Карта ролевой игры "Сказочные Вечеринки"

Морана подъехала к воротам Энск‑града на своём коне по кличке Буян — здоровенном жеребце, который больше походил на передвижную кузницу, чем на боевого скакуна. Буян, заметив возле ворот бочку с яблоками, тут же решил, что это знак судьбы, и решительно направился к лакомству, таща за собой упирающуюся хозяйку.
— Буян, стой! — воскликнула Морана. — Мы приехали не за фруктами, а чтобы меня взяли в дружину!
Буян лишь фыркнул, как бы говоря: «А что, нельзя и то, и другое?»
У ворот стояли два стража. Первый, здоровяк с бородой, напоминающей метлу, сонно почесывал бок. Второй, щуплый паренёк с копной рыжих волос, увлечённо рассказывал:
— …и вот я ему говорю: «Это не щит у тебя кривой, это ты криво стоишь!» А он… Ой, — паренёк заметил Морану. — К нам гостья!
— Я прибыла, чтобы вступить в дружину князя Мстислава! — торжественно объявила Морана, стараясь не обращать внимания на то, как Буян уже наполовину засунул морду в бочку.
Здоровяк‑страж отмер и громогласно расхохотался:
— В дружину? Девку? Да ты шутишь, красавица! У нас тут не девичьи посиделки, а серьёзное дело!
— А я не на посиделки приехала, — Морана с достоинством слезла с коня. — Я умею владеть мечом, луком и топором. И даже копьём — хотя однажды случайно снесла им крышу с бани. Но это был учебный бросок, и баню потом починили!
Рыжий страж подавился смешком:
— Учебный, говоришь? А если не секрет, сколько бань ты так «потренировала»?
— Всего одну! — Морана гордо вздёрнула подбородок. — Зато теперь я точно знаю, что надо целиться пониже.
Здоровяк снова расхохотался:
— Ну, с такой‑то квалификацией тебя точно возьмут! Может, сразу главнокомандующей назначат — чтобы все бани в округе заранее эвакуировали.
— Очень смешно, — Морана скрестила руки на груди. — Если не верите, давайте испытание. Пусть самый сильный воин дружины сразится со мной. Если проиграю — уеду и больше не потревожу ваш серьёзный мужской клуб. А если выиграю…
— То получишь почётное звание «разрушительницы бань»? — подмигнул рыжий страж.
— То войду в дружину на равных правах, — твёрдо закончила Морана.
В этот момент Буян, покончив с яблоками, решил, что неплохо бы познакомиться со стражами поближе. Он подошёл к здоровяку и деликатно ткнулся мордой ему в плечо, едва не опрокинув могучего воина.
— И этот зверь тоже с тобой? — страж поправил пояс, приходя в себя.
— Да, — кивнула Морана. — Буян — мой боевой конь. Он очень ласковый, просто немного… настойчивый в проявлении чувств.
— Ласковый, как медведь в брачный сезон, — пробормотал рыжий.
— Зато у него отличный нюх на неприятности, — добавила Морана. — И на яблоки. В основном на яблоки.
Здоровяк вдруг хлопнул себя по лбу:
— Слушай, а давай так: если твой конь сможет добежать до того дуба и обратно быстрее, чем я досчитаю до пятидесяти, я лично провожу тебя к князю. Идёт?
Морана прищурилась:
— Хитро. Но Буян быстрый. Правда, Буян?
Конь, услышав своё имя, радостно заржал и переступил копытами.
— Раз! — начал отсчёт здоровяк.
— Два! — подхватил рыжий.
— Три! — крикнула Морана и хлопнула Буяна по крупу.
Конь рванул с места так резко, что едва не унёс с собой половину ворот.
— Сорок девять! Пятьдесят! — закончили стражи.
Буян вернулся, тяжело дыша и с прилипшим к губе листом. Морана торжествующе улыбнулась:
— Ну что, ведёте к князю?
Здоровяк только покачал головой:
— Ладно, упрямая. Пошли. Но предупреждаю: князь ещё более суров, чем мы. И у него аллергия на пустые обещания.
— У меня не пустые, — Морана поправила меч на поясе. — У меня полные решимости. И ещё немного яблок в седельной сумке — на случай, если Буяну станет грустно.
Рыжий страж хохотнул:
— Кажется, дружина уже не будет прежней…
И все трое направились в город, а Буян на ходу успел стащить булку у торговца пирогами — просто из принципа, едва они оказались вблизи ярмарки.

Здоровяк‑страж, которого рыжий напарник называл Иваном, вздохнул и махнул рукой:
— Ладно, уговорила. Пойдём к князю. Только чур — если он тебя не примет, не винить нас с Олегом в своей неудаче!
— Договорились, — кивнула Морана, стараясь не выдать волнения. В душе она уже представляла, как лихо размахивает мечом во главе дружины, но тут Буян громко фыркнул ей в ухо, вернув с небес на землю.
Когда они въехали в город, ярмарка уже кипела вовсю. Воздух был пропитан ароматами: дымящиеся пироги с капустой и рыбой, медовые пряники, жареные орехи, душистые травы, свежесколоченная древесина и чуть уловимый запах конского пота.
Олег, рыжий страж, подмигнул ей:
— А пока идём, могу показать тебе ярмарку. Всё равно до княжеского терема через неё путь лежит. Да и Буяну, гляжу, не терпится поближе с местными лакомствами познакомиться.
Буян, будто поняв слова стража, согласно фыркнул и потянулся мордой к лотку с яблоками, который как раз оказался неподалёку.
— Буян, нет! — Морана дёрнула поводья так резко, что чуть не перелетела через голову коня. — Мы не за яблоками приехали!
— Да ладно тебе, — рассмеялся Иван. — Пусть угостится. Считай, это плата за то, что он так быстро до дуба добежал. Эй, торговец, мы ему пару яблок берём!
Торговец, пухлый мужчина в засаленном фартуке, окинул компанию взглядом и расплылся в улыбке:
— О, стража княжеская! И гостья с вами? Да берите уж так, за знакомство! У нас в Энск‑граде гостей любят. Особенно таких решительных.
Он протянул Буяну целую горсть яблок. Конь деликатно взял их губами, умудрившись заодно прихватить и руку торговца. Тот взвизгнул, но тут же рассмеялся:
— Ну и хватка у твоего скакуна, дева! Прямо как у самого князя, когда тот за казну берётся!
Олег хохотнул:
— Вот видишь, Морана, Буян уже всех очаровал. Может, его в дружину возьмут вместо тебя?
— Только если ему выдадут доспехи на четыре пуда, — парировала Морана, поправляя седельную сумку. — И отдельный обоз с яблоками.
Над толпой плыли выкрики торговцев:
— Пироги горячие — один съел, второй просится!
— Ножи острые — волос на лету режут!
— Ленты алые — красавицам на зависть!
Буян, едва завидев лоток с морковью, тут же направился к нему. Морана еле успела привязать его к столбу, иначе конь бы просто перелез через прилавок.
— И не смотри на меня так, — строго сказала она коню. — Ты уже съел половину запасов на три дня вперёд.
Буян печально вздохнул и принялся жевать столб.
Морана огляделась. Вокруг царил настоящий хаос, но весёлый: дети гонялись за голубями, парни хвастались силой, поднимая гири, девушки кружились в хороводе, а бородатый кузнец демонстрировал меч, который, по его словам, «и дракона проткнёт, и капусту на щи нарубит».
Но тут её окликнули:
— Эй, красавица! Не хочешь примерить шлем? Настоящий богатырский! — перед ней стоял торговец в ярком кафтане, размахивая шлемом с петушиным гребнем.
— Мне нужен не шлем, а место в дружине князя Мстислава, — серьёзно ответила Морана.
Торговец опешил:
— В дружине? Девке?
— Воительнице, — поправила она.
Торговец почесал затылок, окинул Морану оценивающим взглядом — от крепких сапог до решительного выражения лица — и хмыкнул:
— Воительница, значит… Ну‑ну. А докажешь? Вон, у меня тут щит есть — настоящий, дубовый, обитый железом. Если поднимешь и три круга по торговой площади с ним пройдёшь, подарю тебе этот шлем в знак уважения!
Морана прищурилась:
— А если подниму, вы поможете мне попасть к князю на приём?
— Э, нет, так не пойдёт! — замахал руками торговец. — Я только за шлем ручаюсь. Но если справишься, все вокруг увидят, что ты не просто девица в доспехах, а дело говоришь!
Вокруг начали собираться зеваки. Кто‑то хмыкнул, кто‑то зашептался, а мальчишка лет десяти громко объявил:
— А я ставлю две вяленые рыбки, что она не поднимет!
— А я — горшок мёда, что поднимет! — тут же отозвался румяный купец с корзиной пирогов.
— О, а я ставлю новый сапог, что она ещё и вприсядку пройдётся! — выкрикнул какой‑то весельчак из толпы.
— Что?! — Морана обернулась к нему. — У меня тут щит на полпуда, а ты про присядку?
— Да я просто пошутил… — смутился весельчак.
— Вот и я пошучу, когда пройду три круга и заберу твой сапог! — парировала Морана под хохот толпы.
Морана вздохнула, подошла к щиту, примерилась и, напрягшись, оторвала его от земли. Щит оказался тяжелее, чем она ожидала, — будто в него заранее положили пару камней «для веса».
— Раз! — выкрикнул мальчишка, начав отсчёт кругов.
Морана двинулась вперёд, стараясь не шататься под тяжестью щита. На втором круге Буян, который до этого мирно жевал связку лука у соседнего лотка (за что уже успел получить подзатыльник от торговки), решил поддержать хозяйку и двинулся следом, периодически тыкаясь мордой ей в плечо — то ли подбадривал, то ли намекал, что пора бы и перекусить.
— Два! — радостно завопил мальчишка.
На третьем круге Морана уже чувствовала, как руки начинают дрожать, но стиснула зубы и дошагала до конца. Опустила щит на землю под одобрительные хлопки и возгласы толпы. Один старичок даже прослезился:
— Вот это сила! Моя баба в молодости так мешки с мукой таскала — до сих пор помню, как она меня ими гоняла!
Торговец разинул рот:
— Ну надо же… Честно говоря, я думал, ты на первом круге сдашься.
— Вы ставили на поражение? — строго спросила Морана.
— Э‑э… нет, конечно! Я просто… сомневался, — замялся торговец. — В общем, шлем — твой! Носи на здоровье! И… если честно, я тут с дружинниками знаком. Могу словечко замолвить, чтобы тебя к князю пропустили. Раз уж ты такая… упорная.
— Спасибо, — кивнула Морана, принимая шлем. Она надела его на голову — гребень смешно торчал вбок, почти закрывая один глаз. — Хотя, кажется, он мне великоват.
— Зато в бою враг испугается! — хохотнул купец с мёдом. — Глянет — а там не лицо, а шлем на пол‑лица!
— И ещё один глаз хитро так выглядывает, — добавил мальчишка, который вёл счёт кругам.
Толпа разразилась хохотом. Морана тоже улыбнулась:
— Что ж, если шлем пугает врагов — значит, он идеально подходит воительнице. А теперь, с вашего позволения, я пойду к князю. Буян, идём!
Буян, услышав своё имя, тут же оставил в покое связку лука и послушно двинулся за хозяйкой, на ходу прихватив с лотка пирожок — чисто случайно, конечно.
— Куда?! — взвизгнула торговка. — Опять ты, мохнатая напасть!
— Простите, — Морана виновато развела руками, — он у меня иногда забывает, что мы не на шведском столе.
— Да ладно, — махнула рукой торговка, — за пирожок не обижусь. Зато такого коня я ещё не видела — он у тебя не только ест, но и развлекает народ!
— Это да, — вздохнула Морана.
— Ну и парочка, — покачал головой торговец. — Энск‑град ещё не видел таких воительниц!
Буян в подтверждение громко фыркнул и едва не сбил с ног прохожего, пытаясь дотянуться до связки баранок. Морана вздохнула и покрепче схватила поводья:
— Пойдём, герой. Нас ждёт князь. И, надеюсь, он окажется менее прожорливым, чем ты.
Компания двинулась дальше, вглубь города. Буян то и дело норовил свернуть к какому‑нибудь лакомству. То к пирогам потянется, то к жареным орехам, то к медовым коврижкам. Морана уже устала его одёргивать и начала подозревать, что конь составил подробный маршрут по всем съедобным точкам ярмарки.
— Может, купить ему что‑то одно, чтобы успокоился? — предложила она.
— Хорошая мысль, — одобрил Иван. — Вон, глянь, медовуха и пироги рядом. Буяну — пирог, нам — по кружечке. За удачу твоей затеи!
Олег тут же подхватил:
— И чтобы князь не оказался упрямее твоего коня!
Морана рассмеялась:
— Согласна. Но сначала — к князю. А потом… потом можно и медовухи. Хотя, судя по аппетиту Буяна, нам придётся купить целую бочку — одну для него, вторую для нас, чтобы он не ревновал.
Они свернули к широкой улице, ведущей к княжескому терему. По пути Буян всё же успел стащить пучок зелени у торговки овощами — та только ахнула, а Олег тут же откупился серебряной монеткой.
— Воспитание боевого коня — дело затратное, — подмигнул он Моране.
— Зато никогда не скучно, — добавила она, поправляя меч на поясе. — Буян — как стихийное бедствие: то ураган, то голодный смерч. Но зато преданный!

