The claim:
» Эдуард Асадов
Эдуард Аркадьевич АСАДОВ – советский поэт и прозаик. Участник Великой Отечественной войны.
Будущий поэт родился в городе Мары Туркменской ССР 7-го сентября 1923 года. Родители (армяне по национальности) работали учителями. Отец – Асадьянц Арташес Григорьевич, учился в Томском политехническом институте, затем во время Гражданской войны воевал с дашнаками на Кавказе, был комиссаром стрелковой роты. С 1923 года учитель в г. Мары. После смерти отца в 1929 году, Эдуард с матерью Лидией Ивановной Курдовой, приехал в Свердловск, где жил его дед по матери, Иван (Ованес) Калустович Курдов, врач по профессии.
В восьмилетнем возрасте Эдуард написал своё первое стихотворение. Вступил в пионеры, затем в комсомол. С 1939 года семья жила в Москве, Эдуард учился в 38-ой московской школе, которую закончил в 1941 году. Через неделю, после выпускного вечера, началась Великая Отечественная война. После окончания школы Эдуард Асадов никак не мог решить, в какой институт ему лучше подать документы: литературный или театральный. Казалось, он чувствует одинаковое призвание к поэзии и сцене. Выбора не оставила начавшаяся война. Семнадцатилетний Эдуард Асадов, не дожидаясь призыва, добровольно ушел защищать Родину.
Наводчик гвардейских миномётов (знаменитых «Катюш») Эдуард Асадов был среди тех, кто сдерживал фашистский натиск на подступах к Ленинграду. Потом после ускоренной подготовки (двухгодичный курс артиллерийского училища за полгода), воевал на Северном Кавказе, принимал участие в боях за освобождение Крыма. В мае 1944 года шли бои за Севастополь, под Бельбеком, гвардии лейтенант Асадов под огнём доставлял снаряды до артиллерийской батареи. Получив тяжелейшее ранение осколком вражеской мины в лицо, когда боевая задача была уже практически выполнена, он довёл грузовик с боеприпасами до своих и потерял сознание. После двадцати операций, восстановить зрение после тяжёлого ранения не удалось. Мрак наступил навсегда, и с этого времени Эдуард Асадов, был вынужден до конца жизни, носить чёрную полумаску на лице.
В госпиталях, в Саки, в Симферополе, в Кисловодске, в Москве, бессонными ночами и днём, до операции и после, Эдуард Асадов писал стихи. Понимал, что ещё не то и не так, но снова искал и снова работал. Из госпиталя послал свои стихи Корнею Чуковскому – критику более чем суровому. Корней Иванович, оставил на полях множество замечаний, заключил так: «Вы истинный поэт. Ибо у Вас есть то подлинное поэтическое дыхание, которое присуще только поэту!».
Никогда не забуду этого мая 1948 года, писал Эдуард Асадов, и того, каким счастливым я был, когда держал купленный в киоске номер «Огонька», в котором были напечатаны мои стихи. Вот именно, мои стихи, а не чьи-то другие! Мимо меня с песнями шли праздничные демонстранты, а я был, наверное, праздничнее всех в Москве!
В 1946 году Эдуард Асадов поступил в Литературный институт им. М. Горького, который с отличием окончил в 1951 году. В том же году опубликовал первый сборник стихов «Светлая дорога» и был принят в КПСС и в Союз писателей. А ещё через несколько лет он уже входил в число самых популярных поэтов Советского Союза. И такая популярность длилась 40 лет. Его не только читали, переписывали в тетрадь школьники и студенты его стихи (огромных тиражей на всех всё равно не хватало), но и стремились услышать.
Литературные вечера поэта, организованные по линии Бюро пропаганды Союза писателей, Москонцерта и различных филармоний, проходил с неизменным аншлагом в крупнейших концертных залах страны, вмещавших до 3000 человек. Их постоянной участницей была супруга поэта, актриса, мастер художественного слова, Галина Разумовская. Поэт не мог видеть переполненных залов, но он слышал реакцию заполнявшей их благодарной публики.
В разное время, Эдуард Асадов, работал литературным консультантом «Литературной газеты», журнала «Огонёк», «Молодая гвардия».
Прожил Эдуард Асадов 80 лет. Его ратный и литературный труд был отмечен высшими государственными наградами:
- Орден «За заслуги перед Отечеством» IV степени (7 февраля 2004) – за большие заслуги в развитии отечественной литературы.
- Орден Почёта (7сентября 1998) – за большой вклад в отечественную литературу.
