Карта ролевой игры "Сказочные Вечеринки"

Я стояла у окна своей комнаты и смотрела на гавань. Внизу суетились слуги — готовили зал к торжеству, развешивали знамёна, таскали тяжёлые корзины с цветами. Отец хотел устроить пышную помолвку — выдать меня за ярла из восточных земель. Того самого, кто смотрел на меня, как на ценный трофей, а не как на человека.
Руки невольно сжались в кулаки. Нет. Я не стану покорной невестой. Не позволю решить за меня, как жить.
Мой взгляд снова устремился к гавани. Там, у дальнего причала, покачивался на волнах драккар Ульфа — тёмный силуэт с опущенным парусом. Брат готовился к отплытию в Энск-град. Он не возьмёт меня с собой — я уже просила, и он отказал, сославшись на волю отца. Значит, придётся пробраться на корабль самой и тайком.
Я отошла от окна и принялась собираться. В голове уже сложился план — не идеальный, но лучший из возможных.
Сначала — одежда. Я достала грубую льняную рубаху, какие носят рыбацкие жёны, и широкие штаны. Сверху накину старый плащ с капюшоном — он скроет фигуру и лицо. Волосы… Рыжие пряди слишком приметны. Я заплела их в тугую косу и спрятала под платок.
Затем припасы. Несколько сухарей, кусок вяленой рыбы, фляга с водой — всё это я завернула в промасленную ткань. Маленький нож заткнула за пояс — не для нападения, а на всякий случай.
Сердце билось всё быстрее. Руки слегка дрожали, но я заставляла себя действовать чётко и спокойно. Сейчас главное — не поддаваться панике.
Я дождалась, пока в коридоре затихнут шаги слуг, приоткрыла дверь и выглянула наружу. Пусто. Тихо, почти бесшумно я скользнула по галерее, спустилась по чёрной лестнице и вышла во двор.
Воздух пахнул в лицо свежестью раннего утра — туман ещё не до конца рассеялся, и капли росы блестели на камнях. Я запахнула плащ поплотнее и направилась к воротам.
У стражи я остановилась, стараясь дышать ровно.
— Куда собралась так рано? — лениво бросил один из них.
— На рынок, за травами для матушки, — ответила я. Уж что-что, а врать я научилась, когда это надобно для дела. — Она велела принести свежие листья мяты.
Стражник махнул рукой:
— Иди уж. Только не задерживайся.
Я кивнула и пошла дальше, стараясь не ускорять шаг. Внутри всё сжималось от страха — вдруг заподозрят, вдруг остановят? Но я шла, пока ворота усадьбы не остались позади, а впереди не показалась гавань с её криками чаек, скрипом мачт и запахом соли.
Причал гудел, как улей. Матросы таскали ящики, торговцы спорили с грузчиками, дозорные лениво перебрасывались шутками. Шум и суета — то, что мне нужно.
Я остановилась у края причала, делая вид, что разглядываю рыбу на прилавке. Краем глаза следила за драккаром Ульфа. Команда была занята погрузкой — сейчас или никогда.
Глубоко вдохнув, я подхватила пустой мешок, который подобрала по дороге, и смешалась с толпой грузчиков. Никто не обратил внимания на ещё одну тень в плаще, шагающую вдоль борта корабля.
Матрос у трапа отвернулся, чтобы крикнуть что‑то товарищу. Я метнулась вперёд, перепрыгнула через борт и тут же прижалась к борту, прячась за штабелем бочек. Сердце колотилось так громко, что, казалось, его слышно на весь причал.
«Получилось, — подумала я, переводя дух. — Я на корабле. Теперь главное — найти укрытие и затаиться до отплытия».
Я осторожно огляделась. Ниша за бочками с солёной рыбой выглядела подходящим местом. Пригнувшись, я пробралась туда, расстелила кусок парусины, спрятала мешок с припасами и затаилась, прислушиваясь к голосам над головой.
