Карта ролевой игры "Сказочные Вечеринки"

В светлице терема, что высился над торговыми рядами, купеческая дочь Купава тихо сидела у резного оконца. Весь Энск-град уже дышал нетерпеливым ожиданием, воздух был наполнен предвкушением завтрашней ярмарки, но для Купавы это ожидание имело особый, теплый оттенок. Ее сердце томилось не столько от гомона, что должен был вскоре зашуметь на площади, сколько от мысли о возвращении батюшки. Вот уже третью седмицу он странствовал по дальним землям, собирая невиданный товар к главному торгу года. И Купава знала: отец, хоть и строг в делах, всегда помнил о своей единственной дочери, и непременно привезет ей нечто особенное.

Она отвернулась от окна, и ее взгляд упал на большой сундук, где хранились лучшие наряды. Сколько уж раз она перебирала их! Что привезет любимый батюшка на сей раз? Может, шёлк цвета небесной лазури, что так дивно ляжет на расшитый сарафан? Или, быть может, индийскую ткань с невиданными узорами, которых еще не знавали в Энск-граде? А если жемчужные нити, что будут мягко лежать на девичьей шее? Или янтарь, что хранит тепло солнца, для тяжелых кос?

Купава не могла сдержать легкого вздоха. Отец всегда умел удивлять, и ее мечты кружили, словно мотыльки вокруг огня.

Представив себе завтрашнюю ярмарку – звон монет, гомон людской, запахи пряностей и свежего хлеба, крики зазывал и веселые наигрыши гусляров – девица поднялась. Надо быть готовой к встрече и к самому большому празднику в году.

С легким трепетом она распахнула ларец, из которого повеяло ароматом сухих трав и тонкого полотна. Ее рука скользнула по гладкому сукну праздничных душегрей, по кисейным рукавам сорочек, по расшитым серебром и золотом лентам. "Какое же выбрать?" – прошептала она, присматриваясь. Быть может, алый сарафан, что выгодно подчеркнет румянец, или зеленый, цвета майской травы, чтобы лебедушкой плыть среди толпы?

Купава взяла гребень с каменьями и принялась расплетать косы, готовясь заплести их заново, украсить новыми лентами, что уже ждали своего часа. Завтра она должна быть прекрасна, не только ради ярмарки, но и ради батюшки, который непременно вернётся усталый, но довольный, и его глаза засветятся радостью при виде нарядной дочери. Она словно слыхала уже стук его повозки по мостовой, чувствовала крепкие объятия, и эти мысли были слаще любого заморского пряника.

Едва лишь первая, робкая заря коснулась нежно-розовым светом золоченых маковок Энск-града, Купава встрепенулась в своей постели. Сон ее, чуткий и девичий, разлетелся вмиг от знакомого, долгожданного шума, что ворвался в открытое оконце светлицы. Слышно было, как внизу, на подворье, тяжело и натужно скрипят кованые ободья возов, проделавших долгий путь, как гортанно перекликаются охрипшие слуги, разгружая тяжелые тюки, и как устало, с присвистом, фыркают кони, чуя родные ясли.

– Батюшка! Вернулся-таки, родимый! – вскинулась Купава, и сердце ее птицей затрепетало в груди, готовое вот-вот вырваться на волю.

Забыв о босых ногах, бросилась она к резному подоконнику, распахнула ставни, да только и успела заприметить, как мелькнул в воротах край тяжелого кафтана отцовского, отороченного куньим мехом. Спешил старый купец, не до отдыха ему было. Ярмарочные дела ждать не станут, надобно было скорее на торговый двор поспеть, занять место самое приметное, товар выгодно пристроить да с целовальниками строгими обо всем договориться, пока другие купцы не подсуетились. Уехал батюшка, не успев даже дочку единственную к сердцу прижать.

Ну да ладно, Купава на батюшку зла не держала, обиду в сердце не таила. Знала, что ради нее он по долам да лесам скитается, спины не разгибает, чтоб приданое было самое богатое, узорочьем да шелками славное. С улыбкой принялась она к выходу снаряжаться. Стала перед зеркальцем заморским, в серебряную оправу вставленным, и так усердно румяна наводила да брови чернила, что стекло, кажись, само покраснело от такой неземной красоты.

