за углом звякнул трамвай. Все это продолжалось с той оскорбительной обыкновенностью, с какой мир вообще предпочитает сопровождать дурные известия.
– Откуда вы знаете?
– Ночной швейцар его видел.
– Когда он вернулся?
– Около трех.
– Куда ездил?
– Часть пути мы восстановили. Он взял автомобиль, а примерно через двадцать минут его видели на Редмонд-стрит.
Вивьен знала эту улицу. Не настолько хорошо, чтобы бывать там без необходимости: финансовый квартал вообще отличался тем, что люди проводили в нем большую часть жизни ради возможности жить где-нибудь еще. На Редмонд-стрит размещались инвестиционные конторы, страховое общество и расчетная палата, через которую проходила значительная часть частных банковских операций столицы.
Одна из контор была связана с Леоном.
– Он вошел через боковой вход, – продолжил Алистер. – Сторож запомнил его. Пробыл внутри около сорока минут.
– Тогда при чем здесь Ричард?
Алистер помолчал.
Вивьен не любила паузы, которыми люди предваряли неприятные сведения. Обычно сведения прекрасно справлялись без подготовки.
– От Редмонд-стрит до Северной набережной ночью не больше десяти минут.
Она села в автомобиль.
Алистер устроился рядом, и машина тронулась.
Первые два квартала Вивьен смотрела в окно.
Пятнадцать минут после ее ухода. Двадцать – до Редмонд-стрит. Сорок внутри. Десять – до набережной. Возвращение около трех.
Она расставляла время почти машинально, как фигуры в середине партии, когда еще надеешься обнаружить ошибку в собственном расчете.
Ошибки не было.
– Время смерти все еще нельзя определить точнее?
– Пока нет.
– Значит, он успевал.
– Да.
Алистер произнес это без всякого желания сделать ей легче. В других обстоятельствах Вивьен оценила бы подобную деликатность.
– Вы подозреваете Леона?
– Я проверяю человека, у которого была возможность, причина солгать и причина желать смерти вашего мужа.
– Он не солгал. Он отказался отвечать.
– Для вас это существенно?
– Очень.
– Для следствия – меньше.
Вивьен повернулась к нему.
– Какая же причина желать смерти Ричарда?
Алистер посмотрел прямо перед собой.
– Вы.
Стало холодно.
Не потому, что эта мысль прежде не приходила Вивьен в голову. Приходила. Она просто не позволяла ей задержаться достаточно долго, чтобы обрести форму.
Чужой голос сделал это за нее.
Любовь Леона никогда не казалась ей обстоятельством, способным причинить кому-нибудь вред. В сущности, любовь вообще слишком часто переоценивали люди, которым хотелось придать своим поступкам достойную причину: из-за нее женились, разводились, писали плохие стихи и принимали особенно неудачные финансовые решения. Убийство представлялось чрезмерным даже для этого перечня.
Но Ричард был мертв.
А Леон вышел из дома через пятнадцать минут после нее.
– Он знал о разводе, – сказал Алистер. – Знал о Кристин.
– О ребенке не знал.
– Это что-нибудь меняет?
Вивьен собиралась ответить и обнаружила, что ответа нет.
– Не знаю.
Собственное «не знаю» прозвучало почти неприлично.
– Вы все еще уверены в Сейне? – спросил Алистер.
– Да.
Слишком быстро.
Он повернул голову.
– Хорошо. Теперь попробуем обойтись без уверенности.
Вивьен промолчала.
Иногда Алистер был почти невыносим именно потому, что не пользовался возможностью оказаться правым громче, чем требовалось.
Она снова посмотрела в окно.
До сегодняшнего дня любовь Леона была одним из немногих обстоятельств ее жизни, которые не требовали пересмотра. Он любил ее – давно, безнадежно и, насколько Вивьен могла судить, вполне разумно; она отвечала ему ровно тем, чем хотела отвечать, и оба были достаточно взрослыми, чтобы не путать известное положение вещей с обещанием когда-нибудь его изменить.
По крайней мере, так это выглядело с ее стороны.
Теперь Алистер предлагал взглянуть с другой.
Три года – довольно долгий срок, если ждать женщину, которая не обещала прийти. Еще дольше, если каждое ее возвращение можно принять не за то, чем оно было, а за отсроченное начало чего-то другого.
Вивьен никогда не спрашивала Леона, на что именно он надеется.
Ей нравилось считать, что ни на что.
Возможно, потому, что этот ответ был удобнее всех остальных.
– Он мог убить Ричарда из-за меня? – спросила она.
Алистер не ответил сразу.
– Вы спрашиваете меня как следователя?
– А сейчас рядом со мной есть кто-нибудь другой?
Он посмотрел на нее.
– Да. Мог.
Одно короткое слово оказалось неприятнее длинного объяснения.
Вивьен опустила глаза на руки.
Мысль о мужчине, способном убить из-за нее, была бы чудовищно лестной, если бы на другом конце этой лестной мысли не лежал Ричард.
Хуже всего было то, что Вивьен заметила обе ее части.
И лестную тоже.
Притворяться лучше хотя бы перед собой она никогда не считала добродетелью.
– Я ничего Леону не обещала.
– Я знаю.
– Откуда?
– Потому что это на вас похоже.
Она повернулась к нему.
– Вы меня осуждаете?
– Нет.
Ответ прозвучал без паузы.
– Почему?
– Потому что сейчас меня интересует Сейн.
Это следовало счесть профессиональным равнодушием. Почему-то не получилось.
– И что вы о нем думаете?
– Что у него был мотив. И возможность.
Вивьен помолчала.
– Когда вы выражаетесь так кратко, он нравится мне еще меньше.
Она попыталась представить Леона рядом с Ричардом в автомобиле.
Не получилось.
Память охотно предоставляла обоих по отдельности и отказывалась помещать в одну картину.
Еще вчера Вивьен сочла бы это достаточным аргументом.
Сегодня – нет.
– Я хочу его увидеть.
Алистер назвал шоферу адрес Леона.