Иван расхохотался:
— С таким аргументом и к князю идти не страшно! Кто ж откажет деве с таким‑то скакуном?
И они двинусь дальше в направлении княжьего терема.

Морана поправила шлем с петушиным гребнем — тот всё норовил съехать набок, — и вздохнула:
— Буян, дружок, теперь без фокусов. Нам нужно попасть к князю, а не устроить ярмарочный парад.
Буян фыркнул, будто сказал: «Кто, я? Да я сама серьёзность!» — и тут же попытался ухватить зубами венок из ромашек с головы проходящей мимо девушки. Та взвизгнула, а Морана покраснела до ушей:
— Простите! Он не со зла, просто у него рот без замка!
Девушка рассмеялась:
— Да ладно, зато цветы теперь у него на голове — выходит, он сам себя украсил!
Вокруг опять раздался смех, а Буян, довольный вниманием, гордо вышагивал дальше, пока венок не свалился ему на глаза. Конь замотал головой, запутался в поводьях и едва не наступил на ногу какому‑то купцу.
— Осторожнее, красавица! — воскликнул тот. — Твой конь — как весенний медведь: и милый, и опасный!
— Согласна, — вздохнула Морана, распутывая поводья. — Иногда мне кажется, что он специально устраивает хаос, чтобы я не скучала.
Путь к Княжьему терему лежал через самые оживлённые улицы ярмарки.
Вдруг из‑за угла донёсся чистый, завораживающий голос. Морана застыла, словно зачарованная. Песня проникала в самое сердце — то взмывала высоко, как орёл, то опускалась до шёпота, будто ветер в траве.
Голос то звенел, как родник, то становился глубоким и густым, как лесной туман. Когда прозвучали строки «Звенит, плачет и смеётся, Кричит, стонет и вьётся, Кристально‑чистой рекой», Морана вдруг почувствовала, будто сама превратилась в эту реку — её несло течением, но не куда‑то вдаль, а внутрь, к самым сокровенным воспоминаниям. Морана невольно прикрыла глаза. Перед внутренним взором промелькнули: детство у костра, когда отец учил её держать меч и рассказывал былины; первый самостоятельный поход в лес, где она заблудилась, но нашла дорогу, ориентируясь по звёздам; тот день, когда решила, что станет воином — вопреки всем «нельзя» и «не положено».
— Что это?.. — прошептала Морана.
— Это Яга поёт, — пояснил кузнец. — Она тут раз в год появляется, песню споёт — и весь город замирает. Говорят, её голос может и раны залечить, и сердце успокоить. А кто дослушает до конца — тому удача сопутствует целый год.
Песня лилась, словно горный ручей: то набирала силу, то затихала до шёпота, то звенела, как серебряный колокольчик. Люди вокруг перестали кричать, торговцы замерли у своих лотков, дети притихли, а голуби, кружившие над площадью, опустились на крыши и склонили головы, будто тоже слушали. Даже ветер, казалось, притих, чтобы не мешать.
А голос Яги всё лился, утешая и вдохновляя: «Разве убоимся того мы, Что ждёт нас впереди? Светом и радостью, болью и слезой, Печали мои и радости — Навсегда, навсегда со мной».
Морана ощутила, как уходит напряжение, сковывавшее её с утра. Страх перед встречей с князем растаял, словно утренний иней под солнцем. Вместо него появилось что‑то новое — спокойная уверенность. Будто сама песня дала ей силы и напомнила: всё, что было пережито, сделало её такой, какая она есть, и это — её опора.
Буян рядом замер, навострив уши, и даже не пытался дотянуться до ближайшего лотка с морковью. Морана машинально погладила его по шее, но взгляд не отрывала от Яги. Та пела с закрытыми глазами, слегка покачиваясь в такт мелодии, а вокруг неё воздух будто мерцал, словно сотканный из звуков и света.
Когда прозвучали последние строки — «Смотрите, не печальтесь, видите, Мелькнул новый яркий луч» — Морана глубоко вздохнула. Мир вокруг казался чуть ярче, чуть добрее. Она почувствовала, как на губах сама собой появляется улыбка.
Когда последняя нота растаяла в воздухе, на площади ещё несколько мгновений царила тишина. Потом кто‑то захлопал, за ним другой, третий — и вот уже вся ярмарка рукоплескала.
— Вот это да… — выдохнула Морана, будто от сна очнувшись. — Я и не думала, что так бывает.
— Зато теперь ты точно готова к встрече с князем, — подмигнул кузнец. — После такой песни и дракон стал бы добрее!
Наконец они выбрались на широкую улицу, ведущую к княжескому двору. Вдали уже виднелись высокие резные терема, золочёные купола и стража у ворот в начищенных доспехах. Тут Морана попрощалась со стражниками, что вели её от ворот самых. Но и здесь без приключений не обошлось. Буян, завидев на обочине телегу с сеном, решил, что и это знак судьбы:
— Нет, Буян, нет! — Морана дёрнула поводья. — Сено — не десерт!
Конь обиженно вздохнул, но подчинился. Зато, проходя мимо колодца, он вдруг остановился, наклонился к бадье с водой и начал жадно пить.
— Ну конечно, — покачала головой Морана. — Только сейчас ему захотелось утолить жажду.
Пока Буян пил, к ним подошёл старый дружинник с седой бородой:
— Эй, дева, ты чего тут с конём да в шлеме? — спросил он строго, но глаза его смеялись.
— Я иду к князю Мстиславу, — твёрдо ответила Морана. — Хочу вступить в дружину.
Дружинник поднял брови:
— В дружину? Дев… то есть воительница? Ну‑ну. А конь твой, смотрю, уже половину ярмарки объел и выпил.
— Он просто поддерживает силы перед службой, — серьёзно сказала Морана.
Дружинник расхохотался:
— Ох, дева, с таким аргументом и к князю идти не страшно! Пойдём, я тебя проведу. Вижу, что упорства тебе не занимать. Да и конь твой — персонаж примечательный. Князь таких любит.
— Ну, Буян, сейчас или никогда. Постарайся не съесть здесь всё, ладно?
Буян лишь фыркнул в ответ, будто говорил: «Обещать не могу, но постараюсь».
Морана привязала Буяна во дворе и поднялась по широким ступеням к терему, поправила меч, одернула рубаху, глубоко вдохнула и толкнула тяжелую дверь терема.

Морана оставила Буяна во дворе под присмотром одного из стражников — конь с удовольствием принялся обнюхивать кучу свежего сена, явно решив, что это знак судьбы. Собравшись с духом, Морана поправила шлем (тот снова съехал набок), одернула рубаху, проверила, не торчит ли рукоять меча слишком вызывающе, и шагнула в гридницу.
Зал поражал величием: резные дубовые балки под потолком, расшитые полотнища на стенах с изображениями богатырских подвигов, длинные столы, уставленные серебряной посудой и остатками княжеской трапезы. В глубине зала на высоком резном троне восседал князь Мстислав. Широкоплечий, с густой русой бородой и пронзительными серыми глазами, он выглядел именно так, как Морана представляла себе правителя — властно, но без надменности. На плечах у него лежал соболий плащ, а на груди сверкала золотая гривна — знак княжеской власти.
Рядом с троном стояли несколько дружинников в начищенных доспехах. Один из них, тот самый седобородый дружинник, что провёл Морану сюда, чуть заметно подмигнул ей.
Князь окинул гостью внимательным взглядом — от поножей до шлема с петушиным гребнем, который всё норовил закрыть ей один глаз. Губы его дрогнули в едва заметной улыбке.
— Итак, — прогремел его голос, заполнивший весь зал, — передо мной стоит дева, желающая вступить в дружину. Нечасто такое бывает. Как звать тебя, воительница?
— Морана, князь Мстислав, — она поклонилась, стараясь, чтобы это выглядело достойно, а не так, будто она пытается стряхнуть шлем с головы. — Я пришла просить чести служить в твоей дружине.
— В дружине, говоришь… — князь задумчиво погладил бороду. — А что умеешь, Морана? Умеешь ли владеть мечом? Лук натянуть? В строю стоять? Или только шлем богатырский носить?
— Умею владеть мечом, князь, — твёрдо ответила Морана. — Обучалась с детства. Умею стрелять из лука — на охоте не раз добывала дичь. И в строю стоять умею — отец мой был сотником в дружине князя Ольгерда, он учил меня основам строя.
— Хм… — Мстислав склонил голову набок. — Слова громкие. Но слова — что ветер. Нужны дела.
Он хлопнул в ладоши, и один из дружинников тут же принёс деревянный меч.
— Вот что, — сказал князь. — У меня в дружине служат лучшие воины земли нашей. Покажи, чего стоишь. Сразись с моим младшим дружинником, Гриней. Он парень крепкий, но милостив к новичкам. Если продержишься против него три круга — буду думать над твоим прошением. Не продержишься — не обижайся.
В зал вошёл молодой дружинник — высокий, широкоплечий, с весёлыми голубыми глазами. Он поклонился князю, взял деревянный меч и встал напротив Мораны.
— Не бойся, дева, — подмигнул он. — Я не буду бить сильно. Просто покажи, чему научилась.
— Я и не боюсь, — ответила Морана, принимая деревянный меч. — Просто не задерживай меня надолго — у меня во дворе конь остался без присмотра. Боюсь, он решит, что княжеское сено — это дар небес.
Дружинники в зале расхохотались, даже князь улыбнулся.
— Вижу, язык у тебя острее меча, — заметил Мстислав. — Ну что ж, начинаем!
Морана встала в стойку, чувствуя, как волнение отступает. Она глубоко вдохнула, вспомнила уроки отца и приготовилась к схватке. Гриня сделал пробный выпад — легко, почти шутливо. Морана парировала и тут же ответила своим выпадом.
— Ого! — воскликнул Гриня. — А ты и правда умеешь!
— Я же говорила, — улыбнулась Морана, уворачиваясь от следующего удара.
Князь Мстислав наблюдал за поединком с растущим интересом. Когда Морана ловко увернулась от удара и сделала подсечку (не всерьёз, конечно), он громко рассмеялся:
— Ну что ж, — объявил князь, когда три круга были завершены. — Вижу, что не зря пришла. Сила есть, ловкость есть, да и дух боевой. Подумаю над твоим прошением, Морана. А пока — садись за стол, угощайся. Расскажешь, откуда путь держишь и что заставило девицу идти в дружину.
— Благодарю, князь, — Морана поклонилась, на этот раз более уверенно. Шлем опять съехал набок, но теперь это уже казалось не недостатком, а какой‑то особой чертой её облика. — С радостью расскажу. И… если позволишь, я бы ненадолго вышла — проверить, не съел ли мой конь половину княжеского двора.
Князь расхохотался во весь голос:
— Иди, проверь. И возвращайся. Похоже, у нас с тобой будет интересный разговор!

А тем временем во дворе…

Буян, оставленный под присмотром двух стражников, скучать не собирался. Сначала он с достоинством принял хлебные подношения, затем позволил почесать себя за ухом, а потом… Потом его взгляд упал на корзину с яблоками, стоявшую неподалёку.
— Нет, нет и нет! — замахал руками один из стражников. — Эти яблоки для княжеского стола!
Но Буян уже принял решение. Он сделал вид, что просто прогуливается мимо, потом «случайно» зацепил корзину мордой — и вот уже сочные плоды рассыпались по двору.
— Ах ты, мохнатая напасть! — рассмеялся второй стражник. — Да ты хитрее лисы!
— Он просто проверяет, насколько мы бдительны, — подмигнул первый. — Тренирует нас, так сказать.
Буян, будто поняв слова, гордо поднял голову и фыркнул, отчего соломинка, застрявшая в усах, взлетела в воздух.
— Смотри‑ка, — удивился первый стражник, — он ещё и аплодировать умеет!

