Карта ролевой игры "Сказочные Вечеринки"

Песенка для настроения CLIFF RICHARD - Devil Woman)))

Видео

"Жена из меня плохая, зато ведьма хорошая — борщ получился поганенький, зато зелье отменное!!! ". Автор не известен.

Светорада Мстиславовна я.
Дочка князя Энского.
Любимая. Наверное.
Наверное, оттого, что батюшка, чувствую, да что уж – знаю, строит планы иные на судьбу своей кровинушки.
Что и полагается: замуж ради укрепления града Энска, силы и политической стабильности. Да, в этом я, как дочка его, тоже понимаю, все же в будущие правительницы готовили, не просто тебе девка. Хотя нам, женщинам, правление лишь из-под полы, знамо дело, на нас – дом, двор, детки. Наверное. Судьбы такой себе я не вижу, а как там оно сложится. Нить свою не вижу пока. Да и глядеть не хочу. Страшно знать, что на роду написано. И пра моя молчит, только метлой отмахивается. Мол, знание, девонька, сила. Страшная сила. Мне, как говорит, не нужная. Однако ж видит что-то, знает, только молчит. Боится, что не смогу верные решения принять, знанием о судьбе располагая, наворочу дел…
Светка княжна я пока. Рода наследница. Так тому и быть. До поры до времени.

Я … и какая я?
Говорят, что красавица, но страшная. Мол глаза такие, что ух. Зато косы медные до пояса. Ну тут все как положено, честь по чести, сказано ж: ведьма. Наверное.
Мать моя Денница - утренняя звезда значит, считалась ведуньей.
Не по роду она князю была. Да влюбился видать. Хотя, в то время он и князем не был: старшему брату княжить положено. Ан погиб в бою. Сложно пришлось моему молодому батюшке.
Бабка моя – Веледара - так и того хуже, ведьмой считалась, а о прабабке я, пожалуй, промолчу. Ее имя нельзя просто так назвать. Верят люди, что она зло великое. Эх, ничего, глупые, не ведают, дальше носа своего не видят.

Так вот я. Светка княжна на выданье.
Слышу, как березки-сестрицы с ветром играют, Стрибога-батюшку к себе зазывают, в дробном стуке дождя по оконцу ощущаю, как злится батюшка Даждьбог от Перуна великого громовержца забав: что сечет тот ливнями урожай взошедший. Домовенок у нас завелся, с котом моим Коргорушем играется. Мелкий, молодой, дразнит старого усатым. А Коргоруш что? Лапой отмахивается, молоком делится.
Знаю я, сама не знамо откуда, какая травинка да былинка от хвори поможет, дух укрепит али любовь туманную подарит. Сами они в руки просятся, себя называют.
Вижу я как души, не упокоенные по двору шастают. Просятся на волю, к солнышку. Особо душ много в Велесову ночь, когда покровитель мой, по доброте своей, открывает врата между мирами Яви и Нави, истончая грань, дозволяя душам умершим навестить живых. Я тогда рябиновый венок плету ветку к веточке, чтобы духов злых отогнать да свечи по дому жгу. К костру – не хожу. Много их там, тяжело чувствовать, шепот и просьбы их слышать. Кто-то будто бабочка летает, а кто-то и чудищем лесным предстает…

В общем, их я не трогаю. Боязно. Хоть умершие и не вредят живым, коли, те их не зовут.
Был случай, мамка одна сынка своего звала. Не спала, сама как тень стала. А не упокоенные они что? Им сила жизни добровольная - в сласть. И ведь не помнят они …не чувствуют … нет, они за ниточку призыва жизнь с живого тянут, о своем благе думают, человека убивают.
Увидела я на площади мамку эту. Пожалела, хоть и страшно мне стало до ужаса.
Плохо потом было мне, ой худо. Пра моя сказала: не умею силу контролировать, чуть всю не отдала, до капельки.
Сколько пришлось по лесу гулять, с соснами да дубами обниматься, силу из их источников подпитывая.

Нет уж, лекарское дело мое. Людям да скотине, зверю лесному помогать.
Полетать, правда, дюже хочется да и сила ворочается, выхода просит... Но для того надо ведьмой в полную силушку стать. Обряд пройти. Невинность утратить. А я… боюсь. Нет, не того, о чем вы подумали. Суть единения живого мне понятна по природе моей и по наблюдательности, не без этого. Не этого боюсь. Ведьмой быть опасаюсь. Путь нам тогда заказан дальше, в мире человеческом. Мать моя от силы дара отказалась. А я…
Я - добрая, как и все в роду нашем, людям помощница.

Правда, было дело и зло творила. Но то - по обстоятельствам.
Батюшка ж сватает меня. Ага. Прибыли, значит, как-то женихи. Один больно ретивый попался. Не принимает отказа, что собака бешенная себя ведет. Сцапал меня в уголку, и давай за руки… Уууу! Как представила тогда, будь я богатырем, как дала б в морду его наглую. Зашипел Коргоруш, что за мной везде шастает! Налетел ветерок, подол обласкав, с рук следы смыв смрадные, а жених откинулся в сторону. За нос держится, синим наливающийся. Кровь сплевывает. Глаза его не забуду. Как и он - мои. Не ждала я от себя такого вредительства, осторожнее нужно думы будущей ведьме обдумывать. Убежал жених с проклятиями, кровью харкая. А мне, что его слова, злобой напоенные? Как были - собрала и растворила, а могла б - в спину ему послать!
Но пошла после того случая молва нехорошая… будто и впрямь ведьма я злющая…мол, одним взглядом убить могу… а какая ж с меня ведьма, ежели обряд не прошла? Так-то дела добрые… надо было, чтоб еще… нет, не злись, Светка, а то женишок, хоть ужо и за тридевять земель, но укакается.

Даааа… зато желающих жениться поубавилось, нет худа без добра, что и говорить!

Терем князя.
Где-то во времени для понимания: с кем вожусь да как развлекаюся...

"Большинство книг о ведьмовстве скажут вам, что ведьмы работают обнаженными. Это потому что большинство книг о ведьмовстве написано мужчинами".
Терри Пратчетт, Нил Гейман. Добрые предзнаменования.

Мое дыхание мешается со стонами берез и мощными ударами ветров, доводящими до пика…

В горнице темно, только пара свечек, в княжеском доме можно и не лучины жечь. А мои я сама делаю, травки защитные добавляю. Они и аромат дают упоительный и незваных гостей отпугивают.

С улицы вернувшись, жду грозы. Там, в предчувствие буйства Перуна, бабы, ветрогонки, затеяли спор. Я не слушала, каждую по плечам огладила, успокоив сердца, предчувствующие разгул непогоды. Мне не в тягость. Перун со Стрибогом коловертить будут, тут любая душа взволнуется.

В оконце стук. Смотрю сквозь слюду. Ветреник молодой внутрь просится, рассказать, что видел, похвастать силушкой растущей. С ним мы в полях уже встречались. Юн, озорник, все норовит подол задрать да бедер коснуться.
«Не до тебя, - смеюсь, отмахнувшись, - все свечи мне затушишь, шум по дому поднимешь, девок шалостями растревожишь».
Рукой прочь отогнала, что лебедь крылом взмахнула: служба тебя зовёт, Стрибог гневаться будет.

Улетел … да с разгону защелку на оконце снес. Ох, набрал силы, баловник.
Ворвался. Я улыбнулась, что оскалилась, негоже наказу ведьмы не внимать: боги твои потом с меня спрос держать будут.
Свечи моргнули. Пламя дико затряслось в ужасе перед недовольством моим. Ух, Ветерок, ты играй да не заигрывайся!
Погасли свечи, затрещав. А Ветерок ластится, руки обвивает, длани целует, за талию охватив, в глаза заглядывает. Разбудила гроза в тебе темное.

А за окном ветры - братья его - тучи черные тяжелые, налитые водой, гонят. Не вижу, чувствую. Вот-вот разразится гроза. Стонут березки во дворе, спины прогнув под силой супостатов налетевших, силушки их взять желающих. И рассыпаются, как длинные власа, листья зеленые, покорно склонивших головы дев, в пестрый, бело-черный наряд одетых.

А Ветерок молодой все кружит подле меня, ласки просит. Ох, охламон. По нраву ему ведьма, шепчет.

Закружило все снаружи. И в душе моей от шепота пронзительного страстного.
Порывы двор метут, пыль вихрями взвилась. Стонут березки, ветрам отдавшись, покорились, бедные. И рады власти удовой, и разлука ждет, пусть и себя отдали.
И друже мой, Ветерок - Сивер, хочет голову задурить, заставить спину склонить, волосы с кос расплести. Сорвал косынку простую с головы: летает, играется.

Ан первый раскат далекого грома испугал его. Замер. Все ж молодой, озорник безглуздый!
Выронил косынку: сверкнув напоследок красной зарей, унеслась она в окошко, на радость остальному молодняку.

А гром все силу набирает. Земля дрожит, будто табун на по ней кто гонит.
Зашумели капли, ударив. Музыку играют, ведьму в хоровод зовут.

Сиверко прохладными дланями оглаживает, косы перебирает, липовым цветом воздух наполняет, манит.