Леон открыл не сразу.
Сегодня он был без пиджака, с закатанными рукавами рубашки и темным чернильным пятном на среднем пальце. Увидев Вивьен, он сначала посмотрел на нее, потом – на Алистера за ее плечом.
– Начинаю чувствовать себя популярным.
Вивьен прошла мимо него.
На столе стало больше бумаг. Пальто лежало на кресле, рядом с письменным столом стоял раскрытый портфель, на подоконнике остывала чашка кофе.
Она остановилась у стола.
– Ты был на Редмонд-стрит.
Леон перевел взгляд на Алистера.
– Быстро.
– Что вы там делали? – спросил тот.
– Работал.
– В два часа ночи?
– Цифры после полуночи не меняют значения.
– Люди иногда меняют.
Леон чуть улыбнулся.
– Теперь понимаю, почему Вивьен вас терпит.
– Не преувеличивай, – сказала она.
Он посмотрел на нее внимательнее. Улыбка исчезла. Леон слишком хорошо ее знал, и впервые за долгое время Вивьен пожалела об этом.
– Перестань.
– Что?
– Смотреть на меня как он.
Вивьен медленно сняла перчатки.
– Это оскорбление.
– Для меня или для него?
Она не ответила.
Леон тоже.
Между ними никогда не было необходимости проговаривать все, и прежде Вивьен считала это признаком близости. Сегодня та же привычка легко могла называться иначе.
– Мог ли ты убить Ричарда? – спросила она.
Тишина наступила сразу.
Алистер остался у двери.
Леон смотрел на нее несколько секунд. Не испугался, не возмутился – только лицо его стало неподвижнее.
– Мог, – сказал он.
– Неправильный ответ.
– Ты спросила не убил ли я. Ты спросила, мог ли.
Он подошел к столу и оперся ладонью о край.
– Я достаточно силен, чтобы задушить человека. Умею водить автомобиль. Знал Ричарда, знал о разводе и хотел, чтобы ты от него ушла. Если господину Блейку нужен человек, из которого удобно сделать подозреваемого, я вполне подхожу.
– Мне не нужен удобный, – сказал Алистер. – Мне нужен тот, кто убил.
Леон кивнул.
– Тогда это не я.
Вивьен продолжала смотреть на него.
Вчера ей хватило бы этих четырех слов. Сегодня – нет.
Леон заметил.
– Вот это уже обидно.
– Переживешь.
– Несомненно.
– Куда ты ездил?
Он отвернулся к столу.
– На Редмонд-стрит.
– Это мы установили без твоей помощи.
Алистер не дал разговору уйти в сторону.
– Что именно вы там делали?
Леон несколько секунд перебирал бумаги, потом вынул из стопки тонкую папку.
– Совершал поступок, за который старший партнер сначала меня уволит, а потом, вероятно, вернет, чтобы выяснить, как именно я это сделал.
– Конкретнее, – сказала Вивьен.
– Получил доступ к операциям клиента без его разрешения.
– Ричарда Кроули? – спросил Алистер.
– Да.
– Вы имели право видеть эти сведения?
– Нет.
– Поэтому ты молчал?
– Поэтому тоже.
– А еще?
Леон посмотрел на нее.
– Потому что не хотел объяснять, зачем мне понадобились его счета.
– Мне тоже?
– Ты спросила, убил ли я Ричарда. Я ответил.
Вивьен почувствовала знакомое желание бросить в него чем-нибудь тяжелым. Главным образом потому, что узнала собственный метод.
– Как удобно.
– Я многому у тебя научился.
– Ненавижу способных учеников.
На этот раз Леон не улыбнулся.
– Я начал смотреть его операции не вчера.
Он раскрыл папку.
На стол легли выписки, копии распоряжений, несколько листов с цифрами и короткими пометками его рукой.
Для Вивьен они не были бессмысленными колонками. Она достаточно давно управляла собственным состоянием, чтобы не нуждаться в мужчине, переводящем деньги с языка цифр на язык женщин, и Леон достаточно давно ее знал, чтобы никогда не пытаться этого делать.
– Когда?
– Первые странные операции я заметил около месяца назад. Небольшие пакеты акций, облигации, доли в компаниях, которые Ричард держал много лет. По отдельности – ничего особенного. Вместе они выглядели намеренно.
Месяц.
Примерно тогда же в библиотеке появился частный архив.
Вивьен посмотрела на Алистера. Он едва заметно кивнул.
– Ты решил, что он готовится к разводу.
– Да.
– И ничего мне не сказал.
– У меня не было доказательств.
– С каких пор отсутствие доказательств мешает тебе высказывать мнение?
– С тех пор, как мнение касается твоего мужа.
Она подняла голову.
– Что именно ты предполагал?
– Что он перестраивает владение перед разводом. Заранее определяет, что останется у него, что перейдет тебе, что сможет быть передано Кристин. Для человека с состоянием Ричарда – вполне разумная подготовка.
– Но?
Леон опустил глаза на бумаги.
Вивьен знала это выражение. Так он выглядел не тогда, когда находил ответ, а когда обнаруживал, что долго задавал неправильный вопрос.
– Я ошибся.
Она откинулась в кресле.
– Редкий вечер. Продолжай.
– Ричард не выводил деньги перед разводом.
– А что он делал?
Леон положил перед ней еще один лист.
– Отдавал.
Несколько секунд никто не говорил.
– Кому?
– Вот это я и пытался понять ночью.
Алистер подошел к столу. Леон разложил перед ними несколько документов.
– Он продавал активы, которые не было никакого смысла продавать. Некоторые приносили прекрасный доход. Если считать, что Ричард хотел сохранить как можно больше капитала, его действия нелогичны.
– А если не хотел? – спросила Вивьен.
– Тогда все становится проще.
Он коснулся пальцем первой строки.
– Часть денег ушла в доверительное управление. Несколько сумм – людям, чьи фамилии я пока проверяю. Еще несколько переводов прошли через адвокатскую контору. И есть недавно созданный фонд.
– Благотворительный?
– Формально.
– А на самом деле?
– Пока не знаю.
Алистер взял один из листов.
– Вы сказали, что он отдавал деньги. Это предположение?
– Пока да. Но эти операции не скрывают собственность. Они отделяют от состояния Ричарда определенную его часть.
– Почему именно эту? – спросила Вивьен.
Леон вытащил еще один лист.
– Потому что дело, кажется, не в том, чем эти деньги стали. А в том, откуда они появились.
– Насколько давно?
– Примерно двадцать пять лет.
Алистер и Вивьен одновременно посмотрели друг на друга.
Леон заметил.
– Что?
– Продолжайте, – сказал Алистер.
– Почти все активы, от которых Ричард избавлялся последний месяц, можно проследить до нескольких первоначальных вложений. Потом компании менялись, объединялись, продавались, деньги переходили из одной формы в другую. Но источник один.
– Какой?
Леон развернул лист к ним.
– Частный банк.
Название стояло внизу страницы.
Вивьен прочитала его и почувствовала узнавание раньше, чем вспомнила, откуда оно пришло.
– Что с ним произошло? – спросил Алистер.
– Обанкротился примерно через месяц после операций Кроули и Вейна. Быстро и громко. Вкладчики потеряли почти все.
– А Ричард?
– Заработал.
– Генри?
Леон опустил взгляд на цифры.
– Тоже.
Двадцать пять лет. Архив. Банковские бумаги.
Иногда старые долги все-таки приходится оплачивать.
– Он возвращал деньги? – спросила Вивьен.
– Похоже.
– Кому?
– Возможно, тем, кто когда-то их потерял. Или их наследникам.
– Почему сейчас?
Леон покачал головой. Этого цифры не знали.
Вивьен снова посмотрела на название банка. И увидела шахматную доску.
Не комнату целиком – только черного короля между пальцами Ричарда, бокал возле его локтя, свет лампы на полированном дереве и собственную босую ступню на краю кресла.
Ричард проиграл. Такое случалось редко. Поэтому она запомнила.
Проигравший был должен историю.
– Я знаю этот банк, – сказала Вивьен.
Алистер повернулся к ней.
– Откуда?
Она не сразу ответила.

Ричард сидел напротив нее, расстегнув ворот рубашки, и рассказывал о времени, когда еще не был Ричардом Кроули, чье имя открывало двери раньше, чем он успевал к ним подойти.
На этом банке я впервые заработал достаточно денег, чтобы перестать считать их.
Тогда она рассмеялась.
Теперь – нет.
– Ричард рассказывал мне о нем.
– Когда? – спросил Леон.
– Несколько лет назад. Мы играли в шахматы.
Алистер нахмурился.
– Какое отношение шахматы имеют к банку?
– У нас была игра.
– На деньги?
– Ричард был слишком богат, чтобы играть на деньги. Деньги не могли его наказать.
– На что тогда?
Вивьен посмотрела на название банка.
– На истории.
Проигравший рассказывал одну правдивую историю из собственной жизни, которой победитель еще не знал. Тему выбирал сам. Лгать было нельзя.
Когда-то Вивьен считала эту игру одним из лучших изобретений их брака.
Теперь впервые пришло в голову, что в последние месяцы Ричард проигрывал ей подозрительно часто.
Один раз – случайность.
Два – плохой вечер.
После третьего Вивьен пошутила, что возраст наконец догоняет его.
Ричард ответил что-то насчет ее невыносимого характера и налил им еще вина.
Она не придала этому значения. Теперь придала.
Ричард рассказывал ей правду.
В этом и заключалась неприятность.
Он просто никогда не рассказывал ее целиком.

...

Ани:


Значит Ричард отдавал долги, а Вейн узнал об этом. Но убивать за это?
Лина, спасибо. wo

...

Polina Velenskaya:


Ани писал(а):
Значит Ричард отдавал долги, а Вейн узнал об этом. Но убивать за это?

Спасибо!
Все немножко сложнее)

...

Polina Velenskaya:


 » Глава 6

Правда особенно полезна тем, что совершенно не обязана быть полной.
Хорошо воспитанный человек помнит об этом даже на исповеди.