Где‑то рядом отдавал приказы Ульф — его низкий голос я узнала бы из тысячи. Я улыбнулась, несмотря на страх.
«Брат, — подумала я. — Прости, что так. Но я с тобой».

Энск-град. Пристань
Корабль мягко покачивался у причала Энскграда. Я слышала, как матросы переговариваются на палубе, как скрипят сходни — кто‑то сходил на берег. Ульф ушёл ещё утром: он договаривался о продаже товаров и обещал вернуться к полудню.
Я затаилась в своей нише за бочками с солёной рыбой и мешками с зерном. Всё плавание я пряталась здесь, выбираясь лишь по ночам, чтобы глотнуть свежего воздуха и набрать воды. Теперь, когда мы добрались до места, нужно было незаметно сойти на берег — затеряться в порту, осмотреться, решить, что делать дальше.
«Ну наконец‑то, — подумала я, потягиваясь и разминая затекшие ноги. — Ещё немного — и я свободна, как чайка над морем. А Ульф пусть ищет ветра в поле!»
Но мои планы рухнули в тот момент, когда я услышала звонкий женский смех прямо над головой.
— Ой, посмотрите, какие тут канаты! — воскликнула одна.
— А вон там, кажется, штурвал? — подхватила другая.
Я замерла, вжимаясь в угол ниши. Осторожно отодвинула край парусины и выглянула.
На палубе стояли четыре девушки — нарядные, румяные, смеющиеся. Они крутились, разглядывали корабль, трогали снасти, а за ними, слегка смущаясь, следовал Фроуд — помощник Ульфа, а так же .
Девушки остановились у штабеля бочек.
— А что тут? — спросила та, что в зелёном, и потянулась к краю парусины.
«Ох, только не это, — пронеслось у меня в голове. — Сейчас увидит меня — и прощай, свобода, здравствуй, отцовский гнев и этот противный ярл!»
В этот момент Фроуд громко сказал:
— Постойте! Лучше посмотрите сюда — там, у носа, висит старинный корабельный фонарь. Его привезли с юга, он украшен серебряной чеканкой!
Девушки разом обернулись.
— О, правда? Пойдёмте скорее!
Они бросились к носу корабля, весело переговариваясь. Фроуд проводил их взглядом, потом обернулся к бочкам и едва заметно подмигнул мне.
«Фроуд — золото, а не человек, столько раз помогал мне в этом путешествии, — мысленно поблагодарила я. — Надо будет потом угостить его лучшим элем в городе».
Как только голоса затихли вдали, я осторожно выбралась из укрытия. Прижавшись к борту, я пробралась вдоль палубы к трапу. Матросы были заняты разгрузкой, Фроуд отвлёк девушек — момент был идеальный.
Я ступила на сходни и начала спускаться. Ветер с моря трепал мои волосы, запах соли и смолы смешивался с ароматами специй из портовых складов. Свобода была так близка…
— Хенрика!
Голос брата прогремел над причалом, как раскат грома. Я замерла на середине сходен, одна нога на лестнице, другая уже почти коснулась земли. Медленно подняла голову.
Ульф стоял на пристани, широко расставив ноги и уперев руки в бока. Лицо его было красным от гнева, но в глазах читалась растерянность — он явно не мог поверить, что всё это время я была на корабле.
— Ты… — он сделал шаг вперёд, сжимая кулаки. — Ты всё плавание была здесь? На моём корабле?
Я выпрямилась, вскинула подбородок и ответила с нагловатой улыбкой, откидывая наконец капюшон в котором отпала надобность:
— Ну да. А что, не заметили, что провизии чуть больше ушло? Или что шторм был не таким уж страшным — я и его за компанию пережила! И я надеялась, что ты оценишь мою изобретательность, — подмигнула я. — В конце концов, кто ещё из твоих знакомых способен продержаться три недели в трюме в компании крыс и не свихнуться?