Новым порывом створка щелкнула. Посыпались искрами слюдяные осколки.
Старый Посвист пожаловал. Силушка в нем лютая. Гонит холодные бури, горницу вымораживает. Ан недоволен, что младший из войска его отбился?
Сиверко под ноги мои нырнул, подол развивает, тело прохладой оглаживает: мол, не выдавай меня.
Злится Посвист старый, да не за то. Давно он в дружбе со мной, не один хоровод мы с ним ужо вели. Много ласк в ельниках да среди дубов, Перуновых детей, подарил он мне, в ветвях сплясав…

Ухватив, закружил. На Сиверко рыкнул, откинул о стену. Взвыл свистом Ветерок. Обижается!
Что ж вы все в глаза мои заглядываете: не бывать ведьме с ветрами, вам вон березки в развлечение.

Не желает отказа старый, за запястья схватив, по рукам ведет, выю сжав, лицо в горсть собрал, скалится бородатый. Ланиты ледяными перстами оглаживает, уст коснуться тянется…

Взревновал Сиверко. Да как прыгнет!
Сцепились ветры, косы мои расплели, власа золотом развились, огонь в ветрах раздувая. Смеюсь над ними, глупыми!
А они, каждый к себе прижимает, своей звать желает. Носятся, окаяные, кружат! Все в горнице перевернули, пух с подушек полетел, а я лишь хохочу в ответ: сейчас вам Перун да Стрибог о службе то напомнят, распутники.
Закружили меня напоследок, обняв, почти воедино слившись. До потолка подняли. Вот… Лечу?

И как есть. Громыхнуло так, что не каждый на ногах устоял бы!
Посыпались молнии. Трубит Стрибог, Перун серчает.

Расцепились ветры, руки мои бросили так, что чуть не рухнула на пол.
Сиверко поддержал, бесстыдник, прям под гуз подхватив!
Старый же, уст моих перстом большим ледяным сухим коснувшись, рванул в окошко, завыл от жажды, в двери стуча и капли дождевые раскидывая, ветры младые нагоняя, люд, задержавшийся, с ног сбивая.
Следом и Сиверко, обормот, собой довольный, ринулся, с березкой-девицей сплелся, жажду изливая так, что ветви затрещали, обломанные, на земь рухнули.

Знай свое место, стар и млад, ведьму так просто не взять… Воля и сила мне на то и дадена!

Ярмарка.

Песенка для настроения и опять и снова))

Видео

И зачем только я Радмилу, мою сенную девку, послушала?..
Не люблю я, когда народу тьма. Приходится отключаться, чтобы не слышать все эти мысли… Нет, есть и добрые, радостные: вот петушка на палочке хлопец девушке подарил, та и рада… но есть и злые, недобрые мысли татей, ах, вот один кошель и подрезал…
Поглядела ему в след, ветерок его с ног сбил. Кошель на земь упал. Зашумела толпа. Что жза каждое деяние вольное али нет, расплата будет, знай, тать.

Не могу, будто рой пчелиный в голове шумит. Дурно.
Однако ж… и на ярмарку поглядеть охото. Вот бы враз всех их будто морозом стылым … замрут, а мне самой походить, поглядеть на дива всякие, на ткани, на утварь да на хлеба и булки пышные, ох уж больно я до сладкого охоча!

А Радка тянет куда-то. Глядеть да трогать. Да ведь и не каждой вещи касаться стоит! У всего своя душа есть. Та, что в нее человек-творец вложил. У каждой вижу отблески. Какая-то, будучи безделушкой, в дом счастье принесет, потому что мастер с любовью ее делал. С любовью разной: кто сам любил, о друже сердешном думал, кто просто дело свое любит. Вот. Подковы - гляди, никогда конь в них не захромает! А вот платок - в нем любая краше станет! Но есть вещи во злобе созданные, тоже разной… вот калач, в пузе колом станет, ибо думала баба, что тесто месила, как бы муженька ее с полюбовницей да на кол посадили за распутства ихние!

Ох, и шумно! Гомон стоит. Съехались на ярмарку со всех торговых путей, что на нашем граде смыкаются, купцы, ремесленники, крестьяне, народ посмотреть да себя показать! Все из разных мест. Да еще и пляски идут - шумно…
Говорит Радка, что и иноземные торговцы пожаловали. Варяги вон. Да каки ж с них торговцы?! Вот войны, это, знамо дело… Да корабельщики знатные. Ой, любы мне их лодки. Драккары зовутся. Что чудища морские! Видала, да. Будто под килем морской зверь сидит и вдаль нестись желает. Хотела б я на таком проплыть, … да кто ж девку на борт возьмет? А я бы им ветров буйных за руки поймала да паруса раздула! Ух! Понеслись бы гладь морскую ломать. Только не знакомы мне их боги морские… боязно! То ли дело, наш дядька Водяной… да и тот, что может, то лучше и не сказывать…

Коробейники, офени, ходебщики на товар зазывают нас по пути, ох и шумно! Радка застряла: на бусы алые любуется. Ну дурна девка! Разве ж такие самой себе покупать следует? Так и говорю, чтоб искала жениха, чтоб тот ее баловал. А она стоит, рот разинув. Дала монетку, кругляши бус пальцами огладив: бери, Радка, будет тебе жених. Бери, пока ведьма силушку почем зря тратит, тебя, глупую одаряет!
Заплясала вокруг меня, что тот Сиверко, обнимает, ластится. Ох, идем ужо...

А тут и скоморохи выскочили! Зазывают люд в вертепы, любо глянуть, да! Радка аж в ладоши захлопала, как маленькая.
Поглядели. Ну благо, сии не батюшку моего клянут, а то были тут! Враз их Петрушку закружило, тучи небо закрыли! Негоже княжеские решения порочить!

Поглядели, пошли в ряды торговые иноземные. Ух и красота! И ароматы-то какие! А ткани расшитые! Любо! Иду, улыбаюся!
А Радка дальше тянет, меха глядеть… Ох, не могу я тварей убиенных обозревать… сама, в зимы лютые, только по необходимости ношу, да и те, что от боли, смертушки очищены, у коих душ невинных, стрелой пораженных, прощения испрошено, коих задобрила, резон сыскав, и требой, хоть и малой, но одарив.

Остановилась Радка, за рукав меня тянет. Здесь Волконские торг ведут. Пушнину издревле возят. Ан гляжу, здесь и варяги. Да, им-то мехами от ветров злых само то укрываться. Радка, дурья голова, на мужиков глядит из-под ресниц, ох, глупая, так и увезут тебя варяги, не такого жениха я тебе желала, когда бусами одаривала.

От Радки глаза отвожу (пусть себе забавляется), а шкуры на меня глазами злыми зыркают. Ох, и худо мне тут. Смертушкой пахнет…
Один из варягов, судя по одеянию – не простой воин в отряде, остановившись, меха осматривает. А тот, кто торг ведет, спокойно на покупателя поглядывает. Любопытно сии мужи смотрятся: один - чернобров, другой – как и все выходцы с холодных стран – светловолос.
- Пойдем, Рада, поглядели и будет.
- Ой, ну что ж Светорадушка-душа-матушка, давай ближе подойдем, оценим товар волконских!
- Радка, Радка, да ты ж с мужиков глаз не сводишь! А ну, хватит! Как вернемся в терем, так тогда, иди, развлекайся, а покамест, знай место подле. Идем, говорю! Довольно, поглядели.

Маятно мне рядом с этими душами невинно убиенными. Так, что вот-вот да чувств лишусь. Жалко мне их, хоть и понимаю, что для дела, не развлечения ради, смерти их предали… Да вот у мамки-лисы лисята одни одинешеньки в лесу осталися… воет по ним, беспокоится… Ох, худо… Жалко…

Ан слышу, понеслась мелодия. Не иначе дядька Леший люд честной своей музыкой балует. Флейта тянет звук, за душу берет. Вот лучше уж туда направимся. Музыка она ж с детства по душе мне. А как же - песнь она в любом слышится. У каждого - своя, особенная. Даже камень и тот, напевает, лежит, столетиями думу думает. Что уж про живые сердца говорить?

Ярмарка, торговый ряд.

«Зёрна красного перца
Жгут как слёзы в беде;
Жар холодного сердца
Растворяю в воде». (с.)

Пока я о музыке задумалась, чувствую взгляд. Очи подняла. Вот как значит! Смотрит на меня торговец, пока викинг товар перебирает. Глаза человечьи вижу и тень за спиной. Волчью. Вон оно как, друже. Опасно таким средь люда! Тяжко от оборота до оборота себя держать. Однако ж взрослый уже и раз тут: силу и жажду умеет обуять… а там кто знает? Мне-то глядишь и не страшен будет, а там кто знает?
Был у нас один такой… мужики изловить хотели, на вилы посадить да покинул края, а я след потеряла. Может Леший упрятал, мне то - неведомо! Но скотину драл, было дело. Опасно.

Но душа его волчья молчит. Значит, права я: умеет человек волка обуздать. Взгляд отвела, чтоб не беспокоить. Жаль, что пригож, девкам многим голову закружит, волчьей силой душу растревожит. Эх, помочь бы ему… но то сила нужна иная… хоть заговор и травы я знаю…

А муж сей викингу упражняться в силушке предлагает. Да, как бы азарт тебя не взял.
На варяга взгляд кинула. Стоит, улыбается. Но что взять?! Мужики, одно слово, как состязание чуят да соперника, так то токма в радость. Что ж. Надо б осторожнее быть тебе, гость с Севера.