Из «Искусства частной беседы», издание 1903 года

– Сколько раз?
Вивьен подняла глаза.
Леон стоял у окна, спиной к комнате. Внизу автомобиль безуспешно пытался разъехаться с фургоном у подъезда; водитель сигналил с убежденностью человека, которому еще не приходило в голову, что громкость редко заменяет возможность проехать. Прохожие обходили обоих, не поднимая головы.
Чужие неприятности сегодня обладали одним несомненным достоинством: они были обыкновенными.
– Простите?
– Сколько раз за последние месяцы Кроули проиграл вам в шахматы? – повторил Алистер.
– Три.
Ответ пришел слишком быстро.
– Вы уверены?
– В количестве – да. В намерении – нет. Не превращайте мои подозрения в факты, Блейк. Это моя дурная привычка.
– Рад, что вы начали ее замечать.
– Не преувеличивайте значение одного удачного дня.
Первая из трех историй уже приобрела новое значение после того, что рассказал Леон. Вторая до сих пор существовала отдельно – одна из тех вещей, которые запоминаешь не потому, что они важны, а потому, что в момент рассказа тебе интересен человек, а не смысл его слов.
– Ричард говорил о мужчине, с которым однажды не встретился.
– Имя?
Вивьен пришлось поискать его в памяти.
– Роуэн. Эдмунд Роуэн.
Леон обернулся.
– Роуэн?
Теперь Алистер смотрел на него.
– Знакомо?
– Я видел эту фамилию ночью среди старых записей. Один раз, может быть, два. Тогда она ничего мне не говорила.
Алистер подошел к телефону.
– Что вы делаете?
– Звоню госпоже Паулз.
Кристин должна была передать ему конверт сегодня. До появления фамилии Роуэн он мог подождать; теперь ожидание стало одним из тех занятий, которые полиция особенно охотно предоставляет другим.
Библиотека ответила почти сразу. Кристин еще была там.
Алистер назвал ей адрес и попросил привезти конверт, если она действительно готова передать его немедленно.
Леон дождался, пока он положит трубку.
– Вы часто приглашаете людей в чужие квартиры?
– Только когда хозяин уже подозревается в убийстве.
– Тогда все в порядке. Я боялся, что это невоспитанность.
Вивьен посмотрела на них обоих.
– Если закончите выяснять, кто здесь хуже воспитан, я бы все-таки предпочла вернуться к Роуэну.
Алистер вернулся к креслу.
– Что с ним произошло?
Тот шахматный вечер сохранился в памяти странно: не разговором, а отдельными подробностями – дождем за окнами, отражением лампы в черном дереве доски, пешкой, которую Ричард зачем-то продолжал держать после окончания партии.
Ему было двадцать семь. Один человек настойчиво просил о встрече. Ричард был занят и предложил перенести разговор на следующее утро.
Утром встречаться было уже не с кем.
– Он умер.
Алистер немного подождал.
– И больше Ричард ничего не сказал?
– Только то, что теперь жалел об этой несостоявшейся встрече.
– Теперь?
– Именно.
– Когда он вам это рассказал?
– Несколько недель назад.
Вот это и было новым.
Не сожаление. Время.
Ричард жалел не двадцать пять лет.
Или, по крайней мере, не счел нужным сказать об этом.
Он жалел теперь.
– А третья история?
Вивьен посмотрела на Алистера.
– Вы отвратительно последовательны.
– Мне платят за это.
– Надеюсь, немного.
После первого большого заработка Ричард купил матери дом.
Он рассказывал об этом почти весело: дом оказался слишком велик, сад – слишком дорог в содержании, а его мать, получив ключи, первым делом спросила, откуда взялись деньги.
Ричард ответил: заработал.
Она спросила: честно?
– И что он ответил?
– Этого он мне не сказал. Только что дом она оставила себе и больше вопросов не задавала.
Несколько недель назад Вивьен рассмеялась. Сейчас шутка утратила значительную часть изящества.
Алистер провел пальцем по краю стола.
– Получается, все три истории были связаны с одним временем его жизни.
Вивьен посмотрела на него.
– Не получается. Пока мы знаем это только о двух.
Алистер чуть склонил голову.
– Справедливо.
– Запомните этот момент. Возможно, больше не повторится.
Вот это ей нравилось больше: не готовая теория, а граница, за которую пока нельзя было заходить.
За последние два дня Вивьен начала испытывать к точности почти нежные чувства. Видимо, смерть мужа все-таки меняла человека, просто не тем способом, которого от нее ожидали.
В дверь позвонили.
Леон пошел открывать.

Кристин стояла на пороге с большим конвертом под мышкой.
Увидев Леона, она едва заметно остановилась. Алистер назвал ей адрес, но, очевидно, не счел необходимым объяснить, кому принадлежит квартира.
Леон отступил, пропуская ее.
Вивьен поднялась.
Необходимость представить любовницу покойного мужа собственному любовнику наверняка должна была где-нибудь регулироваться этикетом. В конце концов, этикет был изобретен именно для тех случаев, когда естественная человеческая реакция могла испортить мебель, репутацию или ужин.
– Госпожа Паулз, Леон Сейн. Господин Сейн занимается финансами.
Кристин переложила конверт в левую руку и протянула Леону правую.
– Очень приятно.
– Взаимно.
Оба справились безукоризненно.
Вивьен все больше подозревала, что хорошее воспитание заслуживает уважения хотя бы за количество убийств, которых оно не допускает.
Кристин прошла в гостиную и положила конверт на стол.
Теперь Алистер взял его.
– Вы открывали?
– Сегодня утром.
– А Ричард?
– Да. Несколько раз.
Кристин села в кресло, которое только что занимал Алистер, тот остался у стола.
– Это часть архива семьи Роуэн. Госпожа Роуэн умерла весной, наследники передали бумаги библиотеке. Мы еще не закончили разбор.
– Вы знали, кем был ее муж? – спросил Алистер.
– До сегодняшнего утра – нет.
Кристин сказала это спокойно. В ее исполнении незнание никогда не походило на оправдание.
– Почему эти документы оказались у Ричарда?
– Он увидел фамилию Роуэн в предварительной описи и попросил материалы, которые уже были описаны.
– И вынес их из библиотеки?
– Только копии. Оригиналы остались в архиве.
Алистер развязал бечевку.
Газетные вырезки. Копии банковских документов. Два письма. Несколько страниц из тонкой серой тетради.
Первая газета отдала краху банка почти всю полосу. Толпа у закрытых дверей, заявления управляющих, цифры, призывы сохранять спокойствие – последнее обычно появлялось в газетах именно тогда, когда сохранять его становилось особенно неразумно.
Вторая заметка занимала меньше четверти колонки.
Главный бухгалтер Эдмунд Роуэн найден мертвым.
Леон наклонился к столу.
– Вот где я видел фамилию.
Алистер поднял глаза.
– В связи с банком?
– Да. Но должность не запомнил.
Это было правдоподобнее. За одну ночь Леон просмотрел достаточно чужих финансов, чтобы фамилия человека, умершего четверть века назад, не обязана была занять в его памяти почетное место.
Вивьен посмотрела на дату.
– Через четыре дня после закрытия банка.
Тело Роуэна нашли под Старым мостом. Газета сообщала, что полиция не обнаружила признаков чужого участия и основной версией считала самоубийство.
– На основании чего? – спросила Вивьен.
Кристин вынула из конверта еще один лист.
– Ричард отметил это.
Копия короткой записки.
Роуэн сообщал жене, что задержится, просил не ждать его к ужину и писал, что утром ему, вероятно, придется принять решение, которое изменит их жизнь.
Вивьен прочла дважды.
– Это назвали предсмертной запиской?
– В газетной вырезке – да, – сказал Алистер. – Что решила полиция на основании оригинала, узнаем из дела.
Хорошо.
Факт оставался фактом, версия – версией.
Казалось бы, различие элементарное. Но большая часть человеческих несчастий, насколько успела заметить Вивьен, начиналась именно с нежелания его соблюдать.
Леон тем временем просматривал банковские документы.
– Здесь интереснее.
Алистер подошел ближе.
– Что именно?
– Банк действительно испытывал трудности. Резервы сокращались, обязательства росли. Для человека, имевшего доступ к внутренним цифрам, причин для беспокойства хватало.
– Для краха?
– Не обязательно.
Он положил рядом две копии.
– Кроули и Вейн начали сокращать позиции за два дня до первых крупных требований вкладчиков.
Вивьен не стала задавать вопрос, ответ на который уже получила раньше.
– Значит, они знали, что положение опасное.
– Похоже.
– А потом началась паника.
– Несколько крупных клиентов почти одновременно потребовали деньги. После этого банк уже не успевал возвращать их всем.
Алистер посмотрел на даты.
– Их могли предупредить?
– Могли. Мог один человек испугаться и рассказать трем знакомым. Мог появиться слух. Деньги чрезвычайно общительны, когда речь идет об их исчезновении.
– Разницу можно установить?
– Если сохранилось достаточно документов.
Кристин до сих пор почти не вмешивалась. Теперь она достала письмо.
– Ричард особенно долго работал с этим.
Письмо написал Роуэн незадолго до смерти. Оно было адресовано жене, но походило скорее на попытку привести в порядок собственные подозрения. В последних операциях перед крахом он обнаружил несоответствия. Кто-то воспользовался сведениями о положении банка раньше, чем они стали известны публично. Некоторые распоряжения прошли в обход обычного порядка.
Утром Роуэн собирался встретиться с Ричардом Кроули.
Не потому, что считал его невиновным.
Потому что не понимал, сколько именно Кроули знал.
Вивьен задержалась на этой строке.
Она не оправдывала Ричарда.
Лишь оставляла ему возможность быть виноватым не во всем. Для покойного мужа это было довольно скромным достижением.
– Есть другие имена?
Они просмотрели скопированные страницы тетради. Генри Вейн встречался там несколько раз – рядом с датами, суммами и короткими пометками, которые без остальных документов почти ничего не объясняли. Были и другие фамилии: управляющий банка, посредник, несколько крупных клиентов. Одного человека Роуэн обозначал только инициалами.
Это было хорошо. Не для Ричарда. Для расследования.
Слишком ранняя ясность всегда казалась Вивьен подозрительной. В любви, деньгах и убийстве она обычно означала, что кто-то либо врет, либо недостаточно внимательно смотрит.
– Значит, Ричард мог быть замешан гораздо глубже, чем мы думаем.
– Мог, – сказала Кристин.
Вивьен подняла на нее глаза.
Ни защиты. Ни возмущения. Ни той особой преданности покойному, которая становится удивительно легкой, когда покойный уже не способен разочаровать снова.
– Вы удивительно плохо выполняете обязанности влюбленной женщины.
Кристин выдержала ее взгляд.
– Я любила человека, которого знала. Не человека, которым он был за двадцать пять лет до нашей встречи.
Ответ был слишком хорош, чтобы Вивьен захотелось его портить.
– Справедливо.
Кристин немного помолчала.
– После этого письма Ричард сказал мне одну вещь. Я тогда не поняла, почему.
– Какую?
– Что есть разница между тем, что человек оставляет ребенку, и тем, что ребенку приходится от него наследовать.
В комнате стало тихо.
– Он говорил о деньгах? – спросила Вивьен.
– Не только.
Конечно.
Деньги были бы проще. Их можно было разделить, вернуть, завещать, потерять. С виной все обстояло значительно хуже.
– Значит, через двадцать пять лет у него все-таки проснулась совесть.
– Возможно, она не спала, – сказала Кристин. – Возможно, он просто слишком долго умел с ней жить.
Вивьен посмотрела на нее внимательнее.
Вот за что Ричард ее полюбил.
Мысль пришла спокойно, почти без ревности. От этого оказалась неприятнее.
– Это его не оправдывает.
– Я и не пытаюсь.
– Знаю.
И впервые это «знаю» относилось не к Ричарду.