Драккар "Острие бури"

Брат в одно мгновение оказался рядом, крепко ухватив за руку. Я дёрнулась было, но хватка не ослабла.
— Только попробуй! — прошипел Ульф.
Я вскинула бровь и бросила на него насмешливый взгляд.
— О, какие мы грозные! — фыркнула я. — Ульф, ты что, забыл, кто в детстве тебя в грязи валял?
Он на мгновение опешил, а я не упустила момента:
— И потом, — добавила я с ухмылкой, — если ты будешь так сильно сжимать руку, я начну орать. И тогда твои прекрасные гостьи узнают, что на корабле прячется ещё одна девица. Думаешь, они оценят такой сюрприз?
Брат чуть ослабил хватку, но руку не отпустил.
— Марш в каюту, — буркнул он.
— Ой-ой, какой командир! — я нарочито громко вздохнула, но пошла следом. — Прямо как отец. Только вот отец хотя бы не пытался развлекать гостей с царапинами на лице и сестрой, которую прячет за спиной.
Пока мы шли, я успела мельком оглянуться. На палубе творилось нечто невообразимое: повсюду развевались ленты, стояли четыре нарядные девицы, те самые, которых я и увидела и услышала ранее, а рядом с ними — смущённый Одд, застыл столбом, глядя на нас во все глаза. Нагловато ухмыльнулась, глядя не него из-за спины брата - этот рыжий великан тоже меня профилонил*.
«Ну надо же, — мелькнуло в голове, — пока я пряталась в трюме, брат тут, оказывается, развлекается с девами да славными мужами!»
А я ведь даже толком рассмотреть не успела тех, кто на пристани остался. Жаль…
Ульф зыркнул на Одда так, что тот мгновенно выпрямился и уставился перед собой, будто увидел привидение. Потом брат обернулся к девицам и выдавил из себя улыбку — такую натужную, что я не выдержала:
— Ух ты, — громко прошептала я, — вот это актёрская игра! «Оскар»** тебе обеспечен, братец.
Ульф бросил на меня свирепый взгляд, но ничего не сказал.
Фроуд, заметив нас, виновато отвёл глаза. Жаль парня, чую достанется ему позднее за то, что не бросил меня голодать в трюме.
Дверь каюты захлопнулась за нами с глухим стуком. Ульф отпустил мою руку и обернулся ко мне. В его светлых глазах бушевала целая буря.
Он замер на мгновение, словно подбирая слова. Я приготовилась к долгой нотации: про то, как полагается вести себя славной деве накануне свадьбы, про то, что дочери ярла не сбегают из дома тайком, про послушание, про смирение, думаю, мог бы добавить ещё и про наглость мою… но вместо этого брат вдруг спросил:
— Голодная?
Я расхохоталась так громко, что, наверное, услышали на палубе.
— Голодная?! — переспросила я, вытирая слёзы от смеха. — Брат, я три недели питалась сухарями и вяленой рыбой, которая, кстати, явно припасена для крыс! Я голодна, как стая волков после зимы, которые ещё и пост держали!
Ульф невольно улыбнулся, но тут же взял себя в руки.
— Садись, — он указал на сундук. — Ешь и рассказывай. Как ты пробралась на корабль, где пряталась, как пережила шторм… И самое главное — почему решила сбежать.
Я демонстративно вздохнула, села, взяла кусок мяса и откусила с нарочитой неторопливостью.
— Всё просто, — проговорила я с набитым ртом. — Отец хотел выдать меня замуж за того напыщенного ярла. Ты сам видел его — он смотрит на меня, как на трофей, а не как на человека. А я, между прочим, не ваза для украшения зала!
— Ты могла хотя бы предупредить меня, — строго сказал Ульф. — Или попросить помощи.