Хоть и он непрост. Муж знатный среди своих: вон как по вороту, подолу и рукавам длинной рубахи вьется богатая вышивка, тканая, опять же фибула серебряная да гривна шейная, браслеты не с олова да бронзы. Руки, опять же, к мечу ясно - приучены.
Что ж, может и по зубам тебе, варяжий ярл, волк, в человечьем облике…

- Идем, Рада.
А эта, ветрогонка, подскочила и давай меха перебирать, для княжны, говорит, как взгляды удивленные мужей ловит. Ты подумай, ну, отхожу тебя розгами по гузу, охламонка, чтоб имя мое не трепала по ветру.

А песнь флейты все льется. Глядишь, матушку-Ягу встречу, ее лик ни с кем не спутать - красоты таковой мир не видовал, сама Лада позавидует!

Ярмарка, площадь.

Я вижу луч,
К тебе спешу,
Тебя, любушка-Яга,
Обнять хочу!
Или на аглицком языке - we will rock you, подпись: вечно твой, Фредди, короткое послание Яге

Сурово окликнув Радку, чуть кланяюсь гостям-заморским, добра желаю: пусть торг идет, кому звонкой монетой отзывается, кому - товаром добрым!
Улыбнувшись себе: ну, и гости у нас нынче! Впрочем, люд как люд… Им до меня, что за дело?! Как всем нам: что на роду написано - так и будет!

Снова себе кивнув, разворачиваюсь и на отзвук мелодии иду.

И вдруг … замираю. Сердце зашлось. Завертела головой… где? Чую… и жду же! Кровь родная, да не сестриц! А знамо, батюшка сказывал, братец мой Миролюб возвращается! Где, где?

Головой прокрутила… не могу понять, много народу, да и помню я его, считай, ребенком… отроком…
А визгопряха Радка, смекнув, что серчаю на нее, шкуры побросав, за мной приспустила, думала, головой верчу: ее ищу!
- Рада, я сама на площадь пойду, отдохну, квасу выпью, а ты - в рядах листьев драголюба купи (прохладная мята и для соления капусты нужна, и пригодится для чаев моих), рогатого корня (тоже для засола да выпечки, ан для отвара, что силу мужскую дает), имеретинского шафрана (ох, люблю я его дух пряный!), черного и красного перцу!
- С вами мож лучше пойду?! Как вы одна?
- Хорошо, все будет со мной хорошо, иди, поручение выполни.

Денег даю, разрешаю себе сладостей купить, ежели с торга доброго монета останется. А я к песне путь держу. Отсылаю девку сенную, чтоб не видела меня с Ягой. Ясно, что никто ее лика, Яги, кроме тех, кому помогала, не видывал, да и тот - забыл. Это как на солнце посмотреть: ярко, красиво, счастье в сердце от силы, а какое оно - кто скажет?! Помнится свет слепящий, да и не более.

Много всякого о Яге люди сказывают. Чаще плохого. Как такое рождается? Просто все: по неведению. Что не ясно - зло. А ведь те, кому знание дано и не зло, и не добро, между стоим. И токмо от нас зависит, чем знание станет. Для каких целей будет использовано. Но страшно люду, ежели кто с ветром в дружбе, если кто воду от зубной боли заговорить может, ан аж и живую и мертвую сотворить. И не знают, сколько сил то требует, как от сердца по капельке сок жизненный убегает…

Моя.
Увидев белые косы издали, как дите, ан и есть я для нее - ребятенок как ни глянь, крадусь. Ясно, что она уже знает: рядом Светка. Однако, стоит, музыке Лешего внимает, будто не замечает, как подол мой шуршит, да запаха, моего липового цвета, не чует за версту.

Подскочила к любе моей, обняла. С виду - девицы - подруженьки, то и хорошо!

И так мне рядом славно да легко стало. Гладит по плечам. Так странно это. Вот я также людей от горестей или волнений избавляла, а меня - она. И так отрадно. Сколько же силушки в ней, в великой ведунье. Как сотни берез да дубов перстами враз коснулась.
- Благодарю, любушка, как хорошо мне… даже не чувствовала, сколько сил отдала …
А Яга ворчит: знамо, костерит, что силу трачу почем зря да на каждого. В голове моей ругается, что на оборотня глядела: неужто зверя разбудить желала? Что татя с ног сбила - не мне суд творить! Что бусы Радке заговорила - ан будет суженый ей поперек, а ведь бусы-то подарит! Ууу! Глупая ведьма!

Я о плещо ее щекой потерлась:
- Прости, голубушка!
- Знамо, прости! Еле на ногах стоишь!
- Меня меха больше испужали…
- Да видала: варяги тьму на корабль мимо протащили.
- И … вроде как, может ты скажешь, Лада моя, Мирку, касатика жадобного, кажись учуяла!
- Цыц, всему свое время!
Губы поджимаю, но тут же весело:
- А оборотень и ничего такой! Баский молодец! Хоть и волк.
- Ой, Светка, дурья голова, договоришься, выдаст тебя отец замуж… знамо, слово - сила!
- Так я ж не о замужестве! Просто о красе человечей! То бишь… Что сказать: точно волк. Я ж таких вблизи и не видала…
- То ты его так видишь, для всех просто - человек.
- Ладно, пойду потом на лодку варяжью полюбуюсь!
- Я те полюбуюсь! Упрут!
- Так я издали. Ох, и славные лодки у них!
- Кого из дружины возьми, для порядку. Ежели кому нос разобьешь снова - на воинов укажешь.
- Так кого брать?! Все богатыри-то разъехались!
- Тут они. Видала. Все как один. Вон, Вольга - умеет с викингами разговор вести.
- Да ну - ради лодки отвлекать? Да и не пойдет! Служба! Сама справлюсь ежели что!
- Ежели что!
(Ежели что - Яга тут устроит бурю… Ох, и забавные картинки в голове у нее пронеслись… что-то ей даже захотелось, чтоб и меня уперли, и богатырей поперли… она б тогда …).

Яга вздохнула: мол, дитя ты неразумное, Светка, цыкнула, ибо завел Леший новую песнь. Лучше прежней…стоим, подпеваем… нам-то они знакомы!

Ярмарка.

Старый викинг поучает молодого:
— Если вы причалили к берегу английской деревушки и видите церковь — грабьте сразу её.
— Но почему?
— Если там есть церковь, то в самой деревне уже грабить нечего.

Постояла с Ягой, песню дослушала.
- Идти надо, любушка, свидимся еще… правда, будет в тереме пир… но я, глядишь, враз сбегу!
Яга головой только качает.
- Я тебе слез русалочьих обещала! А сегодня смотри – сама Дивия путь мне осветит по дорожкам: полнолуние!
- Ну коли так – приходи, всегда двери мои тебе открыты, да Коргоруша захвати, давно они с Вороном Вороновичем бесед не вели, заскучал он.
- Хорошо, не обещаю токма… кто его знает, что там батюшка решит – надо ли мне да сестрицам на пиру быть.
- Ну, в добрый путь, Светка!
- И тебе здравия, любушка!

Отошла и как раз во время! Сначала вижу Авдотью, добрую кормилицу Софьи, а потом и сестрицу мою меньшую. Ну и красавица! Знал, батя наш, кого в жены брать да род улучшать красотой писанной!
- Софьюшка! Стой!
Она оборачивается:
- Света, ну наконец-то! Всюду ищу тебя.
- А я тут, песни слушаю да Радку свою жду с покупками, за специями посылала.
- Яромилу аль Купаву не видала?
- Нет, хотя слыхала, Яра на ярмарку хотела идти. А я долго не решалася, Радка, ветрогонка, уговорила таки.
- Знаешь, что пир батюшка устраивает… - глаза у сестрицы загорелись огнем: еще бы не каждый день праздник, не каждый день увидишь гостей иноземных, рассказы их послушаешь.
- Знаю, хороводы водить будем, - я обнимаю сестру за плечи, - Песни петь да жениха тебе искать!
- А чего это мне?! Ты у нас старшая! - зарделась Софьюшка. Но права, верно то: негоже, говорят, младшую вперед старшой …
- Да на кой мне?! И кто таку дурную возьмет, - смеюсь устало: вот прям поперек мне это замужество! Что ни день, только о том и сказ! И ведьмой чтоб жить муж нужен, правда, то не обязательно, чтоб по закону… а то не смогу долго в лесу жить, ежели ведьмой во всю силушку не стану… ни дать, ни взять Чернобог надо мною куражится!
- Пошли лучше лодки варягов глядеть, а?
- Песнь у барда просила, давай, послушаем, а так к реке я б прогулялась, душно тут.
- Ах вы! - Авдотья услышала, - каки таки вам лодки?! Чтоб эти северные вас умыкнули?! Ну Светка, вечно, что удумаешь!
- Не умыкнут, мы с далека полюбуемся, милая, - глажу и ее по плечу, успокаиваю, - Мы ж дочки княжьи - кто решится? - смеюсь. А то и в нос получат, я ужо обучена!
- То они вас спрашивать будут какого роду-племени, знай, девки красные да сами пожаловали!
- Тшшш, милая, песнь пока послушаем! - не пойдут, сама схожу.

Ярмарка.

"Будет солнце в обители вечной тьмы,
А в песках раскаленных – дождь.
Существует лишь то, во что верим мы.
Декорации мира – ложь."
Вера Сухомлин.