Морана стояла у входа в гридницу — она пришла уточнить время завтрашнего сбора, но замерла на пороге, услышав разговор князя с Добрыней Никитичем. Слова богатыря ударили, будто плетью.
«Да, столкнулся я с одной, синими очами зыркнула и дальше побежала», — звучал голос Добрыни.
«А что мне было делать? Если б не успела, Буян бы крыльцо княжечье всё сжевал, но так пренебрежительно рассуждать обо мне…»
«В дружину хочет, воевать просится», — говаривал князь Мстислав.
Морана сжала кулаки, чувствуя, как кровь приливает к лицу. Она хотела войти, но что‑то её остановило — и вот уже Добрыня продолжал, и каждое слово резало по живому:
— Это только бабий трёп, — рассуждал богатырь, а Морана только сильнее закипала. — Она меч поднять‑то сможет аль тяжелее ножа ничего не держала в руках?
Не выдержала и шагнула в гридницу, князь заметил её сразу, а этот спиной стоял, рассуждал...
Князь Мстислав лишь хитро улыбался, отпивая из своего кубка пряный напиток.
— Вот сам и проверь, — наконец произнёс он, кивнув в сторону двери.
Добрыня обернулся — и тут же встретился взглядом с Мораной. Она стояла в проёме, бледная от гнева, синие глаза метали молнии. Вся её поза говорила: «Ты это обо мне? Ты смеешь так говорить?»
Изо рта Добрыни вырвалась непроизвольная брань. Он опешил — видно не ожидал, что его слова могут услышать.
— Ты… ты всё не так поняла, — начал он, поднимаясь из‑за стола.
— Я всё поняла отлично, — голос Мораны звенел, как натянутая струна. — Вы считаете, что я не гожусь для дружины, потому что я девушка. Вы думаете, я упаду в обморок при виде крови, что буду обузой, что не выдержу трудностей.
Она шагнула вперёд, прямо к столу, и посмотрела Добрыне прямо в глаза:
— Скажите мне, Добрыня Никитич, сколько раз вы проверяли свои силы против женщины? Сколько поединков провели с теми, кого считаете слабыми? Вы судите по юбке, а не по делам.
В гриднице повисла тишина. Дружинники переглядывались, кто‑то опустил глаза, кто‑то с интересом ждал продолжения.
— Я тренировалась с двенадцати лет, — продолжала Морана, голос её стал тише, но от этого звучал ещё твёрже. — Я поднимала меч, когда другие девочки играли в куклы. Я училась стрелять из лука, пока мои сверстницы вышивали узоры. Я спала на жёсткой земле, шла в дождь и стужу, училась терпеть боль и усталость. И я пришла сюда не за похвалой и не за жалостью. Я пришла служить князю и земле нашей. А вы… вы просто боитесь, что окажется: женщина может быть воином не хуже мужчины.
Добрыня молчал, глядя на неё. В глазах его уже не было пренебрежения — только удивление и, может быть, уважение.
Князь Мстислав поставил кубок на стол и усмехнулся:
— Ну что, Добрыня, есть тебе что сказать в ответ? Или признаёшь, что поспешил с выводами?
Богатырь выпрямился, поклонился Моране:
— Прости, дева. Признаю — был неправ. Слова вырвались необдуманно. Если князь позволит, я сам возьмусь за твоё обучение. Проверим, кто чего стоит — не на словах, а на деле.
Морана чуть заметно кивнула:
— С радостью приму вызов, богатырь. Пусть будет так — на деле.
Князь хлопнул в ладоши:
— Вот и славно! Завтра с утра — на тренировочное поле. А пока — садись за стол, Морана. Расскажешь нам, откуда путь держишь и кто тебя учил воинскому делу.
Морана сделала шаг вперёд, гнев в её глазах понемногу сменялся спокойной решимостью. Она знала: теперь ей предстоит доказать не только Добрыне, но и всей дружине, что её место — здесь, среди воинов.
Села за стол, расправила плечи и посмотрела князю Мстиславу прямо в глаза. В зале повисла тишина — дружинники замерли, прислушиваясь.
— Я из рода Велеславичей, — начала Морана ровным голосом. — Мой отец, Велеслав, был сотником в дружине князя Ольгерда. Он погиб, защищая караван с зерном от степняков — тогда мне было двенадцать лет.
Князь слегка наклонил голову, показывая, что знает эту историю.
— Да, помню тот бой, — произнёс он. — Велеслав дрался до последнего. Честный воин.
— Именно так, князь, — кивнула Морана. — Отец с детства учил меня не только женским ремёслам, но и воинскому делу. Говорил: «Мир не всегда справедлив, и порой меч — единственный способ защитить себя и близких». Сначала он показал мне, как держать нож, потом — короткий меч, затем — лук.
— И мать твоя не возражала? — спросил Гриня.
— Мать была против, — честно призналась Морана. — Но когда отец погиб, а на нашу деревню напали лихие люди, я спасла трёх детей, спрятав их в погребе, и отбивалась от нападавших топором. Тогда мать поняла: лучше я буду уметь защищаться по‑настоящему.
Кто-то из дружинников хмыкнул:
— Топор — дело серьёзное. Не каждый мужик с ним совладает.
— После того случая, — продолжила Морана, — я решила, что стану воином. Училась у оставшихся дружинников отца, тренировалась каждый день — с мечом, с копьём, с луком. Ходила в дозоры, помогала охранять караваны. За два года прошла с торговым обозом от Ладоги до Киева, отбивались от разбойников трижды.
— И выжила? — прищурился Добрыня.
— Не только выжила, но и помогла отбить нападение, — спокойно ответила Морана. — В последнем бою я сразила главаря шайки — он уже занёс меч над головой купца. После этого купец предложил мне остаться с его охраной, но я отказалась.
— Почему? — заинтересованно спросил князь.
— Потому что хочу служить не одному человеку, а земле нашей, — твёрдо сказала Морана. — Хочу стоять в строю рядом с другими воинами, защищать границы, охранять людей. Я не прошу жалости или особых условий. Я прошу дать мне шанс доказать, что могу быть полезной дружине. Что моя сила, мои умения — не пустое бахвальство, а реальный вклад в общее дело.
Князь задумчиво погладил бороду:
— Ты говоришь смело, Морана Велеславовна. И история твоя… впечатляет. Но дружина — это не только битвы. Это долгие походы, холод, голод, болезни, смерть товарищей. Это не пара удачных стычек с разбойниками.
— Я знаю, князь, — Морана не отвела взгляда. — Я видела смерть. Видела, как гибнут хорошие люди. И знаю, что война — это не красивые песни о подвигах, а пот, кровь и усталость. Но я готова к этому. Готова учиться, готова слушаться приказов, готова идти туда, куда пошлёте. Я не жду, что будет легко. Я жду возможности служить.
В зале снова повисла тишина. Дружинники переглядывались — кто‑то одобрительно кивал, кто‑то всё ещё сомневался, но теперь уже молча.

Морана слегка склонила голову в ответ на слова Добрыни, но в глазах её мелькнуло что‑то, чего богатырь, возможно, не успел разглядеть: не просто вызов — а холодная, собранная решимость.
«Ах, так? Значит, ты решил припугнуть меня? Думаешь, я испугаюсь и откажусь? Нет, Добрыня Никитич. Завтра я покажу тебе, чему меня научил отец и чему я научилась сама, пока ты, может, песни о подвигах слагал. Я не просто хочу быть в дружине — я должна там быть. И ты увидишь: я не упаду в обморок от вида меча. Я буду стоять до конца».
— Как скажешь, Добрыня Никитич, — вслух произнесла она ровным голосом. — Буду на поле с первыми лучами солнца. И спасибо за предупреждение — теперь точно не просплю.
Добрыня хмыкнул, бросил ещё один оценивающий взгляд и, развернувшись, вышел из гридницы. Князь Мстислав проводил его взглядом и, когда дверь за богатырём закрылась, повернулся к Моране.
— Ну и ну, — усмехнулся он. — Вижу, ты умеешь ставить людей в тупик. Добрыня редко отступает так поспешно.
— Он просто не ожидал, что я приму вызов сразу, — улыбнулась Морана. — Многие ждут колебаний, сомнений, просьб о пощаде. А я не стану просить. Я докажу.
Князь одобрительно кивнул:
— В тебе есть стержень, Морана Велеславовна. Это видно. Но скажи мне честно: ты действительно готова к тому, что будет завтра? Добрыня — не просто хвастун. Он один из лучших моих воинов. Он не станет поддаваться, не станет жалеть.
— Я и не прошу жалости, — твёрдо ответила Морана. — Я прошу честного испытания. Если я не справлюсь — значит, я пока не готова. Но я хочу знать правду о себе. Хочу знать, на что действительно способна.
«Если я справлюсь с Добрыней, это будет не просто победа в поединке. Это будет победа над всеми, кто считает, что место женщины — у печи. Я должна это сделать. Ради себя. Ради памяти отца. Ради тех девочек, которые однажды тоже захотят взять меч».
Князь задумчиво покрутил кубок в руках:
— Ты рассуждаешь, как опытный воин, а не как юная дева. Скажи, а что дальше? Что ты видишь в будущем, если останешься в дружине?
Морана на мгновение задумалась, подбирая слова:
— Я хочу защищать людей, князь. Не только тех, кто живёт в этом городе, но и всех, кто нуждается в защите. Хочу стоять на границе, отражать набеги, охранять караваны. Хочу учить других — если получится, передавать то, что знаю. Может быть, однажды я смогу возглавить небольшой отряд. Но сначала — доказать, что достойна этого.
— Достойна… — протянул Мстислав. — Достойна — это не звание, которое дают. Это то, что доказывают делом. И завтра у тебя будет шанс.
Он поднял кубок:
— За твою решимость, Морана. Пусть утро принесёт тебе удачу. Но помни: удача любит смелых, но ещё больше — умелых.
— Обещаю, князь, — Морана подняла свой кубок, — я буду стараться не разочаровать ни вас, ни себя.
Князь рассмеялся:
— Вот это мне нравится. Не «я побежу победю любой ценой», а «я буду стараться». Скромность и упорство — редкое сочетание.
Он сделал глоток, потом добавил:
— Если завтра всё сложится хорошо, я дам тебе особое поручение. Есть один караван, который идёт на север — с товарами для наших союзников. Его нужно сопровождать. Опасный путь: леса, болота, да и разбойники не дремлют. Если справишься с охраной — это будет твоё первое настоящее задание.
Глаза Мораны загорелись:
— Благодарю, князь! Я не подведу.
— Посмотрим, — улыбнулся Мстислав. — А теперь иди отдыхай до пира моего. И… — он понизил голос, — не обращай внимания на насмешки. Добрыня завтра будет сражаться всерьёз, но после — если ты докажешь своё — он станет одним из твоих самых верных союзников. Он уважает силу и характер.
Морана поклонилась:
— Спасибо за совет, князь. Я запомню.
Морана вышла во двор и Буян тут же бросился к ней, едва не сбив с ног, и попытался лизнуть в щёку.
— Всё, всё, я вижу, что ты тут без меня не скучал, — засмеялась она, поправляя его гриву. — И, судя по всему, успел обзавестись новыми друзьями и прокормиться на неделю вперёд.
— Да он тут полдвора очаровал! — подтвердил один из стражников. — Князь, говорят, уже про него слышал и велел выделить ему отдельную кормушку — чтобы не покушался на княжеские запасы.
— Отдельную кормушку, говоришь? — Морана покачала головой. — Боюсь, тогда он совсем обленится. Но спасибо вам, добрые люди, что присмотрели за ним.
— Да что там, — махнул рукой второй стражник. — С таким собеседником и скучать некогда. Он нам тут чуть ли не целый спектакль устроил!
Морана улыбнулась, похлопала Буяна по шее и шепнула ему на ухо:
— Ну что, герой, похоже, нас обоих приняли на службу. Только смотри у меня — никаких больше корзин с яблоками без разрешения!
Буян фыркнул в ответ, будто сказал: «Посмотрим».
— И кажется, нас ждут непростые день и вечер. Сначала пир, потом ночь, а утром — испытание с Добрыней. Ты ведь будешь меня поддерживать?
Буян шумно выдохнул, будто сказал: «Конечно! Особенно если дадут ещё пару яблок».
Морана рассмеялась:
— Хитрец! Ладно, сейчас раздобудем тебе лакомства, а себе — немного тишины перед пиром.
«Завтра всё решится. Я не могу подвести. Ни князя, ни память отца, ни саму себя. Но сейчас… сейчас нужно собраться с силами. Пир — это не просто веселье, это ещё одна проверка. Там будут все: дружинники, бояре, приближённые князя. И каждый будет смотреть на меня, ждать, когда ошибусь, когда покажу слабость».
Она отвела Буяна в конюшню, заботливо проверила подстилку, насыпала овса и положила рядом несколько яблок — чтобы не скучал. Конь благодарно ткнулся носом ей в плечо.
Выйдя из конюшни, Морана направилась к отведенным ей покоям, которые выделили для девушки. По дороге она невольно ловила на себе взгляды дружинников — кто‑то смотрел с любопытством, кто‑то с недоверием, а кто‑то и с откровенной насмешкой.
«Пусть смотрят. Завтра они увидят, чего я стою на тренировочном поле. А сегодня… сегодня я просто буду собой. Без притворства, без страха».
Там в покоях её ждала девушка почти такая же молодая, как и сама Мара, но видно, что на опыте. И лохань водой наполнена, и чистые вещи разложены.
Через некоторое время Морана стояла перед зеркалом. На ней была льняная рубаха цвета лесной зелени, расшитая по вороту и рукавам серебряной нитью, поверх красный сарафан, сегодня можно, и матушкины украшения, единственные, что остались от неё Моране: серебряный обруч, серёжки и бусы из яшмы. Волосы она заплела в тугую косу, перекинув её через плечо.
«Можно и ввести богатырей в заблуждение, пусть подумают, что я слабая девица, тем больший их ждет завтра сюрприз»

Буду ждать пиршества, чтобы по уса... губам текло и что-то, да в рот попало))) реал завтра(