— Могла, — согласилась я, отправляя в рот ещё кусок хлеба. — И просила, но ты отказал. Сам говорил: «Отец не позволит, это слишком опасно». Вот я и решила, что лучше попросить прощения, чем разрешения. К тому же, — я подмигнула, — кто, если не я, покажет тебе, что сестра может быть не менее изобретательной, чем брат?
Ульф нахмурился, но в глазах у него уже плясали смешинки.
— Упрямая ты, — пробормотал он.
— В точности как ты, — я широко улыбнулась. — И, кстати, спасибо, что не отправил меня сразу обратно. Хотя, признайся, такая мысль мелькнула?
Брат вздохнул, провёл рукой по волосам.
— Мелькнула, — признался он. — Ладно, — сказал Ульф, садясь напротив. — Раз уж ты здесь, будем думать, что делать дальше. Но с одним условием: никаких больше тайных побегов без предупреждения. Договорились?
Я сделала вид, что серьёзно обдумываю его слова, потом лукаво улыбнулась:
— Договорились… если только отец не пришлёт за мной нового ярла. Тогда, знаешь ли, обстоятельства могут вынудить меня к решительным действиям!
— Хенрика! — строго начал Ульф.
— Да шучу я, шучу, — я подняла руки в притворной капитуляции. — Хотя… кто знает, что готовит нам судьба?
Брат покачал головой, но не смог сдержать улыбки.
— Бессовестная ты, — сказал он.
— Но честная, — улыбнулась я. — Так что там с теми девушками на палубе? Они что, все разом решили посмотреть твой корабль? Или это какая‑то особая дипломатическая миссия? А внизу, что за славные молодцы? Видела, как тебя тот чернявый победил. Ну как же так, мне почти стыдно, Ульф. Познакомишь, а? Я пару приемов у него позаимствую на будущее.
Ульф закатил глаза, но в голосе его уже звучала теплота:
— Ох, сестрёнка, — сказал он. — Мы только прибыли, а ты уже ищешь новые приключения на свой «арьергард»***.
Я подмигнула ему и продолжила жевать мясо, словно бы безразлично пожав плечами.
Тут оно всё веселее, чем быть женой старого извращенца.


прим.
* Профилонил - прогулял, пропустил, пренебрег, игнорировал, обошел стороной, отморозился - что в нашем случае значит пропустил, не увидел, прозевал)
**Оскар - престижная премия Американской киноакадемии
*** Арьергард - тыловая охрана, обеспечивающая прикрытие и отступление, но в данном случае означающая совсем другой тыл XD

Драккар "Острие бури"
— Тебе всё равно придётся рано или поздно выйти замуж, ты понимаешь это?
«Выйти замуж… Как будто это единственная цель в жизни!» — мысленно фыркнула я и дёрнула плечом, — не собираюсь отвечать на такие глупости с набитым ртом. Брат смотрел на меня, и я поймала его взгляд. И хорошо. Меньше нотаций — больше шансов на интересное приключение.
— Хенрика, мне нужна твоя помощь.
Я тут же выпрямилась, отбросив остатки булки в сторону и посмотрела на брата во все глаза. Вот это уже интересно! Когда Ульф просит помощи — значит, дело серьёзное.
«Что там у него за проблема? — мелькнуло в голове. — Уж не связано ли это с теми нарядными девицами наверху? Или что‑то посерьёзнее?»
— Что? — поторопила я брата, не в силах сдержать любопытство, а сама аж подалась вперед. — Что? Не молчи, брат!
— Я зван сегодня на пир к князю Мстиславу. Не пойдёшь ли ты со мной? А то здешние девицы, сама видишь, какие бойкие, — он мотает головой в сторону палубы. — А я ж почти обручён, мне надо себя блюсти.
Я на секунду замерла, а потом, не выдержав, и звонко рассмеялась, согнувшись попалам.
«Пир у князя? Да ещё и под предлогом охранять добродетель братика? — эта мысль вызывает новый приступ смеха. — Ну и ну!»