Достала Купава из заветного дубового сундука сарафан алого шелка – такого яркого, точно маков цвет в поле. По подолу его шел узор затейливый, речным жемчугом, что в северных водах добыт, густо отороченный. Надела рубаху тончайшего белого льна, где по рукавам кисейным вышивка дивная красовалась: расцветали там цветы лазоревые, диковинные, и гордо вышагивали петухи золотоперые – стежок к стежку, ниточка к ниточке.

Косу свою заплела Купава туго, в добрый палец толщиной, вплела в нее ленту атласную, что змеилась по спине шелковым блеском. А на белую шею надела бусы янтарные, крупные – те самые, что батюшка в прошлый раз из-за синего моря привез. Каждая бусина в себе будто солнце закатное прятала, теплом нежным кожу грела. Глянула на отражение свое, поправила ленту, расправила складки сарафана – чистая лебедушка! Теперь и на торжище показаться не стыдно, пускай весь люд честной видит: едет дочь купеческая отца встречать, ярмарку украшать.
Ярмарка встретила Купаву шумом и яркими красками. В воздухе стоял густой запах свежего хлеба и медовых пряников.

Купава шла сквозь толпу уверенно, высматривая своих. Подругу она приметила быстро – княжна Софья уже стояла у самого помоста, завороженно глядя на выступающего барда. Купава поправила праздничный сарафан и пробралась к ней, обняла подругу и встала плечом к плечу.

Голос певца будто подхватил и понес над землей. Под звуки флейты перед глазами сами собой поплыли родные края: бескрайние, уходящие за горизонт поля и глубокие, синие ленты рек. Песня баюкала, как ласковая колыбельная. Картины в словах барда были живыми и дышащими, пахли березовой рощей после дождя и звенели первой соловьиной трелью на рассвете. Купава затаила дыхание, когда мелодия стала строже – в ней послышался холодный звон стали, блеск верных мечей, защищающих покой этих земель. В одной песне перед ней пронеслось все: и жаркое лето с его внезапными грозами, и тихая, торжественная зима, укрывшая мир белым меховым ковром.

Когда последние звуки затихли, Купава еще мгновение стояла с закрытыми глазами, боясь расплескать это ощущение. Наконец она повернулась к Софье:

– Софьюшка, до чего же славно он спел! У меня будто крылья за спиной выросли. Знаешь, когда он про летние грозы и зимние морозы завел, я так ясно наш дом представила, весь этот уют и силу. Никогда бы не подумала, что простая песня может так за душу взять и все-все про нашу землю рассказать.

Купава с облегчением ступила с палубы драккара на твердую землю набережной. В голове все еще шумело от диковинных рассказов варягов, а в носу стоял тот самый невозможный запах рыбы из бочки. «Надо же, деликатес!» — подумала, украдкой поправляя свой сарафан. Как купеческая дочь, она толк в товарах знала, но такую рыбу ее батюшка не то что в лавку не пустил бы, а велел бы в самом глубоком овраге закопать.

Она с удивлением поглядывала на Яромилу, которая вдруг заговорила на варяжском языке. Лишь диву давалась: где только княжна такой премудрости набралась? А уж когда из трюма выбралась рыжая девица Хенрика, Купава и вовсе рот открыла. Слушать про три недели среди крыс было тошно – при одной мысли о серых хвостах невольно захотелось подобрать подол. «Ишь, изобретательная, – мелькнуло в голове, – я бы от одного писка в том трюме со страху преставилась, а эта вон, глазами сверкает, смелая».

У самой кромки воды, где богатыри затеяли тренировочный бой и пыль летела столбом, Купава заприметила непорядок. Прямо в пыли, брошенные на произвол судьбы, стояли три тяжелые корзины. Запах свежего хлеба и тмина тут же перебил вонь варяжской рыбы.

– Поглядите-ка, – возмутилась, подходя ближе, – крендели-то бросили! Видать, те, кому велено было до терема доставить, совсем страх потеряли, ушли на бойцов глазеть.



Купава прищурилась, примеряясь к тяжелой плетенке.
– А батюшке твоему расскажешь? – спросила она Софью, подхватывая ношу. – Наказать бы лентяев, чтоб в другой раз хлеб под ногами не валялся.


Купава промолчала, хотя про себя подумала, что ее отец за такое ротозейство приказчиков бы вмиг по миру пустил. Порядок в торговом деле – это святое.