- Орден Дружбы народов (20 октября 1993) – за заслуги в развитии отечественной литературы и укрепление межнациональных связей.
Боевые награды:
- Орден Ленина.
- Орден Красной Звезды.
- Два ордена «Знак Почёта».
- Медаль «За оборону Ленинграда».
- Медаль «За оборону Севастополя».
- Медаль «За победу над Германией в Великой Отечественной войне 1941 -1945 гг.»
- Почётный гражданин Севастополя.
- 18 ноября 1998 года указом, постоянного Президиума Съезда народных депутатов СССР, Эдуарду Асадову было присвоено звание «Герой Советского Союза», с вручением ордена Ленина.
Умер Эдуард Асадов в подмосковном Одинцово 21 апреля 2004 года. Похоронен на Кунцевском кладбище.
Эдуард Асадов писал о Родине, о войне, о природе, о животных, о дружбе, но больше всего у него стихов о любви. Поэт в своих стихотворениях (а он автор 47 книг) обращался к лучшим человеческим качествам: к доброте и верности, благородству, великодушию, патриотизму, справедливости и т.д. Будучи незрячим, он видел жизнь глубже, проницательнее, живее, чем многие другие. Стихи Эдуарда Асадова сердечные, доходчивые и проникновенные, они пережили своего автора и остаются актуальными в любое время.
ТЕЛЕФОННЫЙ ЗВОНОК
Резкий звон ворвался в полутьму,
И она шагнула к телефону,
К частому, настойчивому звону.
Знала, кто звонит и почему.
На мгновенье стала у стола,
Быстро и взволнованно вздохнула,
Но руки вперед не протянула
И ладонь на трубку не легла.
А чего бы проще взять и снять
И, не мучась и не тратя силы,
Вновь знакомый голос услыхать
И опять оставить все как было.
Только разве тайна, что тогда
Возвратятся все ее сомненья,
Снова и обман и униженья -
Все, с чем не смириться никогда!
Звон кружил, дрожал не умолкая,
А она стояла у окна,
Всей душою, может, понимая,
Что менять решенья не должна.
Все упрямей телефон звонил,
Но в ответ - ни звука, ни движенья.
Вечер этот необычным был,
Этот вечер - смотр душевных сил,
Аттестат на самоуваженье.
Взвыл и смолк бессильно телефон.
Стало тихо. Где-то пели стройно...
Дверь раскрыла, вышла на балкон.
В первый раз дышалось ей спокойно.
P.S. просьба ЛИЧНОГО характера: добавляйте по ОДНОМУ стихотворению любимого поэта!
Для удобства создания содержания и для избавления от повторений! Буду очень признательна! 
Поделитесь ссылкой с друзьями:
...
Бела:
» Баллада о ненависти и любви
Когда я первый раз прочла стихи Асадова, я просто изумилась. Он умел передавать словами так, что кажется, что ты чувствуеш одновременно с ним. У меня даже есть сборник с любимыми моими произведениями Асадова. А с его именем мне асоциируется больше всего это произведение:
БАЛЛАДА О НЕНАВИСТИ И ЛЮБВИ***
I
Метель ревет, как седой исполин,
Вторые сутки не утихая,
Ревет, как пятьсот самолетных турбин,
И нет ей, проклятой, конца и края!
Пляшет огромным белым костром,
Глушит моторы и гасит фары.
В замяти снежной аэродром,
Служебные здания и ангары.
В прокуренной комнате тусклый свет,
Вторьте сутки не спит радист,
Он ловит, он слушает треск и свист,
Все ждут напряженно: жив или нет?
Радист кивает: - Пока еще да,
Но боль ему не дает распрямиться.
А он еще шутит: мол, вот беда -
Левая плоскость моя никуда!
Скорее всего, перелом ключицы...
Где-то буран, ни огня, ни звезды
Над местом аварии самолета.
Лишь снег заметает обломков следы
Да замерзающего пилота.
Ищут тракторы день и ночь,
Да только впустую. До слез обидно.
Разве найти тут, разве помочь -
Руки в полуметре от фар не видно?
А он понимает, а он и не ждет,
Лежа в ложбинке, что станет гробом.
Трактор, если даже придет,
То все равно в двух шагах пройдет
И не заметит его под сугробом.
Сейчас любая зазря операция.
И все-таки жизнь покуда слышна.
Слышна, ведь его портативная рация
Чудом каким-то, но спасена.
Встать бы, но боль обжигает бок,
Теплой крови полон сапог,
Она, остывая, смерзается в лед.