Морана вышла из княжеских палат, глубоко вдохнула прохладный вечерний воздух и направилась к конюшням. В голове всё ещё звучали слова князя: «Завтра день будет долгим. И… не обращай внимания на насмешки».
«Насмешки? Да пусть смеются сколько угодно. Завтра я им покажу, чего стоит молчание воина».
Конюшни встретили её знакомым запахом сена, кожи и лошадиного пота — родным и успокаивающим. Где‑то в глубине заржал Буян: он всегда узнавал её шаги.
— Тише, дружок, тише, — улыбнулась Морана, подходя к деннику. — Чего волнуешься?
Буян ткнулся тёплой мордой ей в плечо, шумно выдохнул. Она погладила его по шее, провела ладонью вдоль гривы.
— Завтра будет непростой день, — тихо сказала она, глядя в умные глаза коня. — Мне предстоит сразиться с Добрыней Никитичем. Представляешь? С самим Добрыней! Говорят, он мечом владеет так, будто родился с ним в руках.
Буян фыркнул, будто хотел сказать: «И что с того? Ты же не хуже».
— Да, я знаю, — Морана усмехнулась. — Я тоже не вчера научилась держать клинок. Но он опытный, а я… я только начинаю доказывать, что достойна быть в дружине.
Она открыла дверцу денника и вошла внутрь. Буян тут же принялся тыкаться носом в карман её рубахи — надеялся на угощение.
— Ах ты хитрец! — рассмеялась Морана, доставая из кармана яблоко. — Думаешь, я забуду про тебя? Держи.
Конь аккуратно взял лакомство губами, захрустел. Морана любовно похлопала его по боку.
«Если я пройду испытание, князь даст мне первое настоящее задание — сопровождать караван на север. Опасный путь: леса, болота, разбойники… Но я готова. И Буян готов. Он никогда не подведёт — ни в пути, ни в бою».
Она принялась заботливо проверять упряжь, осматривать подковы, перебирать сено в кормушке.
— Сегодня я буду в гриднице на пиру, — рассказывала она Буяну, словно он был её верным товарищем по оружию. — Все будут смотреть на меня, шептаться: «Что эта девчонка тут делает? Ей бы у печи стоять, а не с мечом ходить». Но я не опущу глаз. Я буду смотреть прямо. И улыбаться. Потому что знаю: завтра я докажу им всем.
Буян доел яблоко и теперь внимательно смотрел на неё, слегка шевеля ушами.
— А после пира, — Морана понизила голос, — я приду к тебе. Мы с тобой пойдём к реке, к тому самому броду, где ты меня однажды чуть не сбросил. Помнишь? Тогда я испугалась. А сейчас — нет. Сейчас я знаю: ты меня не подведёшь. И я тебя не подведу.
Она застелила свежую подстилку, насыпала овса в кормушку, проверила, достаточно ли воды в поилке.
— Отдыхай, Буян, — сказала она, выходя из денника и запирая дверцу. — Завтра нам обоим нужны силы.
Конь снова фыркнул и положил голову на перегородку, провожая её взглядом.
Морана помахала ему рукой и направилась обратно к дворцу. По дороге она расправила плечи, подняла подбородок и мысленно повторила:
«Я — Морана Велеславовна. Я дочь воина. Я всадница. Я меч, который ещё не затупился. Завтра я покажу им всем, кто я есть на самом деле».
Возле входа во дворец она на мгновение остановилась, посмотрела на закатное небо, где алые полосы смешивались с синевой ночи. Вдохнула полной грудью.
— Пора, — прошептала она. — Пир ждёт. И пусть все видят: я здесь не для забавы. Я здесь, чтобы остаться.
И с этими словами она шагнула под своды княжеских палат, готовая к встрече с теми, кто ещё не верит в её силу.

Морана стояла у колонны, слегка прислонившись к резному дереву, и наблюдала за пиром. В зале было шумно и ярко: гусли переливались задорной мелодией, слуги сновали между столов с блюдами — так быстро, что казалось, будто они на коньках катаются по полированному полу. Бояре громко переговаривались, а княжеские дружинники поднимали кубки за здоровье князя так энергично, что вино чуть ли не фонтанами брызгало.
Заезжие гости приветствовали князя Мстислава. Первым был Ульф. Он откашлялся, поправил пояс так, будто готовился к битве, и запел. Пел викинг так громко, что, казалось, стены дрожали, а в ушах закладывало — да так, что соседний боярин машинально начал проверять, не отвалились ли у него серьги от звуковой волны. Голос его гремел, заполняя всё пространство гридницы, — то низкий и густой, как морской прибой, то резкий и звонкий, будто клинок, рассекающий воздух. Песня была о дальних походах, о битвах и товарищах, о ветре, зовущем в путь.
Когда последний аккорд отзвучал, зал разразился аплодисментами и одобрительными криками. Один восторженный дружинник даже запустил в воздух шапку — да так, что та прилипла к потолку, украшенному лепниной. Ульф поклонился, раскрасневшийся и довольный, и отступил в сторону.
Тут же, словно только этого и ждала, в центр зала вышла Хенрика. Она не танцевала с Ульфом — нет, её танец был свободным, диким, как её характер. Рыжие волосы вихрем кружились вокруг головы, платье взлетало, обнажая крепкие, ловкие ноги, а глаза сверкали озорством и вызовом. Она двигалась так, будто весь мир принадлежал ей — без оглядки на правила и условности. Бояре захлопали в ладоши, кто‑то даже крикнул: «Браво, девица! Да ты настоящая вихрь!» А один старый боярин, растрогавшись, чуть не пустился в пляс следом — но споткнулся о собственную бороду и был вовремя подхвачен соседями.
Морана едва заметно улыбнулась, но тут её взгляд зацепился за вход в гридницу. В зал вошёл Добрыня Никитич. Высокий, статный, в расшитой рубахе и подпоясанный — он сразу привлёк внимание. Даже гусли на мгновение сбились с ритма, а служанка с подносом застыла на полушаге, засмотревшись на богатыря.
Добрыня окинул взглядом зал, ища кого‑то. Их глаза встретились на мгновение — он скользнул по ней безразлично, будто не узнал, а потом замер. В его взгляде мелькнуло удивление: он явно не ожидал увидеть Морану в платье. Не в привычной кожаной куртке и штанах, а в струящейся ткани, подчёркивающей фигуру.
«Что, не ожидал? Думал, я так и буду в походном облачении по княжескому дворцу ходить? Но платье не делает меня слабее. И завтра я покажу тебе, что умею не только красиво выглядеть».
Добрыня сделал шаг в её сторону, но его тут же перехватил один из бояр — начал что‑то оживлённо рассказывать, размахивая кубком так энергично, что половина содержимого уже оказалась на его рубахе. Богатырь кивнул, но бросил на Морану ещё один взгляд — теперь уже изучающий, внимательный.
После танца Хенрики, когда шум немного утих, вперёд вышел Борис Северин. Молодой князь с волконских земель держал в руках резной короб. Он открыл короб и преподнёс Мстиславу дары — чёрные камни, помогающие в здоровье и не только. Потом Северин поклонился князю и произнёс стихотворение — не о подвигах и славе, а о родных землях: о густых лесах, широких реках, крутых обрывах и тайге. Слова лились плавно, образно, рисуя в воображении слушателей картины родной земли. Некоторые бояре даже прослезились — один так расчувствовался, что начал искать глазами свою малую родину прямо в стене терема княжеского.
Вдруг запах поплыл по залу — резкий, едкий, будто протухшая рыба смешалась с уксусом и чем‑то ещё, не менее отвратительным. Сразу стало тихо — настолько тихо, что было слышно, как где‑то в углу мышь задумалась: а стоит ли вообще высовываться?
— Ну, Алёша, теперь тебя за версту унюхают! — крикнул кто‑то из дружинников, отпрыгивая в сторону так резво, будто его ужалила оса.
— Фу‑у‑у! — сморщился другой дружинник, кажется тот самый Гриня, которого Морана и одолела сегодня днём. Он замахал руками перед лицом так отчаянно, будто пытался взлететь подальше от источника запаха. — Алёша, ты что, болотную тину на себя вылил?
Алёша лишь отмахнулся:
— Да это же парфум “Диор Саваж”! — не унимался богатырь, блаженно вдыхая вонь. — Зато теперь никто не подкрадётся незаметно! Побоятся-то силушки богатырской!
— Или твоего аромата, — негромко бросила Хенрика, подходя к Моране и едва сдерживая смех.
— Да пусть хоть так, — усмехнулась Морана. — Лишь бы завтра на поле он не решил этим эликсиром меч смазать. А то противник сбежит ещё до начала боя — от запаха.
— Ой, не говори так, а то он всерьёз задумается! — хихикнула Хенрика.
Вокруг Алёши быстро образовалось пустое пространство — гости шарахались в стороны, зажимали носы, отворачивались, давясь смехом. Боярыни морщили носики и отмахивались платочками, будто могли отогнать зловоние. Одна особенно впечатлительная боярыня даже упала в обморок — правда, упала аккуратно, прямо на заботливо подставленные руки мужа. Кто‑то отступил к самым стенам зала, а один юный дружинник начал судорожно вспоминать все молитвы, которые знал.
Морана, стоявшая у колонны, с подветренной стороны, невольно улыбнулась и подумала: «Буян бы точно чихать начал — у него аллергия на всякую гадость с резким запахом. Помню, как он фыркал, когда я рядом с ним полы мятой натирала. А этот… Алёша, похоже, вообще ничего не чувствует — или притворяется, что аромат чудесный. Может, он решил, что это новый вид богатырского оружия? Запаховое? Так есть уже "Черемуха"»
Князь поднялся, призывая к тишине, и зал постепенно затих — хотя некоторые всё ещё шмыгали носами и украдкой проветривали одежду.
— Друзья! — его голос разнёсся по гриднице. — Сегодня мы веселимся, но завтра нас ждут дела. А потому — пусть каждый вспомнит, что честь и доблесть важнее нарядов и слов. Пусть те, кто готов доказать свою силу, будут готовы к испытаниям!
Взгляд князя на мгновение задержался на Моране. Она выпрямилась, подняла подбородок и ответила ему спокойным, твёрдым взглядом.
«Да, князь. Я готова. И завтра ты увидишь, что я достойна стоять в ряду твоих воинов».
Добрыня, всё ещё стоявший неподалёку, снова посмотрел на неё. На этот раз в его глазах не было пренебрежения — только интерес и, возможно, уважение. Морана слегка улыбнулась — едва заметно, но так, чтобы он это заметил.
Пир продолжался: звучали песни, поднимались кубки, смеялись гости. Один из слуг, проходя мимо Алёши, незаметно перекрестился — на всякий случай.
И тут двери гридницы снова распахнулись, впуская в зал диву дивную — царицу заморскую, как было объявлено, из самой Шамахи приехала. Вся в шелках и драгоценных камнях, она шла плавно, будто плыла по воздуху, а за ней семенили слуги с дарами.
Морана слышала про неё: говорили, что царица красива нереально, вот только никто её лика так и не видел — лицо скрывала тонкая вуаль с золотой вышивкой, сквозь которую лишь угадывались черты. Зато байки сочинять про неё горазды были: мол, взгляд её может заставить сердце замереть, а голос — усыпить дракона.
Царица подошла к князю, склонилась в изящном поклоне, а визирь её преподнес ещё более дивный подарок — птицу заводную в клетке. Та была сделана из серебра и эмали, с перьями, переливающимися всеми цветами радуги. Когда царица повернула ключик сбоку, птица встрепенулась, расправила крылья и запела — негромко, но так чисто и нежно, что все в зале замерли, заворожённые.
Морана не удержалась и шагнула вперёд, чтобы лучше было видно и слышно этот заморский инструмент. Она с любопытством разглядывала хитрые шестерёнки, видимые сквозь ажурные прутья клетки, и слушала волшебную мелодию, которая будто касалась души.
«И как это работает? — думала Морана. — Неужели всё дело в этих колёсиках и пружинках? Надо будет потом расспросить мастера, если он тут есть. Хотя… вряд ли такая штука поможет в бою. Но красиво, ничего не скажешь».
Князь, явно впечатлённый, поблагодарил царицу и предложил ей почётное место за столом.