Корзина оказалась на диво тяжелой. Ручка впивалась в ладонь, а пышный бок плетенки задевал расшитый жемчугом подол. Девица шла следом за подругами, стараясь дышать ровно. Она видела, как Яромиле трудно, как та сжимает зубы, но идет вперед, не жалуясь. Самой Купаве, привыкшей помогать батюшке на складах, было чуть легче, но и у неевскоре плечо заломило.

Она едва не споткнулась о подвернувшийся камень, когда Софья впереди пошатнулась. «Только бы не рассыпать!» – пронеслось в мыслях. Оглядевшись по сторонам, Купава заметила, что Светорады и след простыл – рыжая маковка княжны уже давно скрылась в ярмарочной толпе. «Улетела, егоза, – усмехнулась, перехватывая корзину поудобнее. – Ну и ладно, в тереме встретимся. Лишь бы крендели эти румяные до пира в целости дошли, а силы-то у нас найдутся».

Корзина с каждым шагом тяжелела, будто румяные крендели в ней наливались свинцом. Купава чувствовала, как шелк рубахи неприятно прилип к спине, а расшитый жемчугом подол, которым она так гордилась поутру, теперь нещадно метет дорожную пыль. «Ох, батюшка бы увидел – не похвалил бы за такую работу», – мелькало в мыслях, пока она перехватывала неподатливую ручку плетенки затекшими пальцами.

Вдруг путь им преградили двое дюжих мужиков. Появились они словно из-под земли: плечи широкие, руки мозолистые. Не говоря худого слова, потянулись к корзинам, намереваясь забрать поклажу. Купава инстинктивно отступила, крепче вцепившись в лозу. Батюшка всегда учил: добро, что тебе доверено, абы кому в руки не суй, особенно на ярмарке, где всякого люда полно. Она бросила быстрый взгляд на подруг – те тоже не спешили отдавать крендели незнакомцам, хоть и едва стояли от усталости.

Но тут от группы тренирующихся богатырей отделилось еще двое молодых людей. Они были чем-то похожи друг на друга – высокие, светловолосые, стройные. Не грубые воины, а скорее ловкие, гибкие, с благородной осанкой. Один из них подошел чуть ближе и его лице расцвела широкая улыбка.



Кивнул на тех двоих мужиков, что стояли рядом и преданно ждали знака. Купава невольно замерла, разглядывая незнакомца. Было в нем что-то такое, что заставило ее подозрительность немного утихнуть. Он смотрел на Софью и Яромилу с каким-то особенным, затаенным интересом, будто искал в их чертах что-то знакомое, давно позабытое. Или ей показалось?

«Кто же это такой? – подумала Купава, не решаясь заговорить первой. – Видно, что из знатных, а по Энску-граду ходит, будто гость нежданный». Молодец ждал ответа, и девица, перехватив поудобнее свою корзину, приготовилась слушать, что скажут подруги. Незнакомец явно кого-то ей напоминал, но память, затуманенная ярмарочным шумом, не давала подсказки. Она лишь сдержанно кивнула, признавая его право на помощь, и стала ждать, чем закончится эта странная встреча на пути к терему.

Руки гудели, а плечи, казалось, навсегда запомнили тяжесть ивовых прутьев, но стоило статным молодцам забрать поклажу, как идти стало враз легче. Я лишь украдкой поглядывала на того, кто назвался Саидом, и на его спутника. Было в их поступи что-то нездешнее, но в то же время один из них — тот, что улыбался так открыто, — бередил в памяти старые струны. «Где же я видела этот разворот плеч?» – думала Купава, поправляя сбившийся платок, но ярмарочный шум быстро вытеснил эти мысли. До терема дошли споро, и, передав корзины под надзор дворни, онапоспешила к родному дому.

Дома пахло кожей, заморскими пряностями и тем особым, родным духом, который привозит с собой батюшка из долгих странствий.
– Вернулся! – выдохнула Купава, едва переступив порог.
Батюшка, крепкий, как старый дуб, обернулся, и лицо его, изрезанное морщинами дорог, осветилось радостью.
– Купава, дочка! Совсем невеста стала, – он обнял так, что косточки хрустнули. – Видел тебя на площади, да дела торговые не пустили сразу прижать к сердцу. Гляди, что привез!
Он открыл небольшой ларец, и на свет божий явились не алые шелка, а дивный наряд из тончайшей индийской ткани, украшенный невиданными узорами. Небесно-голубой цвет ткани переливался в свете факелов, словно сотканный из лунного света. На шею легли бусы из жемчуга, мягко обрамляя девичью шею.
– Наряжайся, дочка. Сегодня пир у князя Мстислава, негоже дочери купца Торгового Ветра тенью стоять.