Алистер забрал копии, которые Кристин принесла Ричарду. Оригиналы оставались в библиотеке, и для работы с ними требовалось оформить доступ к фонду. Кристин предложила вернуться вместе с ним: заведующий архивным отделом еще мог быть на месте.
Они уехали. Вивьен осталась. Не из расчета. Просто еще несколько минут назад она не собиралась уходить.
Леон, однако, не предложил ей остаться.
Вот это было новым.
Он убрал со стола собственные бумаги и только после этого посмотрел на нее.
– Ты сердишься, – сказала Вивьен.
– Да.
Обычно между ними существовало множество способов сделать неприятную вещь легче: шутка, прикосновение, постель, несколько дней молчания, после которых никто не требовал отчета. За четыре года они прекрасно научились обходить все, что могло потребовать определения.
На этот раз Леон, кажется, обходить ничего не собирался.
– Из-за моего вопроса?
– Да.
– Я должна была его задать.
– Знаю.
– И понимаешь почему.
– Прекрасно.
Вивьен подождала продолжения.
Не получила.
– Тогда в чем проблема?
Леон посмотрел на нее без привычной мягкости.
– В том, Вив, что понимание не обязывает меня тебя прощать.
Это было настолько просто, что ей понадобилась секунда.
Она привыкла считать Леона человеком, который знает правила их отношений лучше всех остальных. Проблема заключалась в том, что правила эти в основном устанавливала она.
До сегодняшнего дня он соглашался.
Согласие оказалось не бессрочным.
– Я не считала тебя убийцей.
– Но допустила.
– На несколько минут.
– Какая удача.
Вот теперь в голосе появилась злость – небольшая, хорошо воспитанная и потому гораздо более убедительная.
Вивьен могла напомнить про Редмонд-стрит. Про час его отсутствия. Про то, что он сам предпочел скрыть правду и тем самым сделал вопрос неизбежным.
Она могла выиграть спор.
Это неожиданно перестало казаться важным.
– Мне жаль.
Леон посмотрел на нее так, словно проверял не искренность, а сам факт существования этой фразы в ее словаре.
– Правда?
– Не заставляй меня повторять. Я могу передумать.
На мгновение угол его рта дрогнул.
И исчез.
– Это ничего не меняет.
– Я знаю.
Он прошел в прихожую.
Вивьен услышала, как он снял с вешалки ее пальто.
Когда вернулся, она на секунду решила, что привычный порядок вещей все-таки восстановился.
Леон протянул пальто ей. Жест был безупречен. И совершенно недвусмыслен.
Вивьен надела его сама.
– И как долго продлится изгнание?
– Не знаю.
– Неудобно.
– Переживешь.
Теперь она все-таки улыбнулась. Ее собственные слова в чужом исполнении обладали отвратительным качеством.
– Ты быстро учишься.
– Был хороший материал.
Он открыл дверь. Вивьен остановилась на пороге. Она умела уходить красиво. Это было одним из тех навыков, которые особенно полезны женщине, не желающей объяснять, почему уходит.
Вместо этого сказала:
– Мне действительно жаль, Леон.
Он посмотрел на нее.
– Я знаю.
Это почему-то оказалось хуже, чем если бы он не поверил.
– Не приезжай пока, Вив.
Она уже шагнула в коридор, но обернулась.
– «Пока» – опасное слово.
– Поэтому я его и выбрал.
Дверь закрылась негромко.
Хлопнуть ею было бы почти невежливо.
И милосерднее.

Алистер приехал после семи.
Вивьен успела переодеться к ужину и открыть книгу. Через четверть часа выяснилось, что она трижды прочла одну страницу и не может сказать, о чем та была.
Это раздражало.
Книги прежде вели себя лучше.
– Быстро, – сказала она, когда Алистер вошел.
– Я не раскрыл преступление, если вы об этом.
– Тогда визит начинает выглядеть личным.
– Не обольщайтесь.
Он приехал без документов.
И правильно: если бы за несколько часов Алистер успел разобрать семейный архив, поднять дело четвертьвековой давности и установить виновного, Вивьен пришлось бы заподозрить полицию в намеренном затягивании всех остальных расследований.
– Что удалось?
– Старое дело сохранилось. Его поднимут к утру.
– И все?
– Для нескольких часов – вполне.
– У вас очень скромные представления о продуктивности.
– Работа помогает.
Она посмотрела на него.
– Это сейчас было замечание о Леоне?
– Нет.
– Жаль. Я уже собиралась восхититься вашей дерзостью.
Алистер сел. Он не спросил сразу.
Тогда Вивьен поняла, что спросит.
– Сейн на вас сердится?
– Безобразно.
– За подозрение?
– За саму возможность подозрения.
Алистер кивнул.
Ни утешения. Ни оценки. Ни мужской солидарности с Леоном и, что было еще приятнее, никакой попытки воспользоваться ситуацией.
Восемь лет назад эта черта уже раздражала Вивьен.
Восемь лет назад они однажды стояли слишком близко друг к другу, и Алистер все равно не сделал последнего движения.
Тогда она решила, что он слишком хорошо собой владеет.
Позже – что, возможно, слишком хорошо владела собой она.
Проверять, кто из них ошибался, сегодня было совершенно некстати.
– Вы приехали обсуждать моих любовников или убийство мужа?
– Я надеялся ограничиться мужем.
– Наконец разумная профессиональная граница.
– Последний ужин у Вейнов. После похорон нам придется восстановить его еще раз.
Улыбка исчезла сама.
– Зачем?
– Потому что теперь у нас есть Роуэн.
Одной фамилии оказалось достаточно, чтобы тот вечер снова изменился.
– Хорошо.
– И еще один вопрос. Кристин сказала, что после нее Кроули собирался увидеть кого-то еще.
– Да.
– Она не знала кого. Не знала, где. Не слышала, как он договаривался о встрече.
– Да.
– Значит, мы не можем быть уверены, что встреча вообще была назначена.
Вивьен медленно провела пальцем по ножке бокала.
– Не можем.
Алистер слегка поднял бровь.
– Какая неожиданная осторожность.
– Не привыкайте.
Он откинулся на спинку кресла.
– Есть еще документы.
– Что с ними?
– Кроули оставил их у Кристин. Мы знаем почему: не хотел, чтобы вы увидели их раньше, чем сам все объяснит.
– Это объясняет, почему не привез домой.
– Да.
– Но не почему оставил именно в ту ночь.
– Нет.
Наконец они дошли до вопроса, а не до ответа, который слишком хотелось получить.
Вивьен встала.
За окном уже окончательно стемнело. В стекле отражалась гостиная – лампы, кресла, край стола и Алистер, сидевший там так естественно, словно последние восемь лет были всего лишь длинной паузой в разговоре.
Она отвернулась от отражения.
– Ричард не выглядел человеком, который считал предстоящий разговор опасным.
– Почему?
– Он уехал один.
– Он часто ездил один.
– Именно.
Алистер немного помолчал.
– Вы хотите сказать, он доверял тому человеку.
– Я говорю, что не ожидал нападения.
– Это не совсем одно и то же.
– Знаю.
Слово вышло спокойно.
Эдмунд Роуэн собирался утром поговорить с Ричардом. Ричард собирался утром что-то изменить. Между этими двумя намерениями лежало двадцать пять лет, но формулировка была почти одна.
Утром. Позже. Завтра.
Время, которое люди щедро предоставляют себе, словно оно когда-нибудь давало подобные обещания в ответ.
– Он дал ему время, – сказала Вивьен.
– Кто – кому?
Она помолчала.
– Ричард. Тому, с кем собирался встретиться.
Алистер не поправил ее сразу.
– Если собирался.
Вивьен повернула голову. Еще вчера это «если» раздражало бы ее. Сегодня оно удерживало расследование от слишком красивой ошибки.
– Да, – сказала она. – Если.
– До чего?
За окном проехал автомобиль. Свет фар на мгновение скользнул по потолку и исчез.
Вивьен подумала о Роуэне, который собирался дождаться утра.
О Ричарде, который тоже считал, что утро у него будет.
– До завтра.