— Ой, Ульф, — выдохнув, я вытерла выступившие от смеха слёзы, — ты хочешь, чтобы я следила, чтобы тебя не выкрала и не утащила какая‑нибудь местная красавица?
Брат едва сдержал улыбку, но я уже смотрела на него серьёзнее. Однако, в глазах всё ещё плясали смешинки.
— Ладно, шутница, — сказал он. — Мне нужна там будет пара дополнительных глаз и ушей. Да и люд там соберётся… интересный.
«Глаза и уши? — подумала я, и внутри всё замерло от предвкушения. — Значит, дело нешуточное. Шпионить? Подслушивать? Разгадывать интриги? О, это по мне! И это порой бывает очень весело!»
Скрестив руки на груди, я нарочито задумчиво нахмурила брови.
— Дополнительные глаза и уши, говоришь? — медленно повторила я. — И что я получу за эту честь? Не стану же я шпионить за зваными гостями просто так!
Брат слегка удивлённо поднял бровь.
— Что хочешь, — ответил он, но не успела я рта открыть, как он добавил, тут же спохватившись: — В пределах разумного.
Я сделала вид, что глубоко задумалась, постукивая пальцем по подбородку.
— Хорошо, — наконец сказала я, поднимая указательный палец. — Во‑первых, ты расскажешь мне всё, что узнаешь на этом пиру — до последнего слова. Никаких секретов! Во‑вторых, я хочу новый плащ — настоящий, из тонкой шерсти, с соболиной оторочкой. И в‑третьих… — я сделала драматическую паузу, — я хочу, чтобы ты научил меня тому финту с мечом, который показал вчера Одду. Ну, тот, с разворотом и двойным выпадом.
Ульф посмотрел на меня с недоумением, потом покачал головой и усмехнулся.
— По рукам, — ответил он. — Но только если будешь слушаться и не станешь устраивать сцен на пиру.
— Обещаю вести себя прилично, — кивнула я с самым невинным видом. — Ну, насколько это вообще возможно для такой, как я.
В глазах брата мелькнуло понимание, и он снова улыбнулся.
— Заноза, — покачал он головой.
— Зато полезная, — самодовольно возразила я. — Так когда отправляемся? Хочу успеть привести себя в порядок — не могу же я явиться к князю в одежде, пропахшей трюмом и солёной рыбой!

❝ — И ещё я попросил бы вас одеться более подходящим образом. Это всё.
— Нет, не всё. Как раз это я и пыталась сделать. Я хотела пойти и купить платье на Родео-драйв, но продавщицы мне не помогли. У меня остались все эти деньги и нет никакого платья... ❞
© Красотка вдохновилась я наверное тем моментом XD

«Платья? Да ладно, я и без них обойдусь. Но… чёрт возьми, хочется чего‑то красивого. Такого, чтобы все ахнули: „Кто эта дерзкая девчонка?“ Чтобы ткань струилась, но не сковывала движений, чтобы вышивка блестела, но не выглядела кукольной мишурой. Хочу выглядеть красиво — но так, чтобы сразу было ясно: я не какая‑то там боярышня, а та, кто может и кулаком в нос дать, если что».
— Ладно, пошли, — говорит брат, поднимаясь и открывая дверь своей каюты. — Возьмём твоего друга Фроуда, — на этих словах я морщусь. Жаль беднягу: Ульф теперь постоянно будет его дёргать, знаю я его. — И пойдём покупать тебе плащ. И всё остальное.
«Ну, Фроуд хоть не станет меня дёргать: „Быстрее, быстрее!“ И не будет вздыхать, мол: „Девка совсем с ума сошла, опять какую‑то дикость выбирает“. Я возьму то, что будет моим: чтобы и ткань приятная, и крой удобный, и цвет такой, чтобы глаза слепил. И да, пусть это будет красиво. Очень красиво. Но по‑моему».