Подготовка заняла немало времени. Купава выбрала свой новый наряд из тончайшей индийской ткани, цвета небесной лазури, что так дивно ложился на расшитый сарафан. Надела рубаху из тончайшего белого льна, где по рукавам кисейным вышивка дивная красовалась: расцветали там цветы лазоревые, диковинные, и гордо вышагивали петухи золотоперые – стежок к стежку, ниточка к ниточке. Косу свою заплела Купава туго, в добрый палец толщиной, вплетая в нее ленту атласную, что змеилась по спине шелковым блеском. А на белую шею легли бусы из жемчуга, мягко обрамляя девичью шею. Глянула в зеркальце – щеки горят, глаза блестят. «Лебедушка», – шепнула нянюшка, и она, кивнув, отправилась в терем.


В гриднице князя Мстислава было жарко и шумно. Воздух был пропитан ароматами яств и... каким-то странным, резким духом, от которого хотелось чихнуть.
– Ох, Софьюшка, – шепнула она, пробираясь к подругам, – неужто в тереме болото зацвело? Или это Алеша Попович так «благоухает»?
Софья, нежная и светлая, как весенний цвет, лишь прикрыла рот ладошкой, сдерживая смех. Рядом стояла Светорада, и взгляд её был глубоким, пронзительным – она словно видела не только их, но и тени, что гуляли по залу. Яромила же, статная и гордая, кивнула ей как сестре. Они переглянулись – четыре девицы, четыре разные судьбы, связанные дружбой. Купава видела, как Светорада и Софья обмениваются взглядами, глядя на гостей, и сама невольно залюбовалась варягами и гостями с Волконских земель.

Но вот голос князя Мстислава перекрыл гул голосов. Слова его о надвигающейся Орде, об Идолище Поганом легли на сердце тяжелым камнем. Мир, который казался таким незыблемым под звуки гуслей, вдруг качнулся. Князь говорил о защите, о силе, и представил им Морану – девицу, решившую встать в один строй с богатырями. Купава смотрела на неё с невольным уважением: не каждая решится сменить пяльцы на меч.

Когда пришло время чествовать защитников, Купава почувствовала, как внутри всё замерло от торжественности момента. Взяв тяжелую золоченую чашу, наполненную ароматным, хмельным медом, она направилась к столу богатырей.

Ее путь лежал к Вольге Святославовичу. Подошла плавно, как учили, стараясь, чтобы ни одна капля драгоценного напитка не пролилась на расшитую скатерть. Остановилась перед ним, чувствуя на себе изучающий взгляд.
– Испей, Вольга Святославович, –голос ее прозвучал чисто и твердо, несмотря на волнение. – В этом меде – сила нашей земли и тепло наших сердец. Пусть он даст тебе крепость духа и ясность мысли в грядущих битвах. Мы верим в твою мудрость и твою силу.

Она протянула чашу на вытянутых руках, глядя ему прямо в глаза. В этот миг она была не просто дочерью купца, а частью великого Энск-града, который готов стоять за своих защитников так же крепко, как они стоят за него.

Ещё на княжеском пиру



Купава почувствовала, как под пристальным, изучающим взглядом богатыря её щеки залил предательский румянец, ярче самого дорогого алого шелка. Когда Вольга заговорил, голос его, ровный и весомый, отозвался в ней странным трепетом, а пожелания здравия и достатка показались Купаве важнее купеческих сделок батюшки.
Когда же богатырь, отпив, вернул ей чашу, пальцы Купавы на мгновение коснулись его теплых, мозолистых от меча рук, и этот мимолетный контакт отозвался в ней жаркой искрой. Она бережно приняла кубок, словно тот стал вдвое тяжелее от произнесенного тоста, и, склонив голову в изящном, но исполненном достоинства поклоне, медленно отступила к подругам.



Купава прыснула в ладошку, вторя тихому смеху Софьи, и её глаза озорно заблестели в свете факелов.