Морана чуть отступила в сторону, прислонившись плечом к резной колонне, и с интересом наблюдала за княжнами. Те, одетые в расшитые сарафаны с жемчужной вышивкой, плавно передвигались между гостями, поднося кубки с мёдом питейным.
Каждая княжна двигалась с особой грацией — будто плыла по залу: лёгкий наклон головы, изящно протянутая рука, скромная улыбка. Морана невольно залюбовалась их танцем. В их движениях была своя боевая выучка — не с мечом, а с учтивостью.
«И в этом своя сила, — подумала Морана. — Не каждый воин сумеет так: и честь соблюсти, и душу согреть одним глотком мёда да добрым словом».
Она поймала себя на том, что невольно повторяет про себя их шаги — вот так подать чашу, чуть склонив голову, вот так отступить, не нарушая беседы… Но тут же тряхнула головой, возвращаясь к реальности. Её путь — другой. Не подносить мёд, а стоять в строю, не улыбаться боярам, а смотреть врагу в глаза.
Княжны завершили обход и вернулись к столу князя — присели по его правую руку, оправляя складки платьев и переглядываясь с улыбками. Морана тоже опустилась на лавку. Но не успели они и глотнуть мёда, как Мстислав хлопнул ладонью по столу:
— Да покуда у Энск‑града такие защитники есть, не страшны нам любые злодеи. Чествовать сегодня мы будем богатырей моих славных. Четверо их, вы всех их знаете. А в дружине теперь и девица будет, — Мстислав приказал Моране подняться. — Не только мужи, но и девицы землю родную хотят защищать. Княжны и лучшие девицы Энск‑града, поднесите вы чаши с мёдом питейным для них.
Морана почувствовала, как все взгляды устремились на неё. Она на мгновение замерла, едва не выронив чашу. В груди ёкнуло — не от страха, а от внезапного, острого ощущения реальности: это не шутка, не мимолётное внимание князя. Её и правда принимают в дружину — вот так, прямо на пиру, перед всеми. Она быстро опустила ресницы, чтобы скрыть блеск в глазах, и глубоко вдохнула. В зале повисла короткая тишина — гости ждали её слов. Улыбка сама собой появилась на губах: лёгкая, чуть озорная, с хитринкой, которая так шла её характеру.
Княжны подносили кубки богатырям: Добрыне, Илье, Алёше, Вольге. Поднимались богатыри, благодарили всех, но Моране было любопытно, что же скажет Добрыня — и про её принятие, и про неё саму. За вечер удалось им только взглядами пересечься.
Встал богатырь старший, слово взял, поблагодарил гостей князевых, всех дружинников, пообещал врагов одолеть и посмотрел на неё:
— А также я выпью этот кубок до дна, приветствуя в рядах дружинников смелую и сильную воительницу Морану, — он осушил чашу до последней капли и одобрительно кивнул ей.
Морана почувствовала, как тепло разливается не только от мёда, но и от этих слов — искренних, сильных, без тени снисхождения.
Тут‑то к ней Миролюб и подошёл. В руке княжич держал чашу с мёдом — его лицо светилось доброжелательностью, а в глазах читался искренний интерес, без этих шовинистических идей и, кажется, даже немного уважения.
— Смелости у тебя уже хватает, — молвил Миролюб с лёгкой улыбкой. — Теперь главное — пережить мужскую гордость. Вот это действительно опасная вещь. Так что держись крепко. Люди быстро привыкают к тому, что вчера их пугало. Особенно если это умеет бить в ответ.
Морана на мгновение замерла, осмысливая слова княжича. Его тон был не насмешливым, а почти отеческим — будто старший товарищ даёт напутствие перед первым серьёзным испытанием.
«Пережить мужскую гордость… Да, он прав. Будут те, кто станет проверять на прочность, искать слабые места, ждать, когда оступлюсь».
— За твою дорогу, — тихо добавил он. — Пусть упрямства в тебе будет больше, чем у тех, кто станет мешать.
Она чуть склонила голову, скрывая мимолётную растерянность за лёгкой улыбкой, и посмотрела Миролюбу прямо в глаза. В его взгляде не было ни тени превосходства — только искренняя забота и понимание того, с чем ей предстоит столкнуться. И вслух ответила спокойно, с ноткой твёрдости:
— Спасибо за предупреждение, княжич. Я не жду лёгкой дороги — да и не искала её. Но если кто‑то решит, что моя юбка делает меня слабее, пусть попробует проверить это в деле. Упрямства и выдержки у меня хватит, чтобы доказать обратное. А если понадобится — и научить уважению.
Миролюб легко передал ей чашу с мёдом. Морана подняла её выше и заговорила — голос звучал звонко, уверенно, с явной ноткой юмора:
— За богатырей наших несравненных! Пусть меч рубит, щит держит, а нюх… кхм… обостряется! Особенно после некоторых «саважов». Пью за вас, братцы: пусть враг бежит не от звона оружия, а от вашей боевой мощи — но без дополнительных «боевых» ароматов! За дружину, за князя, за здравый смысл!
Зал взорвался хохотом. Кто‑то хлопнул себя по колену, кто‑то закашлялся от смеха, пытаясь глотнуть мёда.
Морана сделала глоток мёда — сладкий, терпкий, будто вкус новой жизни. Она оглядела лица вокруг: богатырей, князя, дочерей его и сына — и поняла: она здесь на своём месте. Не гостья, не исключение — воин Энск‑града.
Князь Мстислав вдруг решил, что надо и богатырям спеть, точнее, одному из них. И как ни отнекивался Добрыня, петь ему всё же пришлось. Морана замерла с кубком в руке, едва не забыв поднести его к губам. Она смотрела на Добрыню — и не узнавала его. Тот самый богатырь, что смотрел на неё с недоверием, теперь сидел с гуслями на коленях, перебирал струны — и голос его, глубокий и тёплый, наполнял гридницу такой чистой, светлой мелодией, что у Мораны защемило сердце. Он запел — не былину о битвах и подвигах, а романтичную балладу.
«Добрыня… поёт? И как поёт… Будто другой человек. В этом голосе — столько глубины, столько… души. Неужели и в нём живёт то, что не видно за доспехами и мечом?»
Она невольно заслушалась, забыв обо всём вокруг. Взгляд невольно смягчился, плечи расслабились, а пальцы чуть сильнее сжали кубок — будто так можно было удержать это мгновение. Впервые она увидела в Добрыне не только богатыря и наставника, но человека — с чувствами, воспоминаниями, мечтами.
Когда последняя нота растаяла в воздухе, зал на миг замер — а потом взорвался аплодисментами и одобрительными криками. Кто‑то даже свистнул от восторга.
Морана очнулась от очарования песни и, не сдержавшись, хлопнула в ладоши. Когда Добрыня поднял глаза и встретился с ней взглядом, она улыбнулась — искренне, тепло, без тени насмешки. Допила свой напиток и поднялась, подходя к богатырю.
— Вот это да, Добрыня Никитич. Кто бы мог подумать, что у грозного богатыря такой голос — будто река в лунную ночь, — тихо проговорила Морана, по‑прежнему не совсем веря в увиденное и услышанное. — Спасибо за песню. Она… тронула до самого сердца.

— Я рад ублажить твой слух песней. Слышал её в заморских странах, пел бард с замысловатым именем Тимотей, понравилась она мне, — произнёс Добрыня, и от его улыбки Морана даже растерялась слегка. Уж точно не ожидала, что он станет ей улыбаться — так открыто, по‑доброму, без тени прежней настороженности.
Она почувствовала, как теплеют щёки, и поспешила скрыть смущение за глотком мёда, чуть не пролив его на расшитую рубаху.
— Спасибо, Добрыня Никитич, — тихо ответила она. — Песня и впрямь волшебная. Будто ветер с дальних берегов донёс её до нас… Или это сам Тимотей прилетел и шепчет нам на ухо!
Не успели они больше ничего сказать, как Алёша с места сорвался — и как пошёл в пляс! Он схватил за руку княжну, которая незадолго до того поднесла ему кубок, закружил её так, что подол сарафана взметнулся, словно крыло птицы. Светорада звонко рассмеялась и позвала всех в пляс. Танцы сближают. Иногда даже больше, чем долгая беседа. Морана наблюдала за танцем, и в душе у неё что‑то теплело. Вот как танцевала Хенрика — резко, порывисто, будто дикая стихия северных ветров: шаг вперёд, прыжок, поворот, снова прыжок — так, что все невольно расступались. А следом княжны — плавно, легко, словно ручеёк журчит по камешкам: лёгкие шаги, взмах рук, склонённые головы. Одна из княжон так изящно кружилась, что казалось, вот‑вот взлетит.
А потом начался хоровод — и это была уже совсем другая история. Люди брались за руки, смеялись, пели, кружились — и в этом движении стирались границы между знатными и простыми, между воинами и девицами. Кто‑то нечаянно наступил на подол платья, кто‑то хохотал так, что чуть не упал, а Алёша умудрился одновременно подмигнуть сразу трём княжнам. Разошелся богатырь.
Добрыня, стоявший рядом, вдруг протянул ей руку:
— Ну что, воительница, не будешь же ты стоять в стороне, пока другие веселятся? Давай‑ка в круг! Танцы — тоже своего рода тренировка: ловкость, чувство ритма, умение держать строй…
— О, так это боевое упражнение? — рассмеялась Морана, беря его за руку. — Тогда я точно обязана его выполнить! Только предупреждаю: в плясе я не так искусна, как в бою. Могу нечаянно кому‑нибудь сапогом по ноге заехать!
— Ничего, — подмигнул Добрыня. — Зато будет повод сказать, что тебя учил сам Добрыня Никитич!
И снова Добрыня поразил Морану: он пустился в пляс со всеми, широко улыбался, хлопал в ладоши в такт музыке.
«Вот это да… Кто бы мог подумать, что Добрыня не только мечом махать умеет, но и в плясе такой ловкий? А ведь он прав: это и правда похоже на бой — тот же ритм, та же слаженность. И как же хорошо, когда можно просто радоваться, не думая о том, кто ты и что должен доказать!»
Тем временем ярмарочные музыканты пожаловали снова — и тут Морана замерла от восхищения. В прошлый раз она запомнила, как красиво пела светловолосая певица, но теперь артисты приготовили нечто совсем необычное: файер‑шоу с огненными клинками.
Замелькали огненные дуги, круги, спирали — будто звёзды сорвались с небес и закружились над залом.
— Ух ты! — выдохнула Морана. — Теперь я понимаю, почему враги бегут от нас без оглядки. Если они такое видят перед битвой, то решают: «Нет, спасибо, мы лучше дома посидим!»
Добрыня, сидящий рядом, хохотнул:
— Да, после такого и я бы задумался, стоит ли вообще воевать…
Князь же Мстислав, буквально бисером рассыпался перед восточной царицей — улыбался, подмигивал, бровями играл, показывал на артистов. «Неужели жениться надумал?» — мелькнуло в голове у Мораны. Молодой княжич Миролюб тоже в её сторону посматривал — задумчиво, оценивающе. Морана невольно улыбнулась, отпивая хмельной квас из чаши.
«Что ж, пусть царица очаровывает князя и княжича. А я буду очаровывать дружину — своими делами, а не нарядами и улыбками. Тем более что улыбаться я умею только так, чтобы все понимали: сейчас я либо смеюсь, либо сейчас кого‑то прибью!»
Разговоры за столом лились где‑то тихо, где‑то громко, смех смешивался с музыкой, а гости всё ещё приходили в себя после огненного представления. И тут глаза Мораны стали просто огромными, когда перед приглашёнными гостями на подносах вынесли пироги — да только форма у них была причудливая, очень уж похожая на…

В памяти мгновенно всплыло жаркое лето, кусты у реки — густые, колючие, в которых Морана тогда устроилась, как заправский разведчик: живот к земле, нос в листве, глаза — щелочки, чтобы не заметили.
«Ага, вот они!» — торжествующе подумала семилетняя Мара, разглядывая мальчишек, которые с хохотом стягивали порты и разбегались для прыжка в реку.
Один, самый смелый, встал на корявый пень и провозгласил:
— Кто прыгнет с камня головой вниз — тому три кислых яблока из моего сада!
— И рогалик с маком! — добавил второй, явно желая переплюнуть первого.
— И… и… и я дам вам тайный знак племени бобров! — выпалил третий, явно не зная, что это вообще такое.
Мальчишки тут же начали толкаться, спорить, кто будет прыгать первым, а Морана, забыв об осторожности, подалась вперёд — и как треснется лбом о торчащую ветку!
— Ай! — вырвалось у неё.
— Кто там?! — мгновенно обернулись мальчишки.
— Мара?! — узнал её самый старший, Ванька. — Ты что тут делаешь?!
— Ничего! — храбро соврала она, вылезая из кустов вся в листьях и паутине. — Просто… просто проверяла, нет ли тут змей! Да, точно! Змей искала!
— Змей? — недоверчиво прищурился Ванька. — А сама как змея пряталась!
— Я не пряталась, я… я тренировалась в скрытности! Будущая воительница, между прочим!
— Воительница, которая подглядывает за мальчишками? — захохотал Ванька, и остальные подхватили.
Тут как раз появился её отец — высокий, суровый, с корзиной для рыбы в руке. Он окинул взглядом картину: дочь в паутине и листьях, мальчишек в разной степени раздетости — и всё понял без слов.
— Морана! — строго произнёс он. — Опять за своё?
— Папа, я же… я тренировалась! — попыталась оправдаться она.
— Тренироваться будешь с веником в огороде! А подглядывать — неприлично!
— Но я же не подглядывала, я…
— Марш домой! И чтоб больше никаких «разведок» у реки!

Морана вздохнула, вспоминая тот день. Тогда ей здорово влетело, зато она точно узнала, чем мальчики отличаются от девочек — по крайней мере, в тот момент отличия были налицо, да ещё и с громкими криками «Кто смелее?!».
Она поспешно отвернулась от пирогов, пытаясь сдержать рвущийся наружу смех, но глаза всё равно искрились весельем.
Вокруг так же раздавались смешки — не злые, а добродушные. Кто‑то уже предлагал:
— Оставьте самые необычные для Алёши — он всё равно ничего не заметит, лишь бы поесть!

Пир шёл до поздней ночи: музыка, смех, разговоры не утихали, пока даже самые стойкие гости не начали зевать в кулак. Морана почувствовала, что ноги уже едва держат её — не от усталости после боя, а от переизбытка впечатлений, веселья и, чего уж скрывать, мёда питейного.
Она огляделась вокруг: Хенрика уже куда‑то исчезла, княжны перешёптывались в углу, Алёша громко спорил с каким‑то купцом о том, кто лучше танцевал, а Добрыня о чём‑то беседовал с Вольгой. Морана тихонько отошла в сторону, стараясь не привлекать внимания, и направилась к выходу из гридницы.
Пробираясь через полутёмные переходы дворца, она ориентировалась на слабые отблески факелов и знакомые повороты. Мимо прошли два сонно переговаривающихся слуги, потом из‑за угла выскользнула кошка и метнулась в нишу. Морана улыбнулась: даже во дворце жизнь идёт своим чередом, даже когда пиры заканчиваются.
Наконец она отыскала нужную горницу — небольшую, светлую, украшенную вышитыми полотенцами и сухими травами, развешанными по стенам. На лавке была приготовлена постель: мягкий тюфяк, льняное одеяло, подушка с наволочкой в незатейливом узоре. У окна стоял кувшин с водой и тазик для умывания.
Морана закрыла дверь, с облегчением сбросила нарядную рубаху, оставшись в простой льняной сорочке, и опустилась на постель. Тело приятно ныло после танцев, в голове ещё звучали отголоски музыки и смеха. Она потянулась, улыбнулась своим мыслям и почти мгновенно уснула — глубоко, без сновидений, с улыбкой на губах.