— Хорошо, идём, — киваю я, стараясь не выдать, что внутри всё трепещет от предвкушения. — Но предупреждаю: если подсунут что‑то слишком… благонравное, я это платье прямо на прилавке на лоскуты порву. Или на фартук перешью — рыбакам на пристани пригодится.
— Хенрика! — Ульф в очередной раз закатывает глаза, но я вижу, что он еле сдерживает улыбку.
— Что? — невинно хлопаю ресницами, строя из себя всех этих жеманных девиц, к которым привыкли мужчины. — Я же должна быть честной.
Он лишь качает головой, пока мы покидаем драккар. Выходим на улицу, и я жадно оглядываюсь по сторонам. Ярмарочная площадь манит яркими вывесками, запахами пряностей и свежей выпечки, звоном металла от кузнечной лавки. Следуя за братом и Фроудом, верчу головой по сторонам, рассматривая ярмарку. Здесь и меха, и кожаные вещи, возле которых я торможу, потянув брата за руку.
— Купи жилетку, Ульф, вон ту, с выбитой птицей на груди, — брови домиком, а сама в глаза брата так жалобно смотрю, словно жизнь моя зависит от этого. — Платья платьями, но дома пригодится хорошая вещь, тем более жилетка мехом чернобурки оторочена.
Брат усмехается и кидает монету на прилавок.
— Спасибо, братик! — я взвизгиваю, подпрыгиваю и бросаюсь ему на шею, целую его в щёку, несмотря на его хмурость — брат не любит излишних нежностей на людях. — Ты лучший!
— Да‑да, я знаю, — он старается выглядеть серьёзным, но я‑то вижу, что ему приятно. Да и мне не сложно иногда показать, что я не только заноза, но и любящая сестра, которая и горло может перерезать врагу, если тот станет угрозой для брата.
Мы идём дальше. Тут Ульф отвлекается, а я среди других лавок вижу одну — ну чисто восточный шатёр, яркий, пёстрый, словно и не из этого места он. Девиц, молодых и не очень, собралось рядом достаточно; все охают, разглядывают. Отсюда и не видно, но чувствую, что надо мне туда. Теряю из вида и брата, и Фроуда, словно под чарами двигаюсь к лавке. Народу тут многовато, но когда меня это останавливало, если цель близка?
Я протолкнулась вперёд и тычу пальцем в светлое шёлковое платье с золотистой вышивкой на рукавах, вороте и по подолу:
— Это. Сколько?
Купец окидывает меня брезгливым взглядом, но я и так знаю, как выгляжу — от спутанных рыжих волос до стоптанных сапог, покрытых уличной грязью.
— Пять серебряных, — бросает он, но тут же добавляет: — Хотя нет, для тебя — семь. И то из милости.
— Что?! Семь?! — у меня аж дыхание перехватывает от такой наглости. — Да ты в своём уме? За такие деньги можно корову купить! А оно и трёх не стоит!
— Не нравится — иди дальше, оборванка, — фыркает торговец, сделав вид, что понюхал запах, который исходит от меня, и кривится. — Это платье для боярских дочерей, а не для портовых крыс.
«Ах, так? Портовая крыса, значит? Ну, погоди, жирдяй!»
— Да ты сам хуже крысы! — выпаливаю я, чувствуя, как горит лицо. — Дерёшь цены, как будто тут сам князь торгует! Небось, украл его где‑то да теперь втридорога продаёшь!
— Стража! — визжит купец. — Уберите эту нахалку!
Дожидаться, пока меня схватит стража, я не собираюсь. А потому, развернувшись от прилавка и кинув ещё один убийственный взгляд на жирного купца, растворяюсь в толпе, свернув за ближайшие дома. Не стоит ни одно платье того, чтобы провести вместо пира время под замком — ну или не под замком, если брат успел услышать ругань у лавки.
Тут я прислоняюсь к стене, стараясь дышать ровно и вернуть себе самообладание, но в голове всё ещё звучат оскорбления жирдяя. Может, вернуться и порезать все его тряпки? Или стрелу пустить отсюда, чтобы полыхнула лавка, как огромный костёр?