— И то правда, Софьюшка, — шепнула она, поправляя рукав. — Яствами заморскими да нашими родными, из печи томлёными, любой дух перебить можно. Батюшка говаривал, что в дальних землях и не такое едят, да только краше нашей картошечки с лисичками ничего на свете нет.

Она послушно потянулась к кувшину, наливая себе прохладного берёзового сока. Прозрачная влага приятно холодила горло, смывая остатки волнения после тоста Вольги. На тарелку Купава положила себе совсем немного — лишь грибов золотистых да краюху пышного хлеба, стараясь подражать благочинным движениям княжны, хоть голод после долгого дня на ярмарке и давал о себе знать.

— В лес за грибами — дело доброе, — отозвалась она на предложение Софьи, и на миг её лицо стало задумчивым. — Прежде-то мы с тобой все тропки знали, каждая березка нам подружкой была. А ну как теперь, после слов батюшки твоего, князя Мстислава, в лесах иные тени бродить станут? Страшно мне, голубушка, что за кустами малинника не мишка косолапый, а ворог злой притаится. Но с тобой, Софьюшка, да под присмотром наших богатырей, я бы и на край света пошла, не то что по грибы.

Купава аккуратно отправила в рот кусочек лисички, зажмурившись от удовольствия. Вкус был и впрямь чудесный — лесной, густой, напоминающий о мирных летних днях. Она старалась не смотреть в сторону «благоухающего» Алёши, полностью сосредоточившись на беседе с подругой, ведь в эти минуты теплая дружба казалась ей единственной надежной защитой от грядущих перемен.

К концу пира, когда хмель и усталость начали брать свое над гостями, за Купавой пришел батюшка. Купец Торгового Ветра, величественный и спокойный, кивнул княжнам, благодаря за ласку к его единственной дочери.
— Пора и честь знать, доченька. Завтра день трудный, хлопотный — возы снаряжать, в дорогу собираться.

Купава поднялась, поправив кисейные рукава своей сорочки, и нежно взяла отца под руку. Они вышли из шумного терема в прохладу ночи. Энск-град спал, укутанный тенями, и лишь далекий окрик стражи нарушал безмолвие. Шагая рядом с отцом, Купава чувствовала, как лазоревый сарафан мерцает в лунном свете, словно сотканный из тумана. Весь вечер она была «лебедушкой» в княжеском тереме, но теперь, вдыхая родной запах кожи и пряностей, исходящий от отцовского кафтана, она возвращалась в мир, где была просто любимой дочерью. Завтра её ждали новые заботы, но сегодня её сны обещали быть наполнены блеском жемчуга и ласковым шепотом батюшкиных сказок.

Утро следующего дня

Едва по Энск-граду разнеслись зычные крики глашатаев, Купава в своей светлице так и всплеснула руками, едва гребень костяной не выронив. Сердце девичье затрепетало, точно пойманная пичуга: и боязно, и радостно так, что дух захватывает!

— Ох, вести-то какие дивные! — прошептала она, прижимая ладони к горящим щекам. — Неужто и впрямь на Буян-остров путь лежит, к самым берегам заповедным, где рыбы-киты в волнах играют? Подруженьки мои любезные по воле батюшки-князя туда отправятся, а значит и мне не пристало в тереме томиться да жемчуга перебирать, пока в Лукоморье чудеса творятся.

Купава тотчас бросилась к заветному сундуку, откидывая тяжелую крышку. Мысли её закружились, обгоняя друг друга: нужно и платок нарядный выбрать, чтоб на морском ветру лебединым крылом вился, и душегрею потеплее – говорят, на Буяне туманы холодные, предрассветные.

– Батюшка воротится, поворчит, поди, что дочка за молодильными яблоками за три моря устремилась, да ведь я не корысти ради! – оправдывалась она перед невидимым отцом, прикладывая к плечу алый сарафан. – Яблочко-то я для него добуду, чтоб и в старости он у меня был крепким, точно дуб столетний. А перышко Жар-птицы... ах, кабы хоть одно в косу вплести – все девки в городе от зависти покраснеют!

Спешно принялась она собирать узелок, укладывая ленты атласные да лакомства в дорогу.

P.S. Княже Мстислав, и меня в списки внеси! За яблоками молодильными и через море переплыву, и русалок не побоюсь!