Утро встретило её прохладным ветерком из приоткрытого окна, щебетом птиц и первыми лучами солнца, пробивающимися сквозь занавески. Морана потянулась, села, чувствуя, как тело наполняется бодростью. В голове пронеслось: «Сегодня первый день, когда я проснусь не просто девушкой, а воином дружины».
Быстро умывшись из глиняного кувшина, она накинула рубаху, подпоясалась и вышла во двор. Воздух был свеж и чист, пахло росой, хлебом из пекарни и дымом от утренних костров.
Первым делом Морана решила проведать Буяна — своего верного коня, который всегда встречал её радостным фырканьем.
— Буян, дружище, — ласково погладила она гриву коня, — видишь, я вернулась. Как ты тут без меня?
Буян шумно выдохнул и ткнулся мордой ей в плечо, будто говоря: "А то как же, жду жду яблочек сочных", потом потянулся к карману — явно надеясь на угощение.
— Опять за своё? — рассмеялась Морана. — Хитрец ты этакий! Думаешь, я не помню, как ты вчера утром притворился больным, чтобы я тебя не на тренировку повела, а прямо к яблоням отвела?
Конь фыркнул, будто оправдываясь "Так и болен я был, без яблок", и снова ткнулся носом в её плечо.
— Нет, яблок сегодня не дам, — Морана погрозила ему пальцем. — Зато расскажу тебе кое‑что. Вижу, Добрыни нигде не видать. Небось, после вчерашнего веселья голова болит от выпитой медовухи?
Буян снова фыркнул и энергично закивал головой — так, что грива разметалась в стороны.
— Да ты что! — расхохоталась Морана. — Ты и кивать научился? Или это ты так говоришь: «Ещё бы, после такого‑то пира!»?
Конь снова кивнул, на этот раз чуть медленнее, и издал протяжное «и‑и‑и», отчего Морана согнулась пополам от смеха.
— Ну и артист! — она потрепала его по шее. — Ладно, признаю: ты прав. Добрыня, скорее всего, спит без задних ног. А где он живёт‑то, знаешь?
Буян повернул голову и махнул мордой в сторону сада — будто указывал дорогу.
— Ты что, и это знаешь? — удивилась Морана. — Надо было тебя назвать не Буян, а Гугл*. На любой вопрос есть ответ.
Она оглянулась по сторонам, и тут мимо проходил один из дружинников — молодой парень с копной рыжих волос.
— Эй, братец, — окликнула его Морана, — не подскажешь, где Добрыня Никитич обитает?
— Да вон там, за воротами недалеко от княжеского терема, — махнул рукой дружинник. — Отдельный домик ему князь даровал: чтоб богатырь высыпался как следует, да и чтоб другие от его храпа не просыпались по ночам!
Морана прыснула со смеху:
— Вот оно что! Значит, надо его разбудить, пока он весь день не проспал.
— Осторожнее, — подмигнул дружинник, — Добрыня спросонья бывает ворчлив, как медведь после спячки!
— Ничего, — хитро улыбнулась Морана. — У меня есть средство.
Она направилась к колодцу, решительно опустила ведро и с усилием вытащила его — полное студёной, прозрачной воды.
«Плеснуть немного на лицо, чтобы окончательно проснулся, — а потом пусть выпьет, полегчает. И мне останется — тоже не помешает!»
Взяв ведро с водой, Морана зашагала к домику Добрыни. По дороге она оглядывалась на Буяна: конь стоял, склонив голову набок, и смотрел на неё с таким видом, будто говорил:
«Ну, Мара, не подведи. Покажи богатырю, кто тут главный!»
Подходя к небольшому бревенчатому домику с резным наличником, Морана на мгновение замерла, прислушиваясь. Изнутри не доносилось ни одного лишнего звука, акромя того, который похож на рычание медведя в берлоге. Глубоко вздохнув, она подняла руку и громко постучала в дверь. Подождала с минуту. Дверь не открылась. «Спит, как убитый», — подумала она, сдерживая смех.
Морана открыла дверь, входя в дом, и чтобы предупредить о своем появлении громко сказала:
— Добрыня Никитич! Просыпайся! У меня для тебя особое утреннее лекарство!
Но не заметила порожек, зацепилась сапогом, взмахнула машинально руками, стараясь поймать равновесие и только вглядом проследила, как вода будто живая описала дугу в воздухе, выплескиваясь из ведра.


*Google - крупнейшая поисковая система в мире.

— Рот закрой, а то муха залетит, — хрипловато произнёс Добрыня. Тон был мягкий, взгляд — сонный, но хоть проснулся.
Морана хотела бы даже отвести взгляд от богатыря в кровати, да не смогла бы. Почувствовала, как щёки её гореть начинают, особенно когда Добрыня поднялся.
«Слава Перуну, что хоть в портках, а то и вовсе б не знала, куда глаза девать. И о чём только думала, явившись сюда? Ну да, хотела помочь… А вышло, будто я тут за каким‑то богатырским вниманием охочусь!»
Но не успела ничего сказать, как новый стук в дверь отвлёк и Добрыню Никитича от скорой расправы над девушкой.
— Добрыня Никитич, беда! Где же вы! — раздался звонкий голос за дверью.
Морана даже охнуть не успела, как оказалась спрятанной за дверью. Но мало того, Добрыня ещё и рот ей зажал, чтобы ничего не ляпнула. А сам стоял, красовался перед девкой дворовой, которая пироги разносила накануне.
«Ну и спектакль! — пронеслось в голове у Мораны. — Прямо как в балагане: вот герой, вот тайная гостья за дверью, вот влюблённая простушка. Только музыки не хватает да занавеса!»
Злость и досада овладели Мораной. И, недолго думая, полностью игнорируя шиканье богатыря, она вонзила зубы в его ладонь, которой Добрыня пытался закрыть ей рот.
Девушка со злорадством наблюдала, как поморщился богатырь. Шуметь она и сама не стала — мало ли что подумают о её пребывании здесь, о богатыре в одних портках и тех мокрых.
«Ох и хорош он всё‑таки», — невольная мысль проскользнула в сознании Мораны, несмотря на злость. «Мара, держи себя в руках! Ты же не какая‑то княжна, чтобы млеть от богатырского вида!»
Добрыня всё же выпроводил девицу из дома, на ходу обещая явиться на вызов к княжичу. А после повернулся к Моране, замершей у стены. Два шага — и вот она уже была прижата к сильному телу. Он говорил ровно, но в тёмно‑зелёных глазах полыхал огонь гнева. И понятное дело, она бы тоже злилась, если бы её студёной водой окатили с утра. И главное — неожиданно.
— Ты играешь с огнём, синеглазка. Твоё счастье, что мне срочно нужно идти, так бы хорошенько отпорол. Сейчас я дам тебе тряпку, и ты убираешь всё то, что натворила, а после ждёшь у главного терема.
— А нечего спать, как медведь зимой! Я стучала, я звала, а в ответ только «х‑р‑р‑р‑р», — она поджала губы. — Вот встал бы сам с утра — никого не пришлось бы обливать, да и вообще меня бы здесь не было! А я с целебной водой пришла, а ты меня прячешь, будто я тут… тут…
— …будто ты тут не с ведром воды, а с намерением ограбить одинокого богатыря, — подхватил Добрыня, теперь явно стараясь сдержать смех.
«И ведь улыбался ещё! — подумала Морана. — Будто не он минуту назад собирался меня за проделку наказать. Богатыри — они как дети: чуть что — сразу в драку, а потом хохочут…»
Мало того, что тренировка откладывалась из‑за покушения на князя, так ещё и уборка предстояла.
— Теперь я ещё и уборщицей стала, — пробормотала Морана, осматривая то, что натаворила.
Хотя… может, это испытание? Пройду — и стану полноправной дружинницей?»
— Уборщица из тебя выйдет знатная, — продолжил Добрыня, натягивая рубаху. — Главное — чтоб воин получился не хуже.
— Да уж получше некоторых сонь, — буркнула Морана, но тут же прикусила язык, поймав его насмешливый взгляд.
«Ох, Мара, язык твой — враг твой! Но что поделать, если он такой… такой…»
Богатырь оделся, а затем вручил ей тряпку. С потаённой грустью она наблюдала, как исчезала мужественная грудная клетка под рубахой.
«Эх, а я только начала изучать богатырские доспехи без доспехов… Так, хватит о мужских плечах думать, — строго приказала себе девушка. — У нас тут заговор! Соберись!
Добрыня отправился в княжеский терем, а Морана осталась в его доме.
«Делать нечего, сама напортачила, сама и убирайся», — ведро рядом, в него девушка и стала собирать воду с пола.
Закончив с водой, Морана машинально помыла весь пол в доме — и даже не сразу поняла, что осматривала холостяцкое жилище Добрыни с точки зрения уюта.
«Хм, ковёр бы сюда положить, да трав сушёных добавить — сразу теплее станет. И лук на стене зачем‑то висел… Или это амулет? Может, от злых духов? Или от назойливых воительниц с вёдрами?»
А пока осматривала, в голове всплыли воспоминания слов Веселины, проигнорированные под адреналином событий до: Князь без сознания, не то сам заболел, не то помогли ему. Миролюб командовать начал резво, но правильно, что за богатырями послал. Странно только, что поутру, когда Морана воду набирала, никто в тереме даже словом не обмолвился о хвори правителя.
Девушка развесила на верёвке мокрое постельное бельё и застелила кровать Добрыни покрывалом домотканым. Убедившись, что порядок из хаоса восстановлен, оставила ведро и, заплетя растрёпавшиеся волосы в новую косу, направилась к терему князя Мстислава. С каждым шагом хмурилась всё больше и понимала, что она даже толком вступить в дружину не успела, как княже слёг с болезнью непонятной.
Застала Морана Добрыню уже выходящим во двор княжеского терема.
— Пришла, — он ещё и хмыкнул. — Пошли, будем обходить двор и расследовать.
— И с чего начнём наше расследование? — Морана приподняла бровь, оглядывая суетящихся слуг. — Может, опросим всех подряд? Или сразу кого‑нибудь заподозрим?
«А может, просто поедим? Я с утра только воду студёную пила…»
— Давай без крайностей, — усмехнулся Добрыня. — Для начала просто посмотрим, что не так.
— Например? — Морана с любопытством повернулась к нему, а затем вдруг остановилась и решительно заявила: — Пошли к конюшне.
— К конюшне? — Добрыня удивлённо приподнял бровь. — Думаешь, конюхи что‑то знают?
— Не конюхи, — Морана хитро улыбнулась. — Буян. Мой конь. Он у меня глазастый, всё замечает. И язык у него… ну, может, и не подведет.
— Ты серьёзно? — богатырь не смог сдержать улыбки. — Предлагаешь допросить коня?
— А что такого? — девушка подбоченилась. — Он умнее многих людей, которых я знаю. И уж точно наблюдательнее. Вчера он видел, кто по двору ходил, кто к терему приближался. А главное — он чует неладное за версту. Если кто подозрительный крутился, Буян это запомнил.
— И как ты собираешься его допрашивать? — Добрыня Никитич скрестил руки на груди, но в глазах уже плясали смешинки. — Будешь спрашивать: «Буян, милый, не видел ли ты, как злодей яд в колодец княжеский сыпал?»
— Примерно так, — невозмутимо ответила Морана. — Только без «милый». Он этого не любит, считает, что это его достоинство умаляет. Но ты не смейся! Кони многое видят и слышат. А Буян ещё и запоминает. Он, между прочим, однажды вора распознал — тот только подошёл к кормушке, а Буян заржал так, что весь двор проснулся.
Богатырь покачал головой, но пошёл за Мораной к конюшне.
Буян встретил хозяйку радостным фырканьем и тут же ткнулся мордой ей в плечо, выпрашивая угощение.
— Нет, яблок не дам, — строго сказала Морана, поглаживая его шею. — Сначала дело. Расскажи‑ка нам, дружок, что ты видел вчера вечером? Кто по двору шатался, кто к княжескому терему подходил? Особенно обрати внимание на тех, кто у колодца был.
Добрыня не выдержал и расхохотался:
— Ну и методы у тебя, синеглазка! Прямо волшба какая‑то — допрос с участием коня.
— Тише ты! — шикнула на него Морана. — Мешаешь следствию.