Кто б сказал, что тех, кого чудищами лесными да злыми духами кличут, самое, что ни на есть прекрасное дарят?! И жизни спасают, но то не всегда, правда.
Вот, к примеру, запутает тропку Леший, и не выйти из лесу, до скончания века хороводы с березками да елочками водить будешь…
Или Кощей… Знает он о жизни все, а о смерти - и того больше. Правит миром подземным, ходит, как Яга с Лешим, между Явью и Навью… Чернобог отец ему, говорят, а точно – откудова мне знать, ну не спрашивать же?!
Затянул Владыка «подземного солнца» песню удалую. И слова ее, повторяющиеся, будто стук сердца, в лад с мыслями моими идут! Да такие они, как и говорила, не зло и не добро. Нет понятий таких у созданий древних, сынов да дочерей богов великих. Есть у них правило: живому не вредить, помогать. Оттого, я считаю – добрые они все ж. Но не всегда помощь эта люду понятна: убить одного да спасти другого? Что справедливо? Чья жизнь перевесит? Да и за все в мире плата положена, за жизнь спасенную, за любовь выторгованную, за здоровье богатырское… да даже за власа красивые (смеюсь про себя, Радке вон отвар варила, заговаривала, токма пришлось час счастливый из ее жизни забрать взамен, но предупреждала я, а она дуреха: то час, а то власа – на всю жизнь! А ведь не знаешь, какой час уйдет… может так и проживешь, не познав счастья… может он, час этот, у тебя единственный был…. Ох и ругала меня тогда Яга, что ерундой занимаюсь… а я что – мне учиться надо…).



Хорошо поет троица, ладно.
А тут Леший решил и Софьюшки просьбу исполнить … И полилась песня, да такая… про родные края… про поля, луга да моря, что каждому мило – ведь каждому свое, своя Родина…
И так за душу меня взяло, что слезы с глаз покатилися. Стою, замерев у помоста, ладони к груди прижав. Знает Владыка Леса все про землю нашу, оттого и песня про Родину такой славной вышла – голос слова Яги настоящей любовью наполнил ко живому, дыщащему, растущему…. Утерла слезы кончиком косы. Обернулась, а рядом с Софьей уже и Купава стоит, дочка купца местного, ох, зажиточного! Да то что ж! Хороший он человек. Никогда обманом не промышляет, от того ему удача торговая сопутствует. И дочь у него красавица, на выданье. И как одета любо! Алый сарафан, бусы янтарные! Любо дорого посмотреть! И с Софьей как сестрицы боле смотрятся…

А я попроще одета, сарафан хоть с ткани дорогой, с парчи лиловой, но без жемчугов да каменьев, только вышивка, заговоренная, по рукавам да подолу, пояс витой серебряный. На шее – с серебра гривна, тоже мастер по моему личному заказу делал. Витая, с трех прутов, на каждом – слово особое, и несколько привесок: лунница с филигранью (сила женская в ней), рысь (но то я считаю – Коргоруш мой!), да две змеи перевитые (для тех, кто между Навью и Явью ходить желает), древо (чтоб в лесу не заплутать), капли воды (живой и мертвой) да утиная лапка (шумит при ходьбе, злых духов отгоняет, весело шуршит, очень люба она мне!), несколько бусинок-стекляшек (тоже их для меня мастера выдували, но не местные, разного цвета: зеленого как трава-мурава, синего как небо, оранжевого как солнышко встающее да черного как смерть, округлые и ромбовидные). Голова не покрыта, лента лазурная в косу вплетена. Сума через плечо тоже парчовая, расшитая, вот, пожалуй, самая ценная вещь, батюшка в подарок привез из похода военного. Вот и весь сказ о наряде моем.

- Здравствуй, Купава, как дела твои? Что уже на ярмарке видала? Чего прикупила?
- Света, так мы на лодки викингов пойдем глядеть? – спрашивает Софья, любопытствуя.
- Ну ежели не передумали! Идем!
Странно, вдруг птицы гомон подняли... не к добру....
- Идем, Свет, охото глянуть! - тянет меня сестрица.

Ярмарка – Драккар на реке.

«Он обозвал её ведьмой, а она, на миг оторопев, вспомнила, что нигде спалиться не могла, и сделала вид, что очень сильно обиделась» (с.).

Идем мы, значит, к реке, решили, да. И я ужо переживать начинаю: больно любо мы втроем смотримся, как бы и вправду не уперли! Яга-то она поболе знает о варягах, чем мы, дурехи.

Ой, надо было все ж самой сходить, со стороны глянуть, может морду драконью погладить и на том домой воротиться! Да девчонок с собой не тянуть. Но, что уж… Идем, решили же… Как теперь вертать все в зад?!

Из одного из торговых рядов выворачиваем и встречаем племянницу нашу с Софьей - княжну Яромилу. А она арбалет разгадывает. Улыбаюсь: ну вот, хоть вдвоем за честь девичью, глядишь, постоим. И ее взяли с собой, знамо дело, отправив скупленные ею крендели в терем отчий. А что – пир будет, пригодятся! А у нас в роду все добрые да щедрые!

Идем, вот вчетвером, все прохожие шеи сворачивают, и стар, и млад нам кланяется, я уж устала ужо улыбаться да добра желать! Привыкла сама тихо ходить, внимания не привлекая, а то к Яге вообще хлопцем переодеваюсь… Охохо!

Дорожка, вильнув к пристани нас выводит. Девушки замирают, ахают.
Да, красив Драккар, драконий корабль! Так, что сердце заходится. Узкая длинная лодка под сложенным сейчас парусом. Весла подняты. А голова драконья не скалится, закрыта мешковиной! Эх! А как же… Хотела посмотреть, как дракон сей глянет на меня, шею изогнув. Но все равно - ладный! Да чего ж бы я мечтала на нем в море сходить! Ох, и хорош!

Девушки шаг ускорили, а я позади плетусь. Вспоминаю все заклятия-отвороты… да защитные…, и на лишение силы уда, и … на понос (на всякий случай!). Все боюсь, как бы нас в трюм не попрятали, да и дело с концом!

Но как только подходим ближе, все думы мои токмо о корабле становятся. Какая же тонкая работа видна вблизи! Как же сложён, будто молодец пригожий! Нет, не молодец это! Муж во цвете лет! Доска к доске, внакрой, гвоздями скреплены. Бока проконопачены да просмолены. Небось несется по волнам, как рыба плывет! Любо-дорого посмотреть! По бокам щиты закреплены цветов разных, думаю, что-то это да значит, знаю только, что белый щит - знак мирных намерений варягов, к берегу пристающих.

А на палубе при нашем появлении оживление воцарилось!
Осадка у такого корабля низкая, но для нас тут же сходни организовали. Ну и в самом же деле: не прыгать нам с берега? Была б я в штанах, дело другое, а в сарафане-то как?! Да и волна бьется о борт, хоть места у нас спокойные… не бурлит река, не разливается вширь.

Вся команда, кто на корабле остался, а не на ярмарку отправился, у сходней столпились, руки подают, улыбаются! У меня аж голова закружилась от такого пристального внимания. Только бы не трогали! Тогда носов, сломанных, не миновать, не люблю, когда меня без позволения касаются…

А девицы мои – улыбаются скромно в ответ. Оглашает Софья, ты смотри какая смелая, что дочери мы княжеские, а Купава - дочь купца знатного, и что положено нас приветливо встречать по роду-племени!

Что-то мысль моя лодку варяжскую смотреть все менее и менее мне по нраву. Верно Яга сказала: дуреха как есть! Знамо сказать: старшая! Притащила девиц в логово… Ох, и влетит, чую мне от батюшки, да и от второго, что девчонок к мужикам, волкам морским, потащила! Так вот всегда: чуть что – Светка баламутка виновата!
Ох, Светка!

Ладно, что уж, назад пути нет: Софья, Яромила и Купава уже на борт взошли, всем им кланяются, расступаются.
Мне руку тянет здоровенный мужик, рыжий, что огонь! Огромный – что медведь. Взгляд подняла: а глаза-то добрые!