Через два дня Ричарда хоронили.
На похороны пришло значительно больше людей, чем Вивьен когда-либо видела у него на дне рождения.
Впрочем, смерть вообще заметно улучшала посещаемость.
Люди, годами ограничивавшиеся кивком в клубе, рукопожатием после делового обеда или рождественской открыткой, которую почти наверняка подписывала секретарша, теперь стояли под мелким дождем с выражением глубокой личной утраты. Некоторые выглядели так, словно смерть Ричарда стала для них неожиданным ударом; другие – словно давно подозревали, что ничем хорошим он не кончит, но из уважения к вдове решили пока об этом не говорить.
Вивьен принимала соболезнования.
Это оказалось отдельной профессией, и довольно утомительной.
Нужно было слегка склонить голову, задержать взгляд ровно настолько, чтобы не показаться бесчувственной, и время от времени позволять совершенно посторонним людям сжимать себе пальцы. Последнее раздражало больше всего. Вивьен вообще не любила, когда к ней прикасались без приглашения, а смерть мужа, как выяснилось, предоставляла это приглашение половине столицы.
– Держитесь, госпожа Кроули.
– Благодарю.
Вивьен держалась.
Главным образом потому, что никто не уточнял, за что именно.
Черное платье сидело безупречно. Шляпка была достаточно скромной, чтобы не оскорблять покойного, и достаточно дорогой, чтобы не оскорблять Вивьен. Беатрис настояла на вуали, Вивьен согласилась после недолгого размышления и вскоре обнаружила у траура одно несомненное преимущество: сквозь тонкую черную сетку значительно легче смотреть на людей, чем позволять им смотреть на тебя.
Гроб был закрыт.
Этому она тоже обрадовалась.
Последнее лицо Ричарда, которое Вивьен хотела сохранить в памяти, принадлежало живому мужчине, недовольному завтраком и куда-то опаздывающему. Не самое прекрасное воспоминание о муже, зато настоящее.
Мертвые и без того получали слишком много незаслуженных улучшений.
– Он был замечательным человеком.
Вивьен подняла глаза. Перед ней стоял господин Харпер. Несколько месяцев назад Ричард ужинал с ним, вернулся домой после полуночи, и следующие два дня называл идиотом.
– Вы, должно быть, знали его с какой-то совершенно другой стороны, – сказала Вивьен.
Господин Харпер моргнул.
Рядом едва слышно выдохнула Беатрис.
– Вивьен.
– Что?
– Сегодня не обязательно говорить все, что приходит тебе в голову.
– Я именно этим и занимаюсь.
Господин Харпер пробормотал что-то о невосполнимой утрате и поспешил отойти.
Вивьен проводила его взглядом.
– Видишь? Ему уже лучше.
– Когда-нибудь тебя убьют.
Беатрис осеклась. Слишком поздно.
– Прости.
– Би, если я начну обижаться на каждое неудачное упоминание убийства, ближайшие месяцы станут совершенно невыносимыми.
– И все-таки.
– Зато теперь мы знаем, что смерть не улучшает твое чувство такта.
– А твое?
– Мое было безнадежно еще при жизни Ричарда.
Беатрис покачала головой, но уголок ее рта дрогнул.
Вот за это Вивьен и любила ее. Почти двадцать лет дружбы позволяли иногда обходиться без нравственного совершенства.
Генри находился чуть дальше, рядом с распорядителем.
За все утро он оказался полезнее большинства родственников и тише большинства друзей. Решал вопросы, о существовании которых Вивьен узнавала только после того, как они переставали существовать; находил нужных людей, отводил ненужных, разбирался с цветами, автомобилями и теми бесчисленными мелочами, которые почему-то продолжали требовать внимания даже тогда, когда человек уже умер.
Особенно тогда.
В тот день Вивьен была ему благодарна.
Генри подошел лишь однажды.
– Тебе что-нибудь нужно?
– Чтобы все это закончилось.
Он посмотрел на часы.
– С этим я могу помочь только приблизительно.
– Наконец-то честный человек.
– Я бы не торопился с выводами.
– Сегодня все говорят о Ричарде исключительно хорошо. Кто-то должен восстановить равновесие.
Генри улыбнулся.
– Еще немного.
– Ты говоришь как дантист.
– У дантиста хотя бы есть обезболивающее.
– Вот видишь. Даже похороны проигрывают стоматологии.
Кто-то позвал Генри, и он отошел. Он был именно таким, каким и должен был быть старый друг семьи в подобный день: спокойным, ненавязчивым, надежным.
Возможно, поэтому Вивьен почти сразу перестала о нем думать.
А потом увидела Кристин.
Та стояла поодаль от остальных – в темном пальто, без перчаток, с небольшим букетом белых цветов. Среди венков, заказанных людьми, которым требовалось публично продемонстрировать размеры своей скорби, этот букет выглядел почти неприлично личным.
Вивьен посмотрела сначала на ее лицо. Потом – ниже.
Разумеется, ничего увидеть было невозможно.
Почти три месяца.
Странное знание. Оно меняло человеческое тело раньше, чем тело соглашалось это показать.
– Это она? – тихо спросила Беатрис.
– Да.
– Кристин?
– Да.
Беатрис посмотрела внимательнее. Имя она знала, лицо видела впервые.
– Я представляла ее другой.
– Я тоже.
– Но ты же ее видела.
– Это не мешает человеку представлять другого совершенно неправильно.
Еще недавно слова «любовница мужа» казались достаточным объяснением. Теперь они почти ничего не объясняли.
Она знала о квартире с книгами. О горячей воде вместо чая. О Ричарде, который приходил туда больше года. О ребенке, существовавшем пока только как несколько произнесенных слов и срок, который Вивьен почему-то запомнила точнее всего остального.
Беатрис этого не знала.
И Вивьен пока не собиралась рассказывать.
– Она красивая, – сказала Беатрис.
– Да.
– Тебя злит, что она пришла?
Вивьен посмотрела на Кристин.
– Нет.
Только произнеся это, она поняла, что говорит правду. Кристин имела здесь не меньше оснований находиться, чем половина людей вокруг. Возможно, больше. Просто ни одно из них нельзя было назвать вслух.
Кристин словно почувствовала ее взгляд и подняла голову. Их глаза встретились. На этот раз между ними уже не было необходимости угадывать, кто перед кем стоит.
Кристин чуть склонила голову.
Вивьен ответила тем же.
Ни одна не улыбнулась.
– Почему ты так на нее смотришь? – спросила Беатрис.
– Потому что теперь знаю о ней больше.
– Что именно?
Вивьен поправила перчатку.
– Не сегодня, Би.
Беатрис посмотрела на нее, но расспрашивать не стала. У нее было очень красноречивое молчание.
– Почти двадцать лет рядом с тобой не прошли даром, – сказала Вивьен.
– Боюсь, именно прошли.
– Госпожа Кроули.
Вивьен обернулась.
Алистер Блейк стоял рядом. На нем было темное пальто, и даже здесь он выглядел не столько скорбящим, сколько внимательным. Впрочем, Вивьен начинала подозревать, что для него это было естественным состоянием.
– Господин Блейк. Как предусмотрительно. Если убийца решит признаться у могилы, вам даже не придется далеко ехать.
– Такое случается реже, чем принято считать.
– Какая потеря для профессии.
– Примите мои соболезнования.
Он сказал это просто, без той особенной торжественности, с которой люди весь день вручали Вивьен ее собственное горе и ждали, что она распишется в получении.
– Спасибо.
На этот раз она сказала это без иронии.
Алистер чуть кивнул. Его взгляд скользнул за ее плечо – к Кристин.
Вивьен заметила.
– Вы тоже ее увидели.
– Я вижу многих.
– Отвратительная привычка для следователя.
– Необходимая.
– И что вы увидели?
– Сейчас?
– Вы прекрасно понимаете, о ком я.
– Госпожа Кроули, я пришел не допрашивать вас.
– Как благородно.
– Не особенно. Для этого будет другое время.
– Вот теперь узнаю вас.
Его рот едва заметно дрогнул.
– Как вы?
Вопрос был настолько обычным, что Вивьен не сразу ответила. За последние дни его задавали десятки раз. Но все остальные заранее знали, что она должна сказать.
Держусь. Тяжело. Спасибо.
Люди спрашивали о ее состоянии главным образом для того, чтобы получить подтверждение собственному представлению о вдове.
Алистер ждал.
Это раздражало.
– У меня болят ноги.
Он опустил взгляд на ее туфли.
– От горя?
– От каблуков. Не романтизируйте.
– Постараюсь.
– И я хочу домой.
– Это уже похоже на правду.
Вивьен посмотрела на него внимательнее.
– Вы все-таки работаете.
– Почему вы решили?
– Вы смотрите на присутствующих.
– Все смотрят на присутствующих.
– Но только вы потом записываете выводы.
– Не все.
– Еще хуже. Значит, запоминаете.
– Иногда.
Кристин тем временем подошла к могиле. Не торопясь, будто каждое движение требовало отдельного решения, положила белые цветы рядом с венками и задержалась на несколько секунд.
Потом выпрямилась.
Вивьен отвела глаза первой.
– Симпатичный, – сказала Беатрис, когда Алистер отошел.
– Кто?
– Следователь.
– Беатрис.
– Что?
– У меня похороны мужа.
– Именно поэтому я решила немного тебя развлечь.
Вивьен медленно повернула к ней голову.
– Ты быстро учишься.
– Учитель был хороший.
Это было нечестно.
Именно поэтому Вивьен решила простить ее.
Церемония началась. Разговоры стихли с той удивительной быстротой, с какой люди подчиняются ритуалу, даже если минуту назад обсуждали погоду, биржу и чужие браки.
Дождь продолжался – мелкий, настойчивый, недостаточно сильный для настоящей непогоды и потому особенно неприятный.
Вивьен слушала слова о смерти, памяти и вечном покое.
Ричард терпеть не мог длинных речей.
На благотворительных вечерах после третьей минуты он начинал смотреть на часы, после пятой переставал это скрывать, а после седьмой обычно находил повод выйти.
Теперь часов на его запястье не было.
Шарфа тоже.
Мысль пришла совершенно некстати. Он никогда не завязывал шарф узлом.
Глупая бытовая подробность посреди смерти.
Вивьен знала, как Ричард пил кофе, какой стороной складывал газету, какие рубашки не надевал по понедельникам и почему терпеть не мог фиалки. Знала, что он оставляет книги раскрытыми корешком вверх, хотя это портит переплет; что во сне иногда отбрасывает одеяло ногой; что плохие новости предпочитает получать стоя.
Пять с половиной лет подобных мелочей создавали убедительную иллюзию знания.
Теперь она знала и другое: у Ричарда оставался ребенок, которого он никогда не увидит.
Эта мысль не сделала его смерть трагичнее. Смерть вообще плохо поддавалась арифметике. Но впервые за весь день Вивьен ощутила не раздражение, не любопытство и даже не привычную злость на Ричарда за то, что он опять оставил другим разбираться с последствиями своих решений.
Ей стало жаль того, чего не случится. Это оказалось значительно тяжелее, чем жалеть покойного.
Гроб начали опускать.
Беатрис взяла Вивьен под руку. Она не отстранилась.
Вивьен не любила Ричарда так, как полагалось любить мужа, которого сейчас хоронят. Возможно, уже давно не любила вообще. Но пять с половиной лет – это все равно пять с половиной лет завтраков, поездок, раздражения, чужого тепла в постели, ссор, молчания и общего адреса.
Когда человек исчезал из такого количества жизни, после него оставалась не обязательно пустота.
Просто место.
Место, где еще недавно кто-то был.
Вивьен смотрела, как гроб медленно уходит вниз.
Она уже никогда не спросит Ричарда, что именно он собирался сказать ей о разводе после встречи с адвокатом. Не узнает, как собирался объяснить ребенка. Не услышит его версию истории двадцатипятилетней давности – ту самую, ради которой он не хотел отдавать ей бумаги раньше разговора.
И сколько еще существовало вещей, о которых она не догадалась спросить, потому что была уверена: времени достаточно.
Вот это оказалось неприятнее всего.
Не смерть.
Окончательность.
Ричард всегда полагал, что последнее слово должно оставаться за ним.
Умерев, он наконец добился своего.
Это было настолько на него похоже, что Вивьен почти улыбнулась.
Почти.
– Вивьен.
Она подняла голову. Генри стоял рядом.
– Пора.
– Куда?
– Домой.
Она оглянулась. Люди расходились, возвращаясь к автомобилям, обедам, деловым встречам и собственным жизням, в которых Ричард Кроули еще несколько дней назад занимал какое-то место, а с завтрашнего дня будет занимать значительно меньше.
Кристин уже уходила.
Алистер тоже исчез среди людей.
У ворот ждали автомобили.
Леона среди присутствующих Вивьен не увидела.
И не должна была.
Появиться на похоронах ее мужа означало бы нарушить сразу несколько правил, а Леон, при всех своих недостатках, умел соблюдать те правила, которые они установили сами.
Его автомобиль Вивьен заметила через два квартала.
Машина стояла у тротуара под мокрыми голыми деревьями – достаточно далеко от кладбища, чтобы никто не связал ее с похоронами, и достаточно близко, чтобы Вивьен поняла.
Он приехал. Не подошел. Не прислал цветов. Не попытался увидеться с ней после церемонии.
Просто был там.
Вивьен ничего не сказала Беатрис.
Когда их автомобиль проезжал мимо, она лишь на мгновение повернула голову.
Лица Леона за стеклом было не разглядеть.
Это почему-то понравилось ей больше.
Он ничего от нее не требовал – ни слез, ни благодарности, ни правильного количества горя.
Из всех соболезнований, полученных Вивьен в тот день, это оказалось единственным, которое не раздражало.