Добрыня словно почувствовал, что Морана не ела с утра — а может, это утробный зов её пустого живота натолкнул богатыря на мысль о еде. Сам он наверняка тоже был голоден: после такого бодрого утра он даже воды хлебнуть толком не успел.
Впрочем, теперь упоминание о воде рождало на лице Мораны чуть смущённую улыбку, особенно когда она воскрешала в памяти сонного и хмурого богатыря в одних портках. Капли воды на гладкой коже, взъерошенные тёмно‑русые волосы и зелёное пламя в глазах, когда гневался этот мужчина…
«Ну прямо лесной дух, — мелькнуло в голове у Мораны. — Только вместо дудочки — меч, а вместо венка из цветов — эти самые портки…»
Но почему‑то не было страшно Моране тогда, не было страшно и теперь, несмотря на нерадостные новости.
— Наговорилась? Пойдём, я накормлю тебя. Небось с первыми петухами встала, чтобы воды мне принести, — сказал Добрыня.
— А ты? — невольно вырвалось у Мораны, но она тут же прикусила язык.
«Вот же балда стоеросовая! Надо же так себя выдать с потрохами?! Будто я за ним следить собралась — кто и когда поел!»
Богатырь лишь улыбнулся и, взяв за руку, проводил к кухне. Позвал тётю Глашу — видно, давно они знали друг друга. Не к месту поднялись нехорошие чувства в душе Мораны, но она сдержалась, рассматривая женщину. Та тоже смотрела на неё с любопытством.
Добрыня же сдал деву с рук в руки, наказав накормить. А эта самая Глаша совсем без насмешки поинтересовалась, не Морана ли решила с мужчинами наравне воевать. Та лишь кивнула, позволяя увести себя в помещение кухни и накормить пшённой кашей. И тут оказалось, что тётя Глаша и есть мама того самого Грини, что с Мораной поединок провёл перед князем.
«Вот же болтун какой, этот Гриняша! — мысленно возмутилась Морана. — Небось ещё и приукрасил, как я его уложила. Наверняка теперь всем рассказывает, что чуть ли не на одной руке меня держал, пока я не сдалась…»
Морана села за широкий дубовый стол, а Глаша поставила перед ней миску дымящейся пшённой каши, кружку парного молока и ломоть свежего ржаного хлеба.
— Ешь, деточка, — мягко сказала женщина, усаживаясь напротив. — Вижу, что с ног валишься, хоть и виду не подаёшь.
Морана благодарно кивнула и принялась за еду — голод вдруг дал о себе знать с удвоенной силой. Пока она ела, Глаша разглядывала её с тёплым любопытством, без насмешки, но с какой‑то материнской проницательностью.
— Так это ты та самая Морана, что Гриню на поединке уложила? — улыбнулась Глаша. — Сын мне всё рассказал. Говорит, мол, никогда такой ловкости не видал. А он у меня парень хваткий, с малых лет с мечом дружит.
Морана чуть не поперхнулась молоком.
— Да не так всё было, — поспешила она оправдаться. — Он просто… не ожидал, что девушка так драться станет. А так он сильнее, опытнее…
— Ой, не надо скромничать, — махнула рукой Глаша. — Гриня правду говорит редко, а тут прямо сиял весь, когда про тебя рассказывал. «Мама, — говорит, — она не просто бьётся, она танцует! Как меч в руках держит — будто продолжение руки!»
Морана покраснела и уткнулась в кашу, чувствуя, как теплеют уши.
«Танцует, надо же такое придумать! — подумала она. — Скорее, металась, как заяц, которого гончие окружили. Но звучит красиво, ничего не скажешь…»
— Он хороший парень, — добавила Глаша уже тише. — Только горячий. Боюсь, как бы его пыл не сыграл с ним злую шутку. Ты уж, если что, присмотри за ним, ладно?
— Конечно, — искренне пообещала Морана. — Мы теперь в одной дружине будем. Вместе служить.
Глаша подлила ей молока и понизила голос:
— А ты с Добрыней Никитичем, вижу, ладишь. Он парень славный, хоть и суров на вид. Но сердце доброе. И глаз острый — сразу видит, кто чего стоит.
Морана невольно улыбнулась, вспомнив утреннюю сцену. «Острый глаз — это точно. Особенно когда я ведро с водой выплеснула на него…»
— Да уж, — пробормотала она, — острый глаз у него, это точно. И характер… непростой.
— Это да, — кивнула Глаша. — Добрыня — он как дуб: крепкий, надёжный, но гнуть его бесполезно. Зато если примет кого в друзья — за того горой встанет. Вижу, он к тебе с уважением относится. Это многого стоит.
Морана помешала ложкой кашу, раздумывая, стоит ли делиться своими мыслями. Но что‑то в добром взгляде Глаши подталкивало к откровенности.
— Он… странный, — призналась она наконец. — То строгий, то вдруг шутит. То смотрит так, будто я — загадка неразгаданная. И я сама не пойму, как к нему относиться.
— А ты не мучай себя раздумьями, — мудро посоветовала Глаша. — Сердце само подскажет. Главное, что вы друг друга понимаете. Это в деле важном — половина успеха.
Морана доела кашу и отодвинула миску. В голове крутилось множество мыслей: про Гриню, который, оказывается, отзывался о ней с восхищением; про Добрыню, чьи поступки и взгляды теперь казались чуть более понятными; про князя, чья жизнь, возможно, висела на волоске; и про заговор, нити которого начинали понемногу сплетаться в единую картину.
— Спасибо вам, тётя Глаша, — искренне сказала она. — Вы мне очень помогли.
— Да на здоровье, деточка, — улыбнулась женщина. — Ты, если что нужно — заходи. И Грине передай, чтоб забегал почаще. Материнское сердце спокойнее будет.
— Обязательно передам, — пообещала Морана, вставая из‑за стола. — И спасибо за еду. Было очень вкусно.
— Всегда рада, — Глаша проводила её до двери. — Иди с богом, деточка. И будь осторожна. В таких делах один неверный шаг — и беду накличешь.
Морана кивнула, ещё раз поблагодарила женщину и вышла из кухни, полная решимости разобраться во всём до конца. На улице её уже поджидал Добрыня. Не успела девушка и слова сказать, как он протянул руку и коснулся её щеки. Слова все разом покинули голову девушки — уж больно хорош был богатырь в лучах утреннего солнца. «Не так, конечно, как в кровати, но всё равно хорош, — пронеслось в мыслях Мораны. — Будто сам Перун решил прогуляться по княжьему двору…»
И пока она крутила в голове образы и воспоминания, Добрыня огорошил её новостью:
— Иди собирайся, мы едем на Буян. Только бери самое необходимое.
— Но… Но… — она слова будто все забыла напрочь. Стояла и пыталась вспомнить, как так быстро переместились с поиска заговорщиков на путешествие неблизкое.
— Доставят туда нас скорее всего корабли варяжские, — продолжил Никитич.
— Но почему? — наконец она смогла собраться с мыслями. — Мы же искали отравителя здесь? И почти нашли…
— Не яд это, — иди собирайся, потом объясню, — богатырь подтолкнул Морану к покоям, которые ей выделил князь.
— А как же мой Буян, его тоже надо взять с собой на Буян‑остров?
— Нет, Морана, конь останется в конюшне, — покачал головой Добрыня. — И так народа много собирается, как бы драккар на дно не пошёл от перегруза. Не волнуйся, синеглазка, о нём хорошо позаботятся, чай конь богатырский теперь. — На последних словах Добрыня улыбнулся, но без насмешки, а по‑доброму. — Собирайся, а я пойду провизией в дорогу займусь.
— Деловой такой, — пробормотала вслед удаляющемуся богатырю Морана и пошла сперва к конюшне. Надо было попрощаться с другом верным, предупредить конюхов, чтобы не перекармливали его яблоками, как бы он ни просил.
«А то знаю я его аппетиты — съел полсада и ещё попросил!»
Подойдя к конюшне, Морана сразу увидела Буяна: тот стоял у стойла и демонстративно игнорировал свежее сено, зато косился на корзину с яблоками в углу.
— Ну и рожа у тебя, друг, — рассмеялась Морана, подходя ближе. — Опять за старое? Думаешь, я не замечу, как ты яблоки таскаешь?
Буян фыркнул и ткнулся мордой ей в плечо, будто говоря: «Да ладно тебе! Всего пару яблочек — для бодрости духа. И потом, разве я виноват, что эти бестолковые конюхи кладут их так близко?»
— Знаю я твои уловки, — Морана потрепала его по гриве. — Но предупреждаю: если узнаю, что ты объелся яблок и теперь лежишь, пузо кверху, вместо того чтобы быть в форме богатырского коня, — я тебя лично за уши оттащу к лекарю!
— Фррр! — возмущённо выдохнул Буян, тряхнув головой. «Да я же образец выдержки и самодисциплины! Просто… эстетически наслаждаюсь видом яблок. Они такие красные, такие круглые…»
— Ага, наслаждаешься, — хмыкнула Морана. — Вижу я, как ты «наслаждаешься»: вон, сено нетронутое, а корзина наполовину опустела.
Конь виновато переступил с ноги на ногу, потом вдруг вытянул шею и ловко стянул из её кармана краюху хлеба, которую она прихватила с кухни.
— Эй! — Морана хлопнула его по носу. — Это моё!
Буян невозмутимо жевал добычу, глядя на неё невинными глазами: «Ну надо же подкрепиться перед долгой разлукой!»
— Хитрец, — вздохнула Морана, доставая из кармана последнее яблоко и протягивая ему. — На, держи. Но это последнее! И смотри мне: веди себя прилично, пока меня не будет. Никаких ночных вылазок к яблоне у княжеских палат, никаких споров с жеребцами из соседнего стойла, кто громче заржёт на рассвете!
Буян проглотил яблоко в один присест и одобрительно кивнул, будто говоря: «Всё понял, хозяйка. Буду паинькой. Ну, почти…»
— И чтобы ни одного лишнего фунта к моему возвращению! — строго добавила Морана. — А то знаю я тебя: конюхи начнут тебя баловать, «бедненьким» называть, «сироткой без хозяйки»…
Конь закатил глаза, словно хотел сказать: «Ну вот, опять эти нравоучения. Да я же благородный богатырский конь, а не какой‑нибудь изнеженный княжеский скакун!»
Морана обняла его за шею:
— Ладно, ладно. Просто… я буду скучать. И если что — сразу давай знак. Ты же умеешь, да? Помнишь, как в прошлом году ты мне во сне показал, где Васька мой кинжал спрятал?
Буян гордо выпрямил шею и громко заржал, будто отвечал: «Конечно, умею! Я же не просто конь — я твой верный союзник в борьбе с несправедливостью, тайнами и… ну, и с яблоками тоже».
— Вот и договорились, — улыбнулась Морана. — Береги себя. И передай конюхам, что если хоть один волосок упадёт с твоей гривы, я вернусь и… и…
Буян насмешливо фыркнул: «И что? Заставишь их есть сено?»
— …и заставлю их есть сено! — торжественно закончила Морана и рассмеялась. — Ладно, мне пора. Добрыня уже, наверное, думает, что я заблудилась по дороге к конюшне.
Она ещё раз погладила Буяна по тёплой морде, потом повернулась и направилась к княжеским покоям — собираться в дорогу. Вещей у Мораны было немного: всё помещалось в походный мешок. Только ножны она всегда крепила к ремню на талии, а за плечом носила колчан со стрелами и тугой лук.
Конь проводил её долгим взглядом, потом задумчиво покосился на корзину с яблоками и тихо, почти неслышно, вздохнул: «Ну ладно, всего одно. Последнее. Для бодрости…»
Морана быстро поднялась по лестнице в отведённые ей покои. В голове всё ещё звучали слова Глаши о Добрыне: «Он как дуб: крепкий, надёжный…» Она невольно улыбнулась, вспоминая утреннюю встречу с богатырём. Теперь его образ казался ей чуть более понятным — не просто суровый воин, а человек со своими слабостями и чувствами.
Развязав мешок, Морана начала складывать самое необходимое: смену одежды, небольшой запас сушёных фруктов, огниво, моток крепкой верёвки. Каждое движение было чётким, привычным — она давно умела собираться быстро и без лишней суеты.
Закончив сборы, она окинула взглядом комнату, проверяя, не забыла ли чего. Взгляд задержался на небольшом зеркальце, подаренном матерью. Морана взяла его в руки, провела пальцем по резной рамке.
«Береги себя, дочка, — вспомнились слова матери. — В дороге всякое бывает, но помни: ты сильнее, чем думаешь».
Девушка глубоко вздохнула, положила зеркальце в мешок и затянула завязки. Пора было идти. Добрыня наверняка уже ждал. Морана последний раз оглядела комнату, поправила на плече колчан, опустила меч в ножны, что прикрепила к поясу и решительно направилась к двери.

Утро встретило их порывистым ветром и солёными брызгами — так щедро, что Морана чуть не захлебнулась, пока пыталась вдохнуть полной грудью.
«Ну вот, — подумала она, отплёвываясь. — Только начала мечтать о великом походе, а море уже решило, что я — его новая игрушка. Спасибо, конечно, за гостеприимство, но можно было обойтись без душа с утра пораньше?»
Она невольно скользила взглядом по палубе: вот с Ульфом,викингом‑капитаном, Добрыня перекидывается парой слов, его фигура в кольчуге кажется особенно мощной на фоне серого неба.
«Как он держится, — размышляла Морана. — Спокойно, уверенно, будто и не в неведомые края плывёт, а на утреннюю прогулку вышел. Может, у него внутри какой‑то механизм вмонтирован? Заводной богатырь: повернул ключик — и вперёд, к подвигам? Надо будет спросить, где взял…»
Викинги сновали по палубе — бородатые, рослые, в кожаных доспехах и меховых накидках. Их речь, грубоватая и звучная, напоминала шум прибоя. Морана невольно залюбовалась их слаженными движениями: как легко они управлялись с парусами, канатами, грузами — будто родились на этом корабле.
«Они привыкли к морю, — размышляла она. — Для них это дом. А для нас… для нас — испытание. И проверка. Особенно для меня: смогу ли не упасть за борт, пока пытаюсь понять, куда дует этот проклятый ветер?»
День тянулся долго. Солнце поднималось выше, ветер менялся, море то успокаивалось, то начинало волноваться. Морана всё стояла у борта, наблюдая, размышляя, прислушиваясь к себе. Мысли крутились вокруг цели их похода: Буян, живая вода, князь, лежащий без сознания в тереме…
«Что, если живая вода — не просто лекарство? — думала она. — Говорят, она пробуждает силу, открывает скрытые способности. Вдруг я научусь летать? Ну или хотя бы превратит в говорящих чаек. Хотя нет, чайки — это слишком шумно. Лучше в белок. Белки милые, пушистые, и у них всегда есть орешки…»
Вспоминался Буян — её конь.
«Интересно, скучает ли он? — мелькнуло в голове. — Или уже подружился с каким‑нибудь жеребцом из соседней конюшни и забыл про хозяйку? Наверняка объедается яблоками за мой счёт. Представляю: лежит, пузо кверху, и ухмыляется. „Хозяйка уехала, — думает, — теперь я тут главный!“ Надо будет ему потом рассказать про море. Он, конечно, не поверит: „Море? Вода? Много? Да не бывает столько воды!“».
Улыбка тронула губы, но тут же исчезла.
Сумерки окутали корабль. Факелы зажглись, отбрасывая дрожащие отблески на доски палубы. Море потемнело, отражая первые звёзды. Морана глубоко вдохнула солёный воздух.
«Мы справимся, — решила Морана. — Что бы ни ждало нас на Буяне, мы справимся. Вместе. И если что — я всегда могу притвориться, что это не я упала за борт, а просто решила искупаться. Главное — не забыть потом героически выплыть и сказать: „Так и было задумано!“».