- О, красноголовая княжна! Ну, здрава будь соплеменница!
- И ты, здрав будь, воин, - на руку его взглянула, осторожно, чтобы проверить, перстом лишь коснулась, а он, как тряхнет меня на себя! В грудь его врезалась, что о скалу с размаху!
- Ой, прости, девица, больно ты легкая, как перышко, не рассчитал! – великан как засмеется, грудь его ходуном заходила, и я, как на волнах, закачалася! Ой, что сейчас будет!
- О т п у с т и меня.
- Ой, прости, милая, - все лыбится рыжий, спустив меня на гладкие чистые доски палубы, а глаза лукаво так блестят. Охламон! Здоровый, а что мой Сиверко! И почему-то передумала я его ругать, больно прост да мил.
Схватила за запястье. Теперь его очередь отшатнуться пришла:
- Ладно, Одд, прощаю тебя на первый раз, но более не касайся девок без разрешения, это я ужо не первая тебе говорю. Хоть и любый ты муж, да славный воин, а добрая воля каждому дана, даже девице, понял ты меня, Одд Красный, сын Ингрид и Олафа?!
Одд, бедный, побелел и от меня назад пятится, заговоры какие-то шепчет. Потом вдруг замирает, окидывает взглядом, ухмыляется:
- Ведьма ты что ль?!
- Не твоего ума то дело, Одд. Не бойся, зла не сделаю. Покажешь мне корабль, Одд Красный?
Кивает.
- А правда, что под килем морской дракон?! Ёрмунганд, – пытаюсь правильно вымолвить.
Одд как засмеется:
- Что ты, княжна, этот дракон страшный! Он корабль не потащит да его и не дано смертному обуять, себя не даст подчинить!
- Тогда, Нидхёгг?
- Ой, девка, тише ты! – Одд аж забыл, что к княжне обращается, - грызет он корни мирового древа Иггдрасиль, а обитает в Хвергельмир - «Источнике Кипящего Котла»! Ишь, удумала! Чтоб такой да под килем!
- Ну вот! – огорченно протянула я. – Что? Ни одного дракона?!
Одд снова как рассмеётся: очень мне нравится, как сменяются движения души на его лице, чисто пламя горит: то тухнет, то в небо взвивается!
- Нет, ну как же! Корабль-то Ульфа Железнобокого, младшего сына ярла Инвара Вилобородого… - дальше я не слушаю, что-то там о том, как прекрасен сам Ульф, его невеста, и вся их родня…, оглаживаю поручни: ясень теплый и дуб, Перунов сын, ладная лодка!
- Непростой муж! - заканчивает рассказ о прелестях их главаря Одд. - Иди, глянь! Ты, думаю, только и увидишь.
Манит меня еще ближе к поручням, закрытыми частично щитами:
- Гляди! – и так нагло своей лапищей мою голову меж щитов протискивает (ух, не доводи меня, рыжий!!!). – Да, хорошо смотри!
- Лапу с головы моей убери! Я под ее весом даже думать не могу! - замерла, ветер позвала, о бок ударил - едва устоял Одд от волны, народ охнул!
- Экая ты! - но лапу убрал.
Но снова ржет, ухахатывается. Ну чудной. Но милый. Ладно. Вглядываюсь в мутную воду у берега. И вдруг! Серебром будто веревка длинная в несколько локтей толщиной пронеслась!
- Вижу, - шепчу я. – Вижу! – а дракон морду скалит, хвостом, как собака наша, виляет! – Вижу, Одд!!! Это ж надо! – от радости, взвизгнув, за руку схватила, тяну, чтоб увидел: теперь его бошку пытаюсь вниз наклонить, но это все равно, что гору ворочать.
- Да видал же я его! Пусти!
Разжимаю ладонь, тоже мне: видал! На чудо и сто разов глянуть можно!
И все таки…
- Вот спасибо! Так хотела на него глянуть! Сколько ни ходила - не показывался! - улыбаюсь. - Ну и чудо! Ох, спасибо!

Пристань - Драккар.

"Я уж думал, что настал мой последний час, и решил исповедоваться перед господом богом в своих грехах. По счастью, их оказалось так много, что я не успел перебрать и половины, как показалась земля. Остальные я приберег для обратного пути".
Мой любимый Робер Артуа.

Морской змей оскалился, ушел на глубину и больше не показывалась, как ни старалась я призвать его мысленно. То ли мои заговоры на призыв на него не действуют ибо он неместный, то ли просто – вредничает, а может - отдыхать отправился… Эх, жаль, не слышу его мыслей...

- Не нравятся ему ваши воды – соли нет, - пояснил Одд. – И жарко больно, к вечеру так и вообще: сильно прогревается все. Даже нам, людям, тут у вас непривычно. Духота, не то, что у нас! Прохлада, снегааааа….
И таким искренним восторгом лицо грозного мужа озарилось, что стало ясно: Родину свою заснеженную - искренне любит. Это отрадно. Не может человек без любви к месту своему, где б оно ни было. А я вот, не знаю, люблю ли холод стылый али жар солнышка? Мне одно, хорошо! Но боле всего глазу отрадно на вешние деньки смотреть, когда все живое просыпается, оковы Морены-зимы с себя скидывает. Ан еще люблю пиры на Оспожинки. И время то, осеннее, любо мне. Когда небо пронзительнее становится. Овсень будто в него по велению Морены-зимы, холод вливает, но не замешивается еще голубое теплое летнее небо на стылое зимнее, ледяными ветрами пронизанное, и становится оно, небо осеннее, особенным, глубоким, что-то обещающим. Люблю, как журавли, курлыча, сбираются в дальние края. Ох, плачут они больно протяжно, о Родных местах, что покинуть из-за власти Морены пришлось, плачут. Когда землю-матушку от урожая избавляют да славят за доброту ее. Когда листва багрянцем наливается. И хожу я тогда в лесу, как будто сестрица для кленов и березок – такая ж как они – золотая!

- Вон оно как. Понимаю. Я никогда в ваших краях не бывала, только рассказы слышала.
- У нас там заснеженные пики и ледяное соленое море. А ветров знаешь сколько?
- Ветров? – это особо меня заинтересовало. Давно поняла я, что мне власть над ними дадена, токма откудова – не спрашивайте! Есть так и все тут!
- Кари, сильный ётун, сын Форньота. Знаешь каков?!
Я качаю головой, не сильно понимая даже, кто таков «ётун». Спрашиваю, оказывается: великан.
А Одд продолжает:
- Так вот таков, что, говорят, - «рыжий» аж понижает голос, - сам непобедимый бог грозы Тор каждую осень уступает напору Кари, - Одд качается головой, переполненный искренним восторгом и даже ужасом, перед мощью этого неведомого мне Кари, - да, теряет свой грозный молот, который на всю зиму оказывается спрятанным под землей!
Ух ты! Вот бы свети знакомство с таким!

И тут всеобщее внимание привлек злой окрик.


Кажется, все на корабле замерли. Девушки сбились в кучку. Мужи (те самые морские волки) вытянулись по струнке. Одд прям подпрыгнул аж, забыв об ужасе перед Кари и Тором. Даже вода перестала биться о борт. Я отвела очи от речной воды, вдруг утихшей, оглядела сие действо на борту Драккара и посмотрела в сторону, откуда разносился грозный рык, бросив взгляд между щитов, крепленных к борту лодки.

На пристани стояли мужчины, среди которых я узнала всех наших доблестных богатырей, того самого торговца из волконских и того самого варяга, который вопрошал: «Почем соболя?». Что за диво? По какому такому случаю сбор? И крики? *надеюсь, я тут ни при чем!*

Варяг – зол, тут сомнений и быть не может. Однако его поза выдает скорее дикое недовольство, чем воинственность и намерение кого-то убить. Ну то бишь, видится мне так, что убить он и хочет, но вряд ли желание свое готов в действие претворить. Ясно, что на близкого ругается. На кого ж?!

Вздыхаю. Да, оно, может и любопытно узнать было бы… если бы… если бы не было тут богатырей, которые сейчас узреют всех нас на чужеземном корабле, развлекающих улыбками иноземцев. Ой, покровитель мой Велес, дай мне сил! Кажись расплата за задумку мою на корабль глянуть пришла раньше, чем думалось, да еще и своими ногами, но то бишь четырьмя парами ног. Как есть все тут, как один. И чего они вместе ходят?! Одного может я б и уговорила батюшке про похождения наши не сказывать, по руке бы погладила, улыбнулась и обещала накормить лучше всех в тереме… А всех их – поди одолей! Тут никакой ласки да куличей не хватит!

Меж тем, видя мой интерес, притихший Одд на меня взгляд кинул: мол, узнала кого?
Я выпрямилась, чтобы виду не подать, хотя в душе вся сжалась. Ох, и отругают они меня, как прознают, чья така дурна мысль была… К батюшке сразу потащат… Я-то надеялась, что никто и не узнает… а потом, как вскроется: ну были и были, все ж живы-здоровы… а то я уже и в лес сбегу, а там – само уляжется!

И все же, я ж – княжна, так что лицо держать надо. Тоже мне! Какими-то богатырями меня не запугать. В общем, виду не подаю, нос задрав, но все же невольно за один из щитов стала так, чтобы не видно меня было сразу с берега. А? Что? Нет тут Светы, это вам, милые, показалося… Кака така Света?!
Правда, чую, макушку мою золотую за три версты видать было…

А меж тем варяг, который соболя закупал, на кого-то разоряется. Ох и зло орет… Не свезло кому-то, да то мне скоро и самой такое о себе слышать…
Из-за кого крик подняли я увидеть не успела, Одд закрыл мне обзор на сходни своей широченной спиной.

- Одд, что там происходит? – я попыталась выглянуть из-за спины рыжего.
- Худо дело, княжна, Ульф на сестру свою Хенрику ругается! – а, Ульф - это который их распрекрасный главарь, сын ярла Инвара Вилобородого. Так. Гроза грядет … Интересно, а почему это он - «железнобокий»?! Надо бы потом, ежели случай далее представится, у Одда спросить. Сейчас-то он мне ничего не скажет.
- На сестру? – переспрашиваю (если на девку так орет, значит, что-то серьезное натворила… похоже, даже поболи насолила, чем я). - Они вместе путь держали в град наш?
- Да нет, - Одд потер пятерней рыжую бороду, развернувшись ко мне.
- А что ругается?
- Да ясное дело: не должно ей быть тут.
Ясное дело – скандал.
Однако ж! Ух ты! И как же эта девица, тогда на корабль попала?! Очень любопытно узнать! Глядишь, мне бы пригодилось!

А еще… вот бы богатыри подумали-подумали да смекнули, что пора им своей дорогою идти, чтобы в семейные дрязги не встревать. А я бы, мы бы, по тихой и ушли, поблагодарив за гостеприимство да рассказ о корабле.
Хотя о Драккаре я б еще послушала.
Но, похоже, сначала *гнев, торг, принятие*... как бы по гузу не отхватить...

Пристань.

Слова так мало значат в мире,
Важней поступки и дела.
Будь для себя гарантом, силой.
Чужие — это пустота.