...

Polina Velenskaya:


 » Глава 7

Любопытство редко убивает женщину сразу.
Обычно оно сначала портит ей репутацию, платье и вечер.

Из «Наставлений молодой вдове», издание без указания автора

На следующее утро, в половине десятого, Вивьен все еще собиралась исполнить просьбу Алистера и ничего не предпринимать до вечера.
Намерение продержалось почти час и заслуживало некоторого уважения уже потому, что касалось чужого распоряжения.
Потом позвонила Кристин.
В архиве нашли продолжение записей Эдмунда Роуэна.
В десять двадцать Вивьен уже ехала в библиотеку.
Обещание ждать немедленно потеряло силу.
Ночной дождь вымыл город до холодного блеска. Автомобиль шел по влажной мостовой; прохожие обходили лужи, женщины придерживали юбки, мужчины торопились по своим делам с той деловитостью, которая всегда казалась Вивьен слегка подозрительной: слишком многие люди проводили жизнь в спешке, так и не добравшись ни до чего интересного.
Сегодня ей подобная опасность не грозила.
Кристин ждала в небольшой комнате при архиве. На столе лежали две раскрытые папки, карандаш и чашка давно остывшего кофе.
Сама Кристин выглядела немногим лучше.
– Вы не спали.
– Работала.
– Иногда это одно и то же, только менее приятно.
Кристин посмотрела на нее.
– Вы часто следуете полезным советам?
Вивьен сняла перчатки.
– Нет. Поэтому так щедро раздаю их другим.
Кристин улыбнулась – мельком, почти против воли. Вивьен поймала себя на том, что все меньше понимает, почему обязана эту женщину ненавидеть. Это было неудобно. Ненависть вообще значительно облегчала отношения с любовницами мужа.
– Вы сообщили Блейку?
– Первым.
– И он велел ждать.
– Да.
– Разочаровывающе предсказуем.
Кристин развернула к ней страницу. Почерк Роуэна Вивьен уже узнавала – мелкий, плотный, словно человек экономил не бумагу, а возможность быть прочитанным посторонними.
Цифры. Даты. Инициалы.
Внизу карандашом:
Если К. откажется, говорить с В. Один из них должен понимать, чем это кончится.
Вивьен перечитала.
– Кроули и Вейн.
– Возможно.
– Именно за это я не люблю следователей. Через два дня рядом с ними все начинают говорить «возможно».
– Полезное слово.
– Ужасное. Ничего не позволяет закончить.
Дата стояла за три дня до смерти Роуэна. Рядом с буквой «В.» была записана сумма. Крупная.
– Что это?
– Пока не знаем. Может быть, операция. Может быть, долг. Может быть, вообще не Вейн.
Вивьен посмотрела на нее.
– Продолжайте в том же духе, и Блейк предложит вам место.
– Он уже предложил мне ничего не трогать.
– Значит, профессиональная подготовка началась.
Шутка помогла ненадолго.
Дата осталась.
За три дня до смерти Роуэн собирался говорить с человеком на «К.», а если тот откажется – с человеком на «В.».
Ричард Кроули и Генри Вейн двадцать пять лет назад были связаны с банком.
Через четверть века Ричард вернулся к этой истории.
А потом его убили.
Этого было недостаточно для обвинения. Но уже слишком много для спокойствия.
– Ричард видел эту страницу?
– Не знаю. Она была в другой коробке. Вчера мы до нее не дошли.
– Значит, мог не видеть.
– Да.
– Но что-то заставило его искать Роуэна.
– Да.
Вивьен отошла к окну. Вот что ей не нравилось больше всего.
Не Генри. Не буква «В». Ричард.
Покойный муж продолжал совершать поступки, о которых она узнавала после его смерти, и это начинало походить на дурную привычку.
За пять с половиной лет брака он ухитрился оставить ей состояние, беременную любовницу и двадцатипятилетнюю банковскую историю.
Вивьен все сильнее подозревала, что вдовство требует больше времени, чем брак.
– Есть что-нибудь еще?
– Пока нет.
– Значит, я приехала ради одной строчки.
– Вы приехали потому, что не умеете ждать.
– Это тоже.
За дверью послышались шаги.
Алистер вошел без стука.
Он посмотрел на Кристин, на раскрытую папку, потом на Вивьен.
– Госпожа Кроули.
– Блейк.
– Я просил вас ждать.
– Я ждала.
Его взгляд скользнул к часам.
– Недолго.
– Вы не уточнили продолжительность.
Кристин закрыла вторую папку.
– Мне выйти?
Алистер вздохнул.
– Уже поздно.
– Какая трагическая формулировка, – заметила Вивьен. – Особенно в нашем положении.
Он не улыбнулся. Значит, действительно сердился. Это почему-то улучшило ей настроение.
Алистер прочитал запись Роуэна еще раз, хотя наверняка уже знал ее содержание от Кристин.
– Что вы думаете? – спросила Вивьен.
– Что буквы «К» и «В» существуют в алфавите не только ради вашего мужа и Генри Вейна.
– Зануда.
– Это профессиональное.
– И все?
Он вынул из внутреннего кармана сложенный лист.
– Утром подняли старое дело Роуэна.
Кристин перестала убирать бумаги.
– Быстро.
– Оно оказалось небольшим.
– Насколько?
– Настолько, что смерть главного бухгалтера рухнувшего банка сочли понятнее, чем она, возможно, была.
Вивьен вернулась к столу.
Расследование заняло два дня. Роуэна нашли под Старым мостом. Свидетель утверждал, что примерно за час до предполагаемой смерти видел там двух мужчин. Одного опознал по газетной фотографии как Роуэна. Второго описать почти не смог: молодой, высокий, в темном пальто.
– Полгорода, – сказала Вивьен.
– Даже больше, если верить мужским портным того времени.
Она взглянула на Алистера с некоторым одобрением.
– Продолжайте. В вас появляется человеческое.
Он сделал вид, что не услышал.
Свидетель был пьян. Никто из знакомых Роуэна не признал, что встречался с ним на мосту. После обнаружения записки дело быстро закрыли как самоубийство.
– Записки, в которой он просил жену не ждать его к ужину.
– Да.
– Удивительно, сколько браков можно было бы объявить самоубийством на этом основании.
Кристин опустила глаза.
Алистер все-таки усмехнулся. Но ненадолго.
– В деле сохранился список людей, с которыми Роуэн встречался в последние дни. Кроули там есть.
– Генри?
– Нет.
Вивьен снова посмотрела на строчку в тетради.
В.
Не Генри.
Или Генри, которого Роуэн не успел увидеть.
Или вообще другой человек.
Круг не сужался.
Он менял форму.