Ночь окончательно вступила в свои права — небо усыпали звёзды, а море заиграло таинственным мерцанием. Морана отошла от борта, потянулась, разминая затекшие плечи. Взгляд невольно отыскал Добрыню: богатырь сидел у мачты, прислонившись к спиной к борту драккара, и смотрел вдаль. В свете факелов его лицо казалось высеченным из камня — строгие черты, тень задумчивости на лбу.
Она тихо подошла и села рядом, вытянув стройные ноги. Добрыня чуть повернул голову, но ничего не сказал — только слегка улыбнулся уголком рта.
— Совсем не спится? — спросил он.
Морана чуть не фыркнула вслух. Ну конечно, когда тут спать?! Когда вокруг столько всего: море, звёзды, неведомый остров впереди, а рядом — богатырь, который смотрит так, будто видит её насквозь…
— Сон не идёт совсем, — ответила она. — Непривычно всё это, ново, — не до сна.
— Просто впечатлений много, — он усмехнулся, и в голосе послышалась лёгкая насмешка. — А как же: «На новом месте приснись жених невесте»?
Морана фыркнула:
— Ой, только не надо про женихов! — она покосилась на богатыря. — Сейчас в моей хорошенькой голове, — она постучала пальцем по виску, — только мысли о том, как не свалиться за борт во сне. Или как не перепутать меч с ложкой, когда завтра будем завтракать. А женихи… пусть подождут, пока я сначала долг родине отдам, а потом уже о личном подумаю.
Может, через лет пять подумает о женихе. Если выживет.
С моря потянуло холодом — Морана невольно передёрнула плечами. В тот же миг Добрыня накинул на неё тёплую бурку, принесённую кем‑то из викингов.
— Спасибо, — пробормотала она, кутаясь в мех. Внутри разливалась странная теплота — не от бурки, а от этого простого жеста.
— Ты всегда такой заботливый? — негромко спросила Морана, глядя на игру бликов огня на его лице.
— Только когда рядом кто‑то мёрзнет, — усмехнулся Добрыня. — И когда этот кто‑то слишком упрям, чтобы попросить помощи.
— Я не упрямая, — возмутилась она, но тут же добавила: — Ну, может, самую малость. Но это же для дела!
— Для дела, — кивнул он. — Понимаю.
Они помолчали. Где‑то на корабле перекликались викинги, скрипели снасти, плескалась вода о борт.
— Думаешь, мы найдём живую воду? — спросила Морана почти шёпотом. — И что будет потом? Вернёмся, спасём князя… А дальше?
— Дальше — увидим, — Добрыня положил руку на рукоять меча. — Главное — дойти. А остальное… жизнь сама подскажет.
Морана кивнула, глядя на звёзды. Дойти. Спасти князя. Разобраться с заговором. И… может, когда‑нибудь, если всё сложится, она сможет просто посидеть вот так ещё раз — рядом с ним, у моря, под звёздами. Без тайн, без опасностей, без спешки. Просто… спокойно.
— Знаешь, — вдруг тихо сказала Морана, — даже если бы мне и приснился жених на новом месте, я бы всё равно проснулась. Потому что… ну, в общем, тут и без снов хватает интересного.
Добрыня повернул голову, улыбнулся — чуть заметно, но так, что у Мораны ёкнуло сердце.
— Вот и хорошо, — сказал он. — Пусть всё идёт своим чередом. А сны… они подождут.
Морана закуталась в бурку поплотнее и посмотрела на звёзды.
«И почему он такой… такой? — подумала она. — То строгий, то заботливый, то шутит, то смотрит так, будто в душу заглядывает. И ведь не скажешь ему: „Эй, богатырь, определись уже!“ А то обидится и уйдёт. А мне почему‑то совсем не хочется, чтобы он уходил».
— Иди. Отдыхай. Я ещё посторожу, - ворвался Добрыня в её размышления.
— Ты ведь тоже устал, — заметила Морана.
— Зато я привык, — он подмигнул. — А ты — нет. Так что иди.
— Знаешь, — тихо сказала она и потянулась руками вверх, до приятной расслабленности спины, — как‑то не хочется уходить. Тут так… спокойно.
Богатырь посмотрел на неё, в глазах мелькнула тёплая искра. Он слегка подвинулся, освобождая место рядом с собой.
— Оставайся, — просто сказал он. — Всё равно я ещё посторожу.
Морана осторожно устроилась рядом, стараясь не нарушить эту хрупкую тишину, наполненную плеском волн и скрипом корабельных снастей. Она поколебалась мгновение, потом, словно решившись, чуть сдвинулась — и её голова невольно опустилась на широкое плечо Добрыни.
Он не отстранился. Наоборот — чуть повернул плечо, чтобы ей было удобнее, и осторожно, почти невесомо, положил руку поверх бурки, укрывавшей её плечи.
Морана закрыла глаза, вдыхая смешанный запах моря, дерева и едва уловимый аромат кожи его доспехов. Мысли, ещё недавно метавшиеся в голове, начали успокаиваться, сливаясь в единый ровный ритм — как покачивание корабля на волнах.
«Дойти. Спасти князя. Разобраться с заговором…» — проносились обрывки её дневных размышлений, но теперь они звучали где‑то далеко, будто не имели над ней прежней власти.
Постепенно даже эти картины размывались, уступая место покою. Тепло плеча Добрыни, мерное дыхание богатыря, тихое покачивание корабля — всё это убаюкивало, обволакивало мягкой пеленой сна.

❝ Если это отдых, то, по-моему, неправильный. ❞
© Ходячие мертвецы

Ночь. Драккар «Острие бури». Русалки и необдуманные поступки.

Ночь укутала море чёрным покрывалом, а туман, густой, как кисель, поглотил драккар. Ни звёзд, ни луны — лишь влажная мгла и плеск волн о борта. Вёсла замерли, и даже ветер, казалось, боялся тревожить эту тишину.
Морана дремала, уютно устроившись на плече Добрыни, пока внезапное движение рядом не вырвало её из объятий сна. Ещё не до конца проснувшись, она приоткрыла глаза — и тут же широко распахнула их от ужаса.
Добрыня, с пустым взглядом и механичными движениями, словно зомби, поднялся на ноги и пошатываясь направился к краю корабля, явно намереваясь спрыгнуть в тёмную воду.
«Что за…?! — пронеслось в голове у Мораны. — Он что, решил искупаться посреди ночи? В этом тумане? Да ещё и без спасательного круга?!»
Не раздумывая ни секунды, Морана бросилась к богатырю. Сперва она попыталась остановить его силой — схватила за руку, потянула назад, но Добрыня был слишком тяжёл и непреклонен в своём странном трансе.
— Добрыня! Очнись! — крикнула она, тряся его за плечо. — Ты куда собрался? Плавать? Так мы же уже на воде!
Но богатырь не реагировал. Его лицо оставалось бесстрастным, а шаги — неумолимыми. Он продолжал двигаться к борту, будто заворожённый.
Тогда Морана, в отчаянии и панике, замахнулась и со всей силы стукнула его по затылку.
— Очнись, богатырь бестолковый! — воскликнула она.
Но и это не помогло. Добрыня даже не поморщился — будто и не почувствовал удара. Он сделал ещё шаг к краю, уже перекидывая ногу через борт.
Сердце Мораны бешено заколотилось.
«Что же делать?! — лихорадочно думала она. — Ведро? Пение? Нет, времени нет… Он же сейчас упадёт!»
И тогда, повинуясь внезапному безумному порыву, она схватила Добрыню за плечи, развернула к себе и, прежде чем успела осознать, что делает, поцеловала его — прямо у самого борта, как спящую царевну, пытаясь пробудить от колдовского сна.
На мгновение всё замерло. Морана почувствовала, как богатырь дрогнул — и вдруг его взгляд прояснился. Он моргнул, уставился на неё с недоумением:
— Морана?.. Что ты…
— Очнулся! — выдохнула она с облегчением, отступая на шаг и краснея. — Наконец‑то!
Только теперь она огляделась вокруг — и кровь застыла в жилах. Почти все мужчины на корабле вели себя так же — будто под гипнозом. Саид уже стоял на краю борта, Миролюб медленно шагал к воде, викинги один за другим направлялись к краю драккара.
Тут до Мораны донёсся звук — сладкая, завораживающая песня, пробирающая до костей. Голоса звали по именам, шептали о сокровищах и покое, о забвении в морских глубинах.
«Ага, — поняла Морана, — русалки. Не те, что с хвостиками и поют про любовь, а те, что с когтями и зубами. И, похоже, их песня действует только на мужчин».
Постепенно и другие мужчины начали приходить в себя. Викинги озирались в недоумении:
— Что это было?.. Я будто во сне шёл…
— Русалки, — коротко бросила Морана. — Они заманивают вас песней, а потом топят. И, судя по всему, сейчас они перейдут к активной фазе.
Словно в подтверждение её слов, из тумана показались силуэты. Русалки бросились к драккару. Их руки с длинными когтями царапали борта, а тела, покрытые чешуёй, скользили по воде с неестественной скоростью. Одна из тварей прыгнула на борт и бросилась к запасам пресной воды.
— Нет, мои яблочки! — возмущённо воскликнула Морана.
Она быстро огляделась в поисках оружия. Меч остался внизу, в трюме, вместе с остальными вещами, но тут её взгляд упал на брошенный кем‑то на палубе лук и колчан со стрелами.
«Вот удача! — мелькнуло в голове. — Хоть стрелять умею получше, чем некоторые мечом махать!»
Морана подхватила оружие, наложила стрелу, прицелилась и выпустила её в сторону нападавшей русалки. Стрела вонзилась в борт рядом с головой твари, заставив ту отпрянуть с разъярённым шипением.
— А ну прочь, чешуйчатые! — крикнула Морана, выпуская следующую стрелу. — Это наш корабль, наши яблочки и наш путь к Буяну!
Вскоре зазвенела сталь, и туман огласился криками ярости и ужаса. Сирены больше не пели — они шипели и выли, их когти рвали щиты, а зубы впивались в плоть. Битва в тумане была отчаянной и жестокой.
Морана сражалась рядом с Добрыней, чередуя выстрелы из лука с короткими перебежками, чтобы избежать атак. Хенрика же рубилась в первых рядах — её меч сверкал в свете факелов, отражая атаки сразу двух русалок. А по другую сторону от них была молодая княжна с острова Буяна - Яромила тоже держала в руках лук, поражая цели с удивительной точностью. Мара даже на мгновение остановилась, чтобы оценить стойку и меткость княжны.
— Ну что, богатырь, — крикнула Морана между ударами, — теперь ты точно не уснёшь на посту?
— Лучше бы уснул, — проворчал Добрыня, отбивая атаку сразу двух русалок. — Меньше бы нервов тратил.
— Зато весело! — Морана ловко увернулась от когтей, но вдруг осознала, что в колчане почти не осталось стрел. Она чертыхнулась про себя: — Да где же ещё стрелы?..
В этот момент Борис, который уже окончательно пришёл в себя и теперь ловко орудовал мечом, заметил её затруднение. Он схватил одну из стрел, вонзившуюся в одну из тварей, что валялась теперь на палубе, и протянул ей:
— Хорошая работа, воительница! — крикнул он с широкой улыбкой.
— Спасибо, Борис! — Морана благодарно кивнула, быстро наложила стрелу и выпустила её в русалку, уже почти дотянувшуюся до провианта. — А ты неплохо ориентируешься в бою!
— Да я вообще молодец! — гордо ответил Борис, тут же уворачиваясь от удара когтистой лапы. — Просто не всегда это показываю!
— Сырую рыбу я сегодня уже разделывала! — выкрикнула Хенрика, отбрасывая очередную поверженную русалку за борт.
Постепенно натиск русалок ослабел. Они отступили в туман, унося с собой часть запасов пресной воды и провианта.
— Ушли, — выдохнула Хенрика, вытирая меч о край плаща.
— И прихватили с собой наши сухари, — мрачно добавил кто-то из викингов. — Вот жадины!
— Зато мы живы, — Морана опустила лук, собрала с палубы свои стрелы, пополнила на всякий случай остаток в колчане и с облегчением выдохнула. — И теперь, кажется, я точно не усну. Кто‑нибудь, дайте мне кружку горячего чая. Желательно с мёдом. И желательно не отравленного русалками.

Немного поюзала, если что не так, говорите, поправлю