Иди на Свет своей дорогой,
Чудес от путников не жди,
Не верь словам, не растворяйся —
Баланс с душой в пути найди!.. (с.)

Ну как есть шум поднялся!

Быстро лавочку свернули с осмотром корабля.

Викинг сестру за собой тащит. Лицо в крови. Ужас как смотрится… ну то, дело семейное, жаль только о корабле больше узнать не удастся. А, ну и чего ж его так кличут. Но то мне особо без надобности, так - любопытство. А так: ждут его холодные моря и невеста ж, помню, Одд упоминал, сестра вон - еще та егоза видать. А меня зовёт теплая трава лесная! Как же хочется сбежать, в мураве поваляться! Шум леса послушать!

Проводила я брата с сестрой взглядом: все же… все же хорошо, когда вот так, пусть и вопреки, но рядом! Эх…
А между прочим, мой-то брат, Мирушка, тоже возвращается… и даже чувствовала я вроде как его на площади…

Да, мой дорогой брат единоутробный! Давно не виделись мы с ним, глядишь, увижу – не узнаю его лица. Уехал – отроком, вернется – мужчиной. Что он там видел? Как жил? А самое главное, зачем батюшка отправил его так надолго в чужие края?! Али тут помощь не требуется? Удаль молодецкая?

И мне бы спокойнее было, когда брат родный рядом. Очень я скучаю по нему. Была б тогда не дитем неразумным, вот, может как эта неизвестная мне Хенрика, за ним бы увязалась.
Связь крови сложно пересилить, а кровь в нас непростая. Благо хоть, любушка моя, успокаивала, что мол, хорошо все с ним, жив-здоров. А как на чужбине да одному быть? Чтобы хорошо было? Солнышка и земли родной не видеть? С семьей не знаться?

Да и… трудно мне без него, как моя вторая половина он. Невозможно эту связь прервать. За то на батюшку до сих пор серчаю, что разлучил нас. Не дал мне видеть, как он из отрока в мужа превращается, думы его знать, горести и радости делить!
Нет, Светка, не злись, еще не хватало отцу родному плохого желать!

Вздохнула, да поплелась к сходням.
- Прощай, Одд, - обернулася, - благодарю тебя за диво дивное, что показал мне, не пожадничал! Вот, - возвращаюсь, снимаю с себя гривну, а с нее бусину одну оранжевого цвета, - возьми, не побрезгуй! В косицу вплети – будет тебе счастье и от бед защита!
Одд аж растерялся, лапищу протянул, бусина моя в ней утонула:
- Благодарствую, княжна! Дорогой подарок.
- На здоровье, Одд! Но завет мой помни, больше девок почем зря не таскай! – улыбаюсь на прощание.
Тот оторопело кивает.
- Будь счастлив!
Развернувшись спускаюсь на берег. Там уже сестрицы мои в окружении богатырей да того торговца волконского. Попыталась я в толпе затеряться, за спинами сестер да варягов, что с лодки сошли. Стала тихонько, заговор на отвод глаз шепчу. Младших ругать-то не станут. Ясно ж – весь спрос с меня, дурехи старшой! Ох, и стыдно ж мне. Позже буду держать ответ перед батюшкой! Как-то муторно… Растревожилась душа от чуда увиденного, а более – от мыслей о брате. Пусть бы так, злился, но рядом был. Да и видела я, чувствовала, не причинит вреда викинг сестрице своей: тоже сильна связь их кровная. Самые что ни на есть – души родные! Ох, где же Миролюб мой?! Каким стал? А вдруг не признает меня? Али не любит уже, позабыл, что родная его, самая близкая, одна же кровь в нас течет… а может, еще народу много да шуму, оттого сила невольно, как сквозь пальцы, утекает… да и дракона звала, Одда «пытала», кто таков… бусина опять же… Плохо, муторно… Вот и заговор все никак не сладится…

Как сквозь туман, слышу вроде:
- Свет, Свет… - кто зовет? Кто-то из сестер? Оглядываюсь.

Чувствую – взгляды, а кто – не могу понять … Миролюб може? Да, нет, не чую рядом…

А по спине холодок проносится. Да, а вот волка ощущаю. Как шерсть на загривке его дыбом стоит. Ох, и тебя растревожили, как бы не явил себя. И чего так взбеленился? От битвы с богатырями? Тише быть тебе надо! Испугаешь всех, ан еще чего хуже сотворишь, кто ж знает, на что способен ты?!

Глаза поднимаю. Смотрит. Ух! Вроде человечий взгляд, а зрачок в полоску вытянулся. Глаза опускаю, отворачиваюсь немного, Яга ж сказала: не глядеть! И так тяжело оборот держать.
Сами собой слова с губ срываются, не могу живому в тягости не помочь! Шепчу, про себя проговаривая, никто слышать не должен, на то он и заговор, его не шум питает, сила:

«Вода уносит, ветер уносит, земля принимает. Тревога, уходи, в глухие леса, в глубокие воды. Встань, спокойствие, в сердце, как месяц на небе. Слово мое крепко».

Вон как быстро сложились слова. Ну, может – полегчает волку! А вот мне идти надо. … худо, каждое ж слово – сила отданная, надо ее пополнить… да где тут?! Да и в лес не сбежать – пир же будет… может успею?!

От Пристани к Терему.

Ой да, добрая страна!
По просторам без конца!
И с загадкой, красотой,
Где поля и лес густой!
Край и родина славян!
Нивы, солнце да бурьян! (с.)

Медленно развернувшись, так и оставшаяся незамеченной тенью (может заговор на отвод и сработал, хотя и сил на него совсем не было…), отхожу в противоположную от всеобщего движения сторону.
Теперь спокойно, тихо, и сбежать.

Оборачиваюсь все же.

Сестры и Купава схватились за корзины, которые, видать, разини холопы зачем-то притащили сюда да бросили! За всеми глаз да глаз нужон! Повезло тем, что след простыл, а то бы, та же Купава, что толк в работе и порядке знает, устроила бы разнос, нерадивым.

Далеко уже ушли – ну дружно, девки, споро, за дело взялись! Ан вижу, что помощь приходит откуда не ждали: два молодчика с помощью к ним подошли. Что ж, тогда можно не беспокоиться, все же есть на земле люди добрые да мужчины с пониманием. А я попробую до рощи ближайшей добраться. До Избушки долго идти, хоть и могу я тропку себе короткую построить, но на то сила нужна, да и не хочется днем по лесу шастать, накануне пира-то.

А с Драккара мне Одд лапищей машет, заприметил все ж. Заговор слабенький вышел. И ничего. Главное – богатыри меня не приметили да волку глядишь помогла, сестрицы в сторону терема направились, так что – любо вышло. А что силы потратила? Так это не в первой! Ничего.

Знакомой дорогой добралась до окраины. Здесь рощица березовая стоит. Что ж за красавицы! Ветви длинные зеленые склонили, с солнышком закатным прощаются.
- Здравы будьте, девицы! – в пояс кланяюсь.

Зашумели березки, приветствуют радостно. Обнялась с ними, каждую огладила, а они листьями зашуршали, укрыли от глаз людских. Обнялась и заплакала. Не горько и не навзрыд, слезы с глаз катятся и только. А березки шумят, успокаивают. Тут и Сиверко прискакал, влагу с очей собирает, ругается! Почем, ведьму, его любушку обидели, кто посмел? Рыжий тот? Иноземец проклятый? Хотел же он бок лодки сильнее стукнуть, эх, зря послушался! В щепки ее!

Теперь я его, охламона, успокаиваю, что хорошо все, просто тягостно. Много сил почем зря растратила. Лодку варяжью велю не трогать.
Сиверко обнял, ластится, обещает забыть о чужеземцах, рассказывает, как в поле рожь его щекотала, может схожу я с ним? Колосья соком налились – вот, где силушка!
- Не до того, мне Ветерок, домой пора. Нужно мне себя во всей красе преподнести, как положено дочке княжеской, не с руки мне в простом платье да с очами от слез красными! И так, говорят, страшные!

Обняла ветер напоследок, по бокам огладила, рассказала про дракона дивного и обратно, к городу пошла, песню напевая:

На горе калинушка стояла,
Разными цветами расцветала.
На той ли на калине сидит соловейко,
Веселы песни распевает,
Холостому молодцу весть подает:
Пора тебе, молодец, жениться!...
Тебе, красной девице, постричься!...
Пойду ли я на матушку на Волгу
К набольшему там атаману....
Чем меня государь батюшка подарует?

Подарил меня государь батюшка женою,
Глупою женою, неразумною:
Я за гудок, а она за прялку;
Я в гудок играти, а она мотати!
Не зачем в люди на кручину:
Дома кручинушки довольно!

По пути встретила ватагу ребятни чумазой. Они песню подхватили, кружат подле меня. А я им, теперече, подпеваю, ногой притоптываю да в хоровод становлюсь веселый (ан, чуть и не упали мы все, так закружилися!):

Подарил меня государь батюшка женою,
Умною женою и разумной:
Я за гудок, а она за песни;
Я в гудок играти, а она плясати!
Не зачем в люди по веселье:
Дома весельица довольно! (с.)

По монетке каждому дала, жаль сластей у меня нет да и куда б спрятала?
Обняла каждого на прощание, вихры да косички погладила.
Не хворайте, милые, а за то, что ведьму пляской порадовали - будьте счастливы!