Но отметаю эти мысли, понимая, что так они создадут ещё больше проблем, чем есть. Разворачиваюсь, собираясь вернуться на ярмарку, найти брата и, возможно, купить себе менее нарядное платье, но хотя бы чистое.
Вдруг что‑то блестит в тени у стены. Я настороженно замираю, потом делаю пару шагов вперёд — и вот он: свёрток из вощёной бумаги, аккуратно перевязанный бечёвкой.
— Это ещё что? — бормочу я, быстро оглядываясь по сторонам. Ни души. Только ветер гоняет обрывки бумаги да голуби воркуют на крыше. — Подкидыш? Или кто‑то решил надо мной посмеяться?
— Подарок, — раздаётся низкий, слегка насмешливый голос прямо за моей спиной.
Я резко оборачиваюсь, уже готовая дать отпор. У стены, небрежно прислонившись к ней плечом, стоит мужчина в тёмном плаще с капюшоном. Лицо частично скрыто тенью, но глаза — яркие, насмешливые — сверкают, а на губах играет хитрая улыбка.
— Ты… Соловей‑разбойник? — выдыхаю я, но в голосе нет ни капли робости. Скорее раздражение: опять какой‑то спектакль. — И что, решил позабавиться? Подкинуть нищенке тряпку, чтобы потом потешаться над тем, как она радуется?
— О, меня знают даже юные девицы с северных земель, — он слегка кланяется, откинув капюшон. — Видел я твой спор с купцом. Не по‑людски он с тобой обошёлся.
— Да мне плевать, что ты видел! — огрызаюсь я. — Думаешь, я стану благодарить за подачки?
— Подачки? — Соловей вскидывает бровь, явно забавляясь моей вспышкой. — Я дарю тебе возможность. И платье, которое ты хотела.
«Возможность, значит? Ха! Он ещё и лекции мне будет читать? Но… платье‑то действительно то самое. Ладно, Соловей, поиграем в твою игру. Пока я сама решаю, что делать, — я в выигрыше».
— И ты просто так отдаёшь мне платье за пять серебряных? — прищуриваюсь я, не скрывая недоверия. — Без всяких «но»? Без тайных условий?
— Именно так, — Соловей кивает. — Считай это подарком от человека, который ценит дерзость и смелость. А ещё — умение стоять на своём.
Я скрещиваю руки на груди:
— Слушай, Соловей, — говорю твёрдо, глядя ему прямо в глаза. — Я не люблю долгов. И не люблю, когда кто‑то решает за меня, что мне нужно. Если это подарок — я его возьму. Но запомни: я не буду обязана тебе ничем. Ни завтра, ни послезавтра, ни через год. Я беру платье, потому что оно мне нравится, а не потому, что ты решил поиграть в благодетеля.
— Вот это характер! — Соловей громко смеётся, на этот раз искренне. — Именно это я и ценю. Никаких долгов. Просто помни: мир не делится на честных купцов и разбойников. Иногда помощь приходит оттуда, откуда не ждёшь.
Он делает шаг назад, но не спешит уходить.
— Кстати, — добавляет он, — на пиру будь осторожна. Бояре любят унижать тех, кто выбивается из их рядов. Но ты, — он окидывает меня взглядом с головы до ног, — ты не дашь себя в обиду, верно?
— Ещё как не дам, — усмехаюсь я, и злость, кипящая внутри из‑за купца, наконец находит выход в дерзкой уверенности. — Да я им всем покажу, где раки зимуют. Пусть только попробуют косо посмотреть!
— Вот и славно, — Соловей отвесил шутливый поклон. — Буду следить за тобой издалека. Вдруг понадобится ещё какая‑нибудь помощь… или совет.