Вивьен собиралась ехать домой.
По крайней мере, именно это она сказала Алистеру. Ложь не была заранее подготовлена, а потому прозвучала особенно естественно.
К Вейнам она приехала через сорок минут.
Вечером Алистер все равно собирался вернуться к последнему ужину. Вивьен всего лишь решила освежить память раньше.
Это объяснение нравилось ей ровно до того момента, когда автомобиль остановился перед домом Беатрис.
После пришлось признать, что даже хорошие объяснения иногда не выдерживают адреса назначения.
Беатрис открыла сама.
– Ты выглядишь ужасно.
– Доброе утро.
– Это был комплимент. Обычно ты выглядишь так, будто неприятности случаются исключительно с другими.
– Последние дни испортили мне статистику.
Беатрис поцеловала ее в щеку и пропустила в дом.
Гостиная была той же.
Именно это оказалось неприятно.
Те же тяжелые шторы, серебро на столике, цветы, слишком безупречные для конца недели. Кресла стояли почти так же, как во время последнего ужина Ричарда.
Вивьен остановилась у двери. Память редко возвращала событие целиком. Она предпочитала детали, которым прежде никто не объяснил, что они важны.
Ричард сидел ближе к камину. Беатрис жаловалась на театр. Генри закуривал.
А потом Ричард заговорил о старых делах.
Не о долгах, детях или наследстве – ничего подобного он не говорил. Вивьен помнила только смысл: иногда приходится заканчивать то, что слишком долго считал законченным.
Тогда она почти не вслушалась.
Ее гораздо больше занимал сам Ричард – его странная рассеянность последних недель, отдаление, ощущение, что муж готовится сказать ей нечто неприятное.
Она решила, что речь идет о них.
Это было естественно.
Люди вообще склонны считать себя главным содержанием чужих тайн.
Теперь Вивьен уже знала, насколько ошибалась.
– Что? – спросила Беатрис.
– Ничего.
– Ты уже минуту смотришь на кресло Ричарда.
– Ностальгия.
– У тебя?
– Не оскорбляй вдову.
Беатрис не улыбнулась.
– Где Генри?
– В клубе.
– Надолго?
– Не знаю.
Ответ прозвучал чуть быстрее, чем требовал вопрос.
Возможно, Вивьен просто начала слышать подозрительное там, где прежде слышала речь.
Это тоже следовало учитывать.
– Ты скажешь, зачем приехала?
– Хотела тебя увидеть.
– Мы дружим почти двадцать лет. Не трать на меня плохую ложь.
Вот за это Вивьен ее любила.
– Хорошо. Я хочу вспомнить тот ужин.
Беатрис отвернулась к чайному столику.
– Мы уже его обсуждали.
– Тогда я не знала того, что знаю сейчас.
Рука Беатрис замедлилась.
– А что ты знаешь?
Вивьен села.
– Ричард перед смертью разбирался со старой историей. Двадцатипятилетней давности.
– С какой?
– С банком.
Фарфоровая крышка тихо стукнула о край чайника.
Беатрис знала. Не обязательно об убийстве. Не обязательно о Роуэне. Но слово «банк» не было для нее пустым.
– Генри тебе рассказывал?
Беатрис повернулась.
– Что именно?
– Вот это я и пытаюсь понять.
Несколько секунд они смотрели друг на друга.
– Вивьен, если ты хочешь о чем-то спросить, спроси.
– Хорошо. Почему ты испугалась?
– Я не испугалась.
– Мы слишком давно знакомы.
– Именно поэтому ты сейчас видишь то, что хочешь увидеть.
Возможно.
Это было самым неприятным: Беатрис могла быть права.
– Ричард и Генри заработали на крахе того банка.
– Они зарабатывали на десятках вещей.
– За несколько дней до смерти главный бухгалтер собирался говорить с человеком на «К». Если тот откажется – с человеком на «В».
Теперь Беатрис замерла.
– Ты думаешь, это они?
– Не знаю.
– А Блейк?
Вивьен выдержала короткую паузу.
– Проверяет.
Так было точнее.
– Генри не убивал Ричарда.
Слишком быстро.
Вивьен ничего не сказала. Беатрис услышала собственный ответ сама.
– Господи. Ты действительно его подозреваешь.
– Я подозревала даже Леона.
– Леона?
Ошибка. Вивьен поняла это сразу: Беатрис не знала о ночной поездке Леона, и рассказывать ей детали следствия не было никакой необходимости.
– Уже нет.
– И поэтому теперь Генри?
– Поэтому теперь я стараюсь никого не исключать только потому, что знаю его двадцать лет.
Лучше. И честнее.
Беатрис отвернулась.
– Ты сошла с ума.
– Возможно. Последние дни располагают.
В прихожей открылась дверь.
Беатрис вздрогнула.
Не от неожиданности. От страха.
Шаги приблизились. Генри вошел в гостиную, снимая перчатки.
– Вивьен.
Его лицо осветилось привычной улыбкой. Она знала эту улыбку почти двадцать лет и никогда прежде не задавалась вопросом, что находится за ней.
– Какой приятный сюрприз.
– Мне часто это говорят.
Он поцеловал ее в щеку и только потом посмотрел на жену.
Что-то прошло между ними.
Слишком быстро, чтобы Вивьен успела понять.
– Я думала, ты в клубе, – сказала Беатрис.
– Был. Освободился раньше.
Генри перевел взгляд на нетронутый чай.
– Я помешал?
– Мы вспоминали Ричарда, – сказала Вивьен.
– Боюсь, в последнее время это стало общим занятием.
Он налил себе чай.
Вивьен следила за его руками и почти рассердилась на себя за это. Убийцы, если Генри вообще был убийцей, вряд ли отличались особенной манерой держать чашку.
– Последний ужин. Ты его помнишь?
– Конечно.
– Ричард говорил о старых делах.
Генри поднес чашку к губам. Не замер. Не пролил чай. Не сделал ничего из того, чем плохая литература обычно облегчала жизнь следователю.
– Ричард много о чем говорил.
– Он сказал, что иногда приходится заканчивать то, что давно считал законченным.
Генри задумался.
– Возможно.
– Ты не помнишь?
– Нет.
Ответ был простым. И потому хорошим.
– А банк?
Теперь он посмотрел прямо на нее.
– Какой именно?
– Тот, на котором вы с Ричардом заработали двадцать пять лет назад.
Беатрис поставила чашку.
Генри – нет.
– Значит, Блейк все-таки добрался до старых бумаг.
Вивьен улыбнулась.
– Почему именно до бумаг?
– Потому что двадцать пять лет спустя такие истории обычно живут только там.
Тоже хорошо.
Генри сегодня решительно отказывался помогать собственному обвинению.
– Вы с Ричардом знали Эдмунда Роуэна?
– Конечно. Он был главным бухгалтером.
– Ты встречался с ним перед смертью?
– Нет.
– Уверен?
Теперь Генри поставил чашку.
– Вивьен, я понимаю, почему ты спрашиваешь. Но если Блейк хочет меня допросить, пусть сделает это сам.
– А если хочу я?
Он посмотрел на нее почти ласково.
– Тебе отвечу один раз. В последние дни перед смертью Роуэна я с ним не встречался.
– А Ричард?
– Не знаю.
– Вы были близки.
– А ты была его женой.
Удар получился точным именно потому, что Генри не вложил в него никакой жестокости.
Вивьен помолчала.
– Справедливо.
И поднялась.
– Уже уходишь? – спросила Беатрис.
– Я и так злоупотребила гостеприимством.
Генри проводил ее в прихожую.
Он снял с вешалки ее пальто и придержал, пока она продевала руки в рукава.
– Тяжелые дни.
– Я заметила.
– Тебе стоит быть осторожнее.
Вивьен повернулась к нему.
– Это совет?
– Да.
– Я плохо их слушаю.
– Знаю.
Он поправил край воротника – привычный, почти родственный жест человека, которого она слишком давно считала безопасным.
– Старые истории редко становятся лучше оттого, что их начинают разбирать заново.
– Зато иногда становятся понятнее.
– Не уверен, что это одно и то же.
– Поэтому ты и не следователь.
Генри улыбнулся.
– К счастью.
– А меня ты к счастливым пока относишь?
– Тебя? Никогда.
Она тоже улыбнулась.
Генри открыл дверь.
– Береги себя, Вивьен.
– Непременно.
Она вышла.
Только уже в автомобиле вспомнила его «старые истории».
И почти сразу рассердилась на себя.
После нескольких дней рядом с полицией подозрительно начинал звучать даже прогноз погоды.
Только сев внутрь, заметила, что слишком сильно сжимает сумочку. Пальцы были холодными.
Вот это разозлило больше, чем слова Генри.