По дороге к отчему дому.

«И проклял Демон побежденный
Мечты безумные свои,
И вновь остался он, надменный,
Один, как прежде, во вселенной
Без упованья и любви!».
Мой любимый Лермонтов.

Иду, новую песенку напеваю. На душе хорошо! Все же, среди полей-лесов да без гомона людского – легче!
Избы, что были на окраине, сменяются большими, более дорогими срубами да теремами.
Прошла и терем, где Купава живет. Любо сделан, добротно.

Вдалеке еще слышны отголоски ярмарки и гуляний.
Сейчас, думаю, хороводы пошли водить да брага полилась.
В таком мне совсем «душно». Вот и на пиру долго быть не собираюся…
Однако, поглядим. Если ж будут такие гости заморские, что сказ любый вести будут – може и задержусь. Ох, люблю истории про края дивные, чужие, какие там у них чудеса имеются! Мне ни каменьев, ни золота не надо, вот бы глянуть на дива чужеземные, потому и благодарна я Одду, потому счастья ему желала и бусиной солнца одарила... Чудо же! Дракон!!! Пусть и не такой как этот, который самого Тора молота лишает!

Когда Софье про хороводы говорила… люблю плясать… но боле, с ветрами, в поле али среди дубов могучих…
А боле, не встречала я человека, с кем хотела б в пляс пуститься.
Хоть говорят, мастерица я. Мол руки да стан умею так вести, что глаз не оторвать.
Ну то дело понятное, когда любо – оно и с душой получается.
Петь еще больно люблю…
Бывало слышу в лесу Леший на флейте играет, иду, подпеваю… Любушку опять же частушками новыми развлекаю! Ох, и горазд наш народ! Только потом Ворон Воронович начал матами ругаться не хуже мужика любого… Яга как услыхала – давай смеяться, вот, говорит, так и девица, даже Ворона матюгам научила! А Кузьма ворчит, мол, то его дело – матами всех по избе гонять!
Вспомнив, улыбаюся!
Хорошо! Тепло. Землей, остывающей, пахнет. Травами да осокой, тиной, вечерней прохладой с реки тянет…

Дорожка, вильнув, сливается с проторенной, более широкой, к терему.
И что же?
Нос к носу сталкиваюсь с сестрицами. А с ними и те мужи, что решили помочь. Оба статные.
- О, Света! - зовёт Софья, махнув рукой.

Светловолосый оборачивается.
Этого я не забуду никогда…
Закатный солнечный луч скользнув по золотым волосам, высвечивает знакомые до боли глаза. Секунда узнавания. Ухмылка родных губ. Та же, хитрая, залихвацкая, всегда добрая для меня! Сердечко мое замерев, кажется запамятовало, как биться.
«Ты!».
«Я, Светорада!»

Он раскрыл объятия!
«Наконец-то, милый! Наконец-то ты!»
Хочу броситься обнимать!

Но черный змей, аспид, глядит на меня…
Что это?
Как же?!
Обвивает выю, раздваивает хвост, обхватывает длани, на меня скалится, и внутри что-то отзывается …
Что же это?!
На пальцы свои взор опускаю - будто черная смола с них капает, сворачиваясь в шипящий ком… Аспид, поменьше, поднял голову, просясь к нему, старшему…
Что этоооооо?!
Не может же такого быть?
Нет, нет, нет! Не верю глазам своим!
Не может быть такого…
Нет…
Нееееет…

И потеряв себя в этих черных глазах аспидовых, я ухожу за грань Яви, будто подкошенная топором березка...

Возле терема.

Явь, навь и правь.
Жизнь, смерть, рождение.
Прославит разум,
Даст веселье (с.)

Только что и почувствовала – руки, родные, меня подхватившие.

Это потом, Миролюб мне расскажет, что не дал мне упасть его новый знакомец, иноземец – Саид.
Тогда же я этого не понимала. Да и как могла?

Колыхнулась завеса Яви, будто взлетела и упала. Да, падаю. Хорош полет… домечталася!

И все вокруг вроде как привычно, но будто во сне: зыбкое и слишком уж яркое! Солнце в глаза бьет, ветер вихрем закручивает, а все одно – будто не чувствую… даже будто не понимаю, что падаю! Ежели снилось вам, что с высоты вниз рухнули… вот такое же ощущение, будто я и не я… и страшно, что дух захватывает, и не боязно, ибо будто и не с тобой!

Ходить между Мирами нельзя таким, как я! Это только Яга да Кощей могут… На счет Лешего даже не знаю… Домовенок мой и Коргоруш могут, и то – не долго!
Сама я – ни в жизнь не выберусь из грани! Буду бродить, душой неприкаянной, не найти таким путь ни в Правь, ни в Навь, ни обратно, в Явь, на землюшку, в мир живых… Мне и чуром не стать – ведь не умерла я, ан взялась за то, что не по силушкам!

Сразу поняла я, что аспиды – ворожба черная. Что означает, кто наслал – не смогла понять, да и не успела я. Сразу сердце отозвалось, брата спасти, зашептала про себя заклятие на отсечение!
И заговор так славно складывался: «Боль ворожба из чужого короба, откуда пришла, туда и пошла. Кто тебя послал, тот по тебе заскучал. Тебя заклинаю назад отсылаю, за синие реки, за высокие горы, туда где тебя не найдут заговоры. Вернись к пославшему, горя не знавшему. С ним оставайся и не возвращайся».
Да только послала я ворожбу черную к обидчику, а она мне, будто отражение в зеркале, вернулась! Да, как ударила! Ничего не понимаю: как так?! Почему вернулись злые слова мне же, будто я – их пославшая?!
А Аспиды, что чернее ночи, извиваются, гневаются на заговор мой. Ох, как больно же мне…. Злятся змии, пасти разинув! Шепчут-шипят что-то, ворожат!
Нет! «Твои же речи да тебе на плечи»!
Но поздно уже было: падала.
Аспиды сердце так стиснули, обвили, зубы запустили, что перестало биться оно. И больше мира земного не видела, не ощущала, будто ушла твердь из-под ног моих…
Кузьму звать надо было… Он бы, чур, глядишь, сдюжил, рода охранник…

Падаю… Ничего не чувствую…
Подхватила меня любушка моя, враз силу влила, сердце биться заставила, навье, что воронье слетевшееся, отогнала да грань для меня открыла, чтобы дышать воздухом земным смогла.
Делаю судорожный вздох. Ох, спасибо, Яга!



Знаю, знаю, по тонкой грани я прошла, ох, если б не она, любушка!
Благодарение, в ступе ее, я и тело свое ощущаю, и боле нет круговерти, мешанины этой яркой перед глазами, холод из Нави чую, тепло – из Прави… а более всего – мир земной вижу. Себя на руках у молодца незнакомого… рядом сестры – испугалися, Миролюб меня с рук на руки принимает…

А Яга ругает меня да расспрашивает.



И от того, что услышала я – еще страшнее стало. Вот почему ворожба мне вернулася… и ведь знала, чувствовала где-то… ан никогда не задумывалась, да и Миролюб, кровинка моя, далече был, оттого и не думалось, не проявлялось…

Яга, покружив, меня убаюкав, вернула в руки брата. И вот, лежу себе, слушаю биение родного сердца. Так ждала. И вот… Вот так встречу устроила! Хоть, и не моя в том вина… Он-то тоже небось ощутил. Конечно, мужская кровь може и не так сильна, но родство с самой ходящей между мирами, да грань открывающей – так просто не проходит… И он, Миролюб, всегда был чувствительным к материям… Просто всегда изгонял из себя эту хрупкость особую, знаю я, хотел быть для батюшки наследником достойным… а тот… все клял его за то, что не широк в плечах, что длани его не для меча будто бы… Ох, и серчала я на отца тогда, хоть то и не положено! Но, а как могла защитить да помочь, дитем неразумным будучи?! Только обнять, прижаться всем тельцем, да от души повторять: «Ты мой свет, любый, что ни на есть богатырь славный, друг сердешный!». Ведь я и заговоров тогда не ведала… даже с ветрами толком справиться не могла…

Ну да буде.
Открываю очи, гляжу на Мирослава да ощущаю силу рук его. Возмужал!
- Братец, отпусти меня, сама пойду, спасибо тебе!
- Благодарить не меня следует, а того, кто не дал тебе в пыль дорожную рухнуть! – и рассказывает, как дело было.
- Стоять-то сама сможешь?
Киваю. После силы Яги я бегать могу, нестись быстрее ветра! Ох, кипит во мне все! Вот какова моя любушка!
- Ты же понял, что не спроста все это? – шепчу ему.
Кивает. Касаюсь, силы передав. Не знаю, чует ли, но и ему не лишней будет … да и надо ее куда-то деть, а то сейчас … а то… а то… на крышу взберусь да на самую маковку!
Тут сестры поняли, что я в себя пришла. Окружили нас с Миркой (он меня ужо на ноги поставил, как просила), заобнимали, в терем повели, под руки поддерживая (корзины свои слугам все же сдали же). Хорошо все же дома, с родными да на земле твердой ногами стоять… может оно и не сильно-то хорошо… не всегда, вернее, летать-то…
Но то, потом подумаю… А, вот о чем следует… так о ворожбе черной…

Но в голове сразу же возникает наказ любушки: «На пир!

Терем - пир.

От, кому на Руси жить хорошо!