Снег набивается в нос и рот.
Что перебито? Понять нельзя.
Но только не двинуться, не шагнуть!
Вот и окончен, видать, твой путь!
А где-то сынишка, жена, друзья...
Где-то комната, свет, тепло...
Не надо об этом! В глазах темнеет...
Снегом, наверно, на метр замело,
Тело сонливо деревенеет...
А в шлемофоне звучат слова:
- Алло! Ты слышишь? Держись, дружище! -
Тупо кружится голова...
- Алло! Мужайся! Тебя разыщут!..
Мужайся? Да что он, пацан или трус?!
В каких ведь бывал переделках грозных.
- Спасибо... Вас понял... Пока держусь! -
А про себя добавляет: "Боюсь,
Что будет все, кажется, слишком поздно..."
Совсем чугунная голова.
Кончаются в рации батареи.
Их хватит еще на час или два.
Как бревна руки... спина немеет...
- Алло! - это, кажется, генерал.
- Держитесь, родной, вас найдут, откопают... -
Странно: слова звенят, как кристалл,
Бьются, стучат, как в броню металл,
А в мозг остывший почти не влетают...
Чтоб стать вдруг счастливейшим на земле,
Как мало, наверное, необходимо:
Замерзнув вконец, оказаться в тепле,
Где доброе слово да чай на столе,
Спирта глоток да затяжка дыма...
Опять в шлемофоне шуршит тишина.
Потом сквозь метельное завыванье:
- Алло! Здесь в рубке твоя жена!
Сейчас ты услышишь ее. Вниманье!
С минуту гуденье тугой волны,
Какие-то шорохи, трески, писки,
И вдруг далекий голос жены,
До боли знакомый, до жути близкий!
- Не знаю, что делать и что сказать.
Милый, ты сам ведь отлично знаешь,
Что, если даже совсем замерзаешь,
Надо выдержать, устоять!
Хорошая, светлая, дорогая!
Ну как объяснить ей в конце концов,
Что он не нарочно же здесь погибает,
Что боль даже слабо вздохнуть мешает
И правде надо смотреть в лицо.
- Послушай! Синоптики дали ответ;
Буран окончится через сутки.
Продержишься? Да?
- К сожаленью, нет...
- Как нет? Да ты не в своем рассудке!
Увы, все глуше звучат слова.
Развязка, вот она, - как ни тяжко,
Живет еще только одна голова,
А тело - остывшая деревяшка.
А голос кричит: - Ты слышишь, ты слышишь?!
Держись! Часов через пять рассвет.
Ведь ты же живешь еще! Ты же дышишь?!
Ну есть ли хоть шанс?
- К сожалению, нет...
Ни звука. Молчанье. Наверно, плачет.
Как трудно последний привет послать!
И вдруг: - Раз так, я должна сказать! -
Голос резкий, нельзя узнать.
Странно. Что это может значить?
- Поверь, мне горько тебе говорить.
Еще вчера я б от страха скрыла.
Но раз ты сказал, что тебе не дожить,
То лучше, чтоб после себя не корить,
Сказать тебе коротко все, что было.
Знай же, что я дрянная жена
И стою любого худого слова.
Я вот уже год как тебе неверна
И вот уже год как люблю другого!
О, как я страдала, встречая пламя
Твоих горячих восточных глаз -
Он молча слушал ее рассказ.
Слушал, может, последний раз,
Сухую былинку зажав зубами.
- Вот так целый год я лгала, скрывала,
Но это от страха, а не со зла.
- Скажи мне имя!..-
Она помолчала,
Потом, как ударив, имя сказала,
Лучшего друга его назвала!
Затем добавила торопливо:
- Мы улетаем на днях на юг.
Здесь трудно нам было бы жить счастливо.
Быть может, все это не так красиво,
Но он не совсем уж бесчестный друг.
Он просто не смел бы, не мог, как и я,
Выдержать, встретясь с твоими глазами.
За сына не бойся. Он едет с нами.
Теперь все заново: жизнь и семья.
Прости. Не ко времени эти слова.
Но больше не будет иного времени. -
Он слушает молча. Горит голова...
И словно бы молот стучит по темени...
- Как жаль, что тебе ничем не поможешь!
Судьба перепутала все пути.
Прощай! Не сердись и прости, если можешь!
За подлость и радость мою прости!
Полгода прошло или полчаса?
Наверно, кончились батареи.
Все дальше, все тише шумы... голоса...