Алистер ждал у нее дома.
Он стоял в гостиной, и по одному этому Вивьен поняла: светской беседы не получится.
– Где вы были?
Она сняла пальто в прихожей и вошла.
– Добрый вечер, Блейк.
– У Вейнов?
– Если уже знаете, зачем спрашивать?
– Надеялся ошибиться.
– Как видите, день разочарований продолжается.
Он подошел ближе.
Не быстро.
От этого его злость ощущалась сильнее.
– Я просил вас ничего не делать одной.
– Вы просили ждать до вечера. Потом сами уехали.
– И это освободило вас от здравого смысла?
– Не говорите со мной как с ребенком.
– Тогда не ведите себя так, будто вас невозможно убить.
Вивьен замолчала. Не из-за слов. Из-за его лица. Алистер был не просто зол.
Он испугался.
И это оказалось интимнее, чем ей хотелось признавать.
– Генри ничего мне не сделал.
– На этот раз.
– Ты уже решил, что это он?
Алистер тоже услышал перемену обращения.
– Нет. Именно поэтому вы не должны были ехать туда одна.
– Я была с Беатрис.
– А потом остались с ним в прихожей.
Вивьен прищурилась.
– Откуда ты знаешь?
– Вейн рассказал.
Это остановило ее.
– Генри?
– Он позвонил в управление сразу после вашего отъезда. Сообщил, что вдова Кроули задает вопросы о старом банке и, вероятно, действует без ведома следствия.
Вивьен молчала. Потом рассмеялась.
– Что?
– Ничего. Просто начинаю понимать, почему он мне всегда нравился.
– Он только что сообщил полиции о вашем визите.
– Именно. Очень предусмотрительно.
– Или очень умно.
– Это я и сказала.
Алистер покачал головой.
– Вы невозможны.
– Это уже не новость.
Он вдруг взял ее за руку. Вивьен не сразу поняла зачем.
На коже у основания большого пальца была тонкая царапина – должно быть, задела застежку сумочки, пока сидела в автомобиле.
Алистер провел взглядом по ладони.
– Что это?
– Последствия опасной жизни.
– Вивьен.
– Понятия не имею. Наверное, сумочка.
Он поднял глаза.
Она уже собиралась добавить что-нибудь еще – и не добавила. Пальцы, державшие ее руку, едва заметно дрожали.
Не ее.
Его.
– Ты испугался.
Алистер отпустил ее.
Слишком поздно.
– Не льсти себе.
– Я бы с удовольствием. Но это действительно ты.
Он отвернулся.
Движение оказалось знакомым. Восемь лет назад – другой дом, летняя терраса, теплая ночь – он сделал почти то же самое. Они стояли слишком близко, и Вивьен уже знала, что произойдет дальше.
Ничего.
Алистер отступил. Полшага.
Тогда она сочла это благородством. Позже – трусостью. Еще позже перестала об этом думать.
Сейчас вспомнила сразу.
– Что с Леоном?
Алистер повернулся к ней.
– Ничего нового. Его объяснение ночной поездки подтверждается документами. Оснований считать его основной версией сейчас нет.
Вивьен почувствовала облегчение и почти сразу рассердилась на себя за него.
– Значит, я зря с ним поссорилась.
– Это уже не моя область.
– Какая профессиональная скромность.
– Иногда полезна.
Он снова собирался увеличить расстояние между ними.
Вивьен увидела это раньше, чем он успел сделать шаг.
– Нет.
Алистер остановился.
– Что – нет?
Она подошла ближе.
– Восемь лет назад ты уже это сделал.
Он понял.
– Ты была замужем.
– И решил за меня.
– Я решил за себя.
– Еще хуже.
Его лицо изменилось. Совсем немного. Но достаточно.
– Вивьен.
– Если снова отступишь, Блейк, это уже будет выглядеть как привычка.
На этот раз он остался на месте.
Тогда она поцеловала его.
Первое мгновение Алистер не ответил, словно восемь лет выдержки все еще требовали хотя бы формального соблюдения приличий.
Потом его рука легла ей на затылок, и приличия закончились.
Вивьен не ожидала от него ни этой силы, ни этой внезапной жадности – и особенно того, насколько быстро собственное тело сочтет все происходящее давно просроченным долгом. Она вцепилась пальцами в лацканы его пиджака, Алистер притянул ее ближе, и несколько секунд в комнате не существовало ни Ричарда, ни Генри, ни банка двадцатипятилетней давности.
Только то, чего они не сделали восемь лет назад.
Это оказалось достаточно убедительным аргументом против чрезмерной осторожности.
Вивьен первой разорвала поцелуй.
Не отступила – просто подняла лицо и поймала воздух.
Алистер все еще держал ее.
– Восемь лет, Блейк.
– Я умею ждать.
– Не могу сказать, что ожидание существенно улучшило твою технику.
Он посмотрел на нее.
Взгляд был уже совсем не следовательский.
– Странно.
– Что?
– Ты перестала говорить.
Вивьен улыбнулась.
– Ненадолго.
– Я и не надеялся.
Телефон зазвонил.
Она закрыла глаза.
– Если это Леон, я начну верить в высшую справедливость.
– Почему в справедливость?
– Для Бога один звонок – слишком мелкая работа.
Алистер рассмеялся и снял трубку.
Через несколько секунд перестал.
Вивьен увидела перемену по его лицу.
Он задал два вопроса, выслушал ответы и положил трубку.
– Что?
– Нашелся свидетель.
Она выпрямилась.
– Какой?
– В ночь убийства он видел автомобиль Ричарда на набережной.
– Мы знаем, где нашли машину.
– Он видел больше.
Алистер помолчал.
– Позже он снова подошел к окну. Автомобиля Ричарда уже не было.
Тепло предыдущих минут еще не успело исчезнуть, и от этого голос Алистера прозвучал особенно холодно.
– Зато появился другой.
– Насколько позже?
– Не знает. Десять минут. Возможно, пятнадцать.
– Номер?
– Нет. Марка и цвет.
– И этого хватило?
– Чтобы найти подходящую машину.
Вивьен смотрела на него.
– Чью?
Алистер уже брал пальто.
– Генри Вейна.

...

Регистрация · Вход · Пользователи · VIP · Новости · Карта сайта · Контакты · Настроить это меню