В замену спичей с песнями,
В подспорье речи с дракою
Пир только к утру кончился,
Великий пир!.. Расходится
Народ. Уснув, осталися
Под ивой наши странники,
И тут же спал Ионушка,
Смиренный богомол.
Качаясь, Савва с Гришею
Вели домой родителя
И пели; в чистом воздухе
Над Волгой, как набатные,
Согласные и сильные
Гремели голоса:

Доля народа,
Счастье его,
Свет и свобода
Прежде всего! (с.)


На пир все готовятся. Гости собираются. А я в себя прийти пытаюсь. Силу, Ягой отданную усмирить, да понять, что за ворожба такая черная над головою повисла… Так, Светорадушка, успокойся, милая!
Надо ж гостей встретить да приветить, негоже об обязанностях забывать.
Ежели старшая я женщина в тереме, то и мне за всем глаз да глаз держать. Но то печаль небольшая. В тереме холопы да слуги все давно уж живут, порядки знают. И все же, на все посмотреть надобно, проверить. Потому сначала на кухню отправляюся. С кухарками блюда проверяем, все они мне показывают. Тут: жар-пар да запахами нос дразнят. И сколько ж всего наготовили. Тут и утки да рябчики жареные, буженина, осетры огромные да севрюга, пироги румяные подовые да пряженые с мясом, рыбой, ягодами и сыром. С тиуном, Микулой, разговор вели, отчет держит: все успел, ко всему готов. И чашники (разливали напитки), и скатертники и приставники - все в чистые добротные рубахи наряжены, всем указания Микулой розданы.

Начался пир! Гости пожаловали. Во главе – стол большой. За ним батюшка. По праву руку – Миролюб, сын – наследник. Следом мы – дочери, княжны. По левую – богатыри место занимают. Первым – Добрыня Никитич. Добрый воин, старый знакомец мой. Хорошо с ним рядом каждому, от того, что добро в нем как солнышко светится, хоть и воин, а душа - светлая! Давно он у батюшки служит, ни раз в бою смелость свою показал, а в тереме да с людом - доброту да разумение. Знает меня еще с младенчества. Добрый муж, много историй нам про походы ратные да про врагов и битвы с ними сказывал. Ох и любили мы с ним сидеть да слушать, как бился он с чудищем лесным, али как через горы-кручи он с отрядом пробирался. Тут и боле молодые богатыри: Илья Муромец. Знаю, любит он книги умные, но всегда стесняется, что мол, не богатырское то дело. А, как мне кажется, знание – дело полезное. То он всегда и совет полезный даст! Да и пошутить горазд! Да и пригож, только, как и все богатыри наши, не женатый! Вольга… Суров… От его взгляда всех оторопь берет, да немудрено то! Есть в нем особое, но о том, думаю, никому он не сказывает. Да и надо ли? Силой да разумением боги его не обделили, служит верно и завсегда помощник первый Добрыне Никитичу да батюшке. Ну и младший наш, Алеша-душенька. Добрый. До того смешной и светлый, что обнять да от души сжать хочется! И никогда в помощи тоже не откажет, правда, смущается больно, только скажешь ему что. «Дык елы-палы» да и весь сказ, но что попросишь – сделает.
Тут и купцы, и бояре далее. Купава , красавица, рядом с отцом место занимает.
*вообще, не знаю, верно ли я девиц рассадила... что-то умная Алиса сказала, что нам вообще на пиру не место, бабам...*

Что ж. Собираемся, по лавкам да скамьям рассаживаемся. Для пира выбрала сарафан прямой, по телу струится, что вода течет. Тяжелый, парчовый, золотой тесьмой отделанный. По подолу да спереди, да по поясу, золоченному, знаки солнца с загнутыми концами, поля в виде ромбов с точкой посередине, птицы дивные вышиты. Выбрала я тот, что краснее солнышка закатного. Любо смотрится. Рубаха белая с рукавами пышными как цветы яблоньки. По ним тоже вышивка стелется, узор сарафана повторяя. Волосы в косу девки сенные собрали, ленту красную повязали. На голову – венец с лентами золотой, украшен он каменьями да жемчугом.

Расселися. Первым слово варяг взял - Ульф (тот, чей Драккар мы осматривали), поприветствовал, о себе рассказал (ох, и песни у них душевные… необычные), потом сестру свою - Хенрику - представил нам (ее на Драккаре мы с сестрами да богатырями тоже ужо видели - жива осталась, значит, не так суров варяг, коли в сердце любовь настоящая). Преобразилась девица! Что за платье на ней – заглядение! Танец подарила нам. Мы любуемся, а мужики рты разинули… глядишь, свататься будут!

Следом выступил торговец с волконских. Назвался Борис Северин. Так вот, как волка кличут. Что ж – имя - сила. И вижу: успокоился. Может, и я тому была помощница. Хорошо слово держит. И нам дарит рассказ о родных местах своих. Любит их. Хорошо это.

Ну и настал черед на Шамаханскую царицу, гостью заморскую поглядеть. Что за диво! Каков наряд! А лицо-то – закрыто! Порядки у них такие, знаю я. Гляжу, глаз не отвожу. Все необычное интересно мне. Только чудится будто виделись мы с ней. Но откуда-то?! В глаза над чадрой глянула: да, их я видела… Что ж такое-то? Отвела очи от царицы, чтобы дурно себя не показать, а сама мыслями мучаюсь. Как же так получается, будто она не тем мне кажется?
Но от мыслей этих меня отвлекает диво – птица механическая! Вот так чудо! Слышала, что иноземцы с тех стран многое умеют, но, чтобы такое?! Ну как живая же!

А еще приметила, что появилась у нас новая девица-красавица. Слышу – Мораной зовется. Что ж, потом познакомимся. Слышу, что Алешу нашего Поповича журит, мол, благоухаешь ты, Попович, что за диво такое?
И все улыбаются, да уж расстарался Алешка наш! Глядишь и верно – ни один враг в наш терем больше не пожалует, потому, как мы и сами бы сбежали да поскорее бы. У Алешки уши покраснели, но держится гоголем. Я Сиверко позвала. В окошко влетел осторожненько, пронесся, прохладой овевая всех да аромат «саваж» развеивая.

И пришел черед нам, хозяевам, гостям ответ дать.
Заиграли гусляры да балалаечники, свирель тонко запела. Встали мы, девицы, да пошли в круг. Первой - я, следом Яра да Софьюшка, Купава да прочие. Легко двигаемся. Руками, будто лебедушки крылами, ведем. Друг за другом тихо семеним. Сарафаны шуршат в ленту яркую сливаются, колышутся, как водица в реке текут. Плечами ведем, перстами всякие фигуры выплетаем. В круг собралися. К друг другу двинулись и обратно. А затем хоровод повели, знак солнышка. А музыка льется, да озорнее становится. Ну, кто горазд? Выходи плясать!

Терем, пир.

«Ой вы, гости-господа, Долго ль ездили? куда? Ладно ль за морем иль худо? И какое в свете чудо?». (с.)

Кончили плясать.
Ох, и любо вышло!
Девицы да и я раскраснелись, и от внимания, и от движения.

А Батюшка, меж тем, велит гостей за подарки да дива, за рассказы, песни да танцы, медом потчевать.

- Светорада, старшАя моя дочь, что золото красивая, неси чашу соседу нашему, Борису!

Батюшке кланяюсь, рукой тиуна подзываю.
На Северина взгляд бросаю. Как там, волк, не ерепенится? Сразу отвожу очи, помню завет Яги, тем более, что силы во мне сейчас… сама б в кого превратилась бы! Взлетела б как горлица, жалко - ночь на дворе темная.

Микула подходит. Говорю на ухо ему:
- Неси кубок для князя Волконского, только в него мед хмельной не лей. Сбитень, что готовила я, налей. Кубок золотой, с синими каменьями. Да быстрей, одна нога тут…

Кивает тиун, удаляется.
Вскорости скатерник несет золотой кубок на подносе. Он чеканкой отделанный, голубой эмалью орнамент выведен, да три камня - сапфира, что небо, синих - вставлены по кругу.

Подхожу, скатерник за мной, чуть на расстоянии. Поднялся Северин. Глядит. Ну и я - гляжу! Эх, глупая любопытная! Эх, гляжу… и все равно, волка вижу. Не спокоен, недоволен, лапой душу скребет, поскуливает. Что ж ты, милый! А про себя думаю, что хорошо решила не поить оборотня медом хмельным.
А Северин все также - прямо смотрит. Уууух! Ну, как говорится: гулять так гулять, глядишь силы достанет и волка сдержать, ежели распоясается!
Еще раз в глаза посмотрела, волку слегка улыбнулась да просила не буянить.
А затем трижды в пояс Северину поклонилась: здрав будь!
И нараспев произнесла, слова заговаривая:

Здравствуй, гость наш дорогой,
Благодарны, что такой,
К нам пожаловал сюда,
Свез пушнину и меха!
Край богатством ваш велик,
Добрых молодцев растит!
За подарки благодарны,
Да за дивные слова!
Будь так добр, славный княжич,
Меда нашего прими!

Скатерник мне поднос протянул, кубок взяла, шагнула ближе к Северину, снова поклонилась.
- Испей, сама делала! Травы там добрые, душу лечат да сны цветные дарят!

Поклонился в ответ молодец да кубок принял. Пригубил. Удивленно воззрился. А ты что ж думал, волка твоего, хмелем поить стану?
Вот тут я уж по-настоящему улыбнулась.
- Пей, до дна! Здрав будь!