Лишь сердце стучит все сильней и сильнее!
Оно грохочет и бьет в виски!
Оно полыхает огнем и ядом.
Оно разрывается на куски!
Что больше в нем: ярости или тоски?
Взвешивать поздно, да и не надо!
Обида волной заливает кровь.
Перед глазами сплошной туман.
Где дружба на свете и где любовь?
Их нету! И ветер, как эхо, вновь:
Их нету! Все подлость и все обман!
Ему в снегу суждено подыхать,
Как псу, коченея под стоны вьюги,
Чтоб два предателя там, на юге,
Со смехом бутылку открыв на досуге,
Могли поминки по нем справлять?!
Они совсем затиранят мальца
И будут усердствовать до конца,
Чтоб вбить ему в голову имя другого
И вырвать из памяти имя отца!
И все-таки светлая вера дана
Душонке трехлетнего пацана.
Сын слушает гул самолетов и ждет.
А он замерзает, а он не придет!
Сердце грохочет, стучит в виски,
Взведенное, словно курок нагана.
От нежности, ярости и тоски
Оно разрывается на куски.
А все-таки рано сдаваться, рано!
Эх, силы! Откуда вас взять, откуда?
Но тут ведь на карту не жизнь, а честь!
Чудо? Вы скажете, нужно чудо?
Так пусть же! Считайте, что чудо есть!
Надо любою ценой подняться
И, всем существом устремясь вперед,
Грудью от мерзлой земли оторваться,
Как самолет, что не хочет сдаваться,
А, сбитый, снова идет на взлет!
Боль подступает такая, что кажется,
Замертво рухнешь в сугроб ничком!
И все-таки он, хрипя, поднимается.
Чудо, как видите, совершается!
Впрочем, о чуде потом, потом...
Швыряет буран ледяную соль,
Но тело горит, будто жарким летом,
Сердце колотится в горле где-то,
Багровая ярость да черная боль!
Вдали сквозь дикую карусель
Глаза мальчишки, что верно ждут,
Они большие, во всю метель,
Они, как компас, его ведут!
- Не выйдет! Неправда, не пропаду! -
Он жив. Он двигается, ползет!
Встает, качается на ходу,
Падает снова и вновь встает...
II
К полудню буран захирел и сдал.
Упал и рассыпался вдруг на части.
Упал будто срезанный наповал,
Выпустив солнце из белой пасти.
Он сдал, в предчувствии скорой весны,
Оставив после ночной операции
На чахлых кустах клочки седины,
Как белые флаги капитуляции.
Идет на бреющем вертолет,
Ломая безмолвие тишины.
Шестой разворот, седьмой разворот,
Он ищет... ищет... и вот, и вот -
Темная точка средь белизны!
Скорее! От рева земля тряслась.
Скорее! Ну что там: зверь? человек?
Точка качнулась, приподнялась
И рухнула снова в глубокий снег...
Все ближе, все ниже... Довольно! Стоп!
Ровно и плавно гудят машины.
И первой без лесенки прямо в сугроб
Метнулась женщина из кабины!
Припала к мужу: - Ты жив, ты жив!
Я знала... Все будет так, не иначе!.. -
И, шею бережно обхватив,
Что-то шептала, смеясь и плача.
Дрожа, целовала, как в полусне,
Замерзшие руки, лицо и губы.
А он еле слышно, с трудом, сквозь зубы:
- Не смей... Ты сама же сказала мне...
- Молчи! Не надо! Все бред, все бред!
Какой же меркой меня ты мерил?
Как мог ты верить?! А впрочем, нет,
Какое счастье, что ты поверил!
Я знала, я знала характер твой!
Все рушилось, гибло... хоть вой, хоть реви!
И нужен был шанс, последний, любой!
А ненависть может гореть порой
Даже сильней любви!
И вот говорю, а сама трясусь,
Играю какого-то подлеца.
И все боюсь, что сейчас сорвусь,
Что-нибудь выкрикну, разревусь,
Не выдержав до конца!
Прости же за горечь, любимый мой!
Всю жизнь за один, за один твой взгляд,
Да я, как дура, пойду за тобой
Хоть к черту! Хоть в пекло! Хоть в самый ад!
И были такими глаза ее,
Глаза, что любили и тосковали,
Таким они светом сейчас сияли,
Что он посмотрел в них и понял все!
И, полузамерзший, полуживой,
Он стал вдруг счастливейшим на планете.
Ненависть, как ни сильна порой,
Не самая сильная вещь на свете!
...