— Посмотрим, — бросаю я, наконец поднимая свёрток. Разворачиваю край бумаги — ткань действительно мягкая, вышивка блестит золотом. — Ладно, Соловей. Спасибо. Но учти: если вдруг решишь, что я тебе что‑то должна, — сразу напомню, что мы договорились: никаких долгов.
— Договорились, дерзкая девица, — смеётся Соловей, подмигивает напоследок и ловко вскарабкивается по выступам стены на крышу. Оборачивается, машет рукой и кричит: — Удачи на пиру!
Я смотрю ему вслед, пока фигура в плаще не скрывается за коньком крыши.
«Соловей‑разбойник… Кто бы мог подумать, что он окажется таким… странным? Но платье-то есть.»
Подхватываю свёрток и завидев Фроуда машу ему рукой, направляясь вон с этой ярмарки. Шаги становятся шире, спина выпрямляется. С каждым шагом я расслабляюсь, прижимая к себе желанный сверток. Ещё и деньги брата сэкономила. Ну разве я не молодец?! Осталось только придумать, где помыться и смыть с себя этот запах, который и ввел в заблуждение жирного купца.
Надо ж меня (!) портовой крысой назвать, меня - дочь ярла!?

С драгоценным свёртком под мышкой я спешу к причалу. Ветер с берега холодит щёки, а в груди растёт предвкушение.
«Пир у князя… Платье… Новые знакомства… — размышляю я. — И главное — возможность помочь Ульфу!»
Фроуд идёт рядом, молча и уважительно, время от времени бросая на свёрток любопытные взгляды.
— Нравится? — не выдерживаю я, чуть приподняв ткань так, чтобы он смог разглядеть край рукава с вышивкой.
— Очень красиво, — искренне отвечает он. — Вам будет к лицу.
— Ещё бы, — довольно хмыкаю я, пряча свёрток обратно. — С таким нарядом я затмю всех здешних красавиц. Ульф будет гордиться!
Фроуд усмехается, но ничего не говорит. Мы поднимаемся на борт драккара. Палуба почти пуста: матросы занимаются своими делами — кто‑то чинит снасти, кто‑то драит доски.
Дверь каюты Ульфа открыта — брат так и не вернулся с ярмарки.
— Отлично. Значит, можем не ждать. Я не могу надеть это платье на себя сейчас, — в памяти снова всплывают слова купца, — поэтому, Фроуд, помоги мне привести себя в порядок, — усмехаюсь, толкая викинга плечом. — Побудешь моей служанкой ненадолго?
Вижу, как краснеют уши воина: небось решил, что я при нём собралась мыться.
— Если вам нужно… — мямлит здоровяк, а я смеюсь.
— Расслабься, дружище. Мне нужна бочка с водой. Принеси её сюда, и можешь быть свободен.
От того, как облегчённо он выдыхает, я не сдерживаю смеха, а после мы спускаемся в трюм, где я оглядываюсь, выискивая подходящую ёмкость.
— Вон та бочка, — указываю я на небольшую, но вместительную бочку у переборки. — Она чистая?
— Да, госпожа, — подтверждает Фроуд. — В ней везли мёд, но уже давно всё выгрузили.
Он легко подхватывает бочку и взваливает на плечо. Затем мы поднимаемся на палубу, и Фроуд направляется к сходням, а я следую за ним. Больше ни у кого из команды не вызывает шока пребывание девушки на корабле.
У берега викинг опускает бочку на землю, берёт ведро и начинает черпать воду из реки. Я помогаю ему, передавая наполненное ведро. Вода в этом месте прохладная и прозрачная, искрится на солнце.
— Хорошо, что река рядом, — замечаю я. — Не придётся таскать воду из колодца через весь город.
— Да, госпожа, — кивает Фроуд. — И чище, чем выше по течению.
Вскоре бочка полна до краёв. Фроуд снова взваливает её на плечо, и мы возвращаемся на корабль. Пройдя по палубе, сворачиваем к каюте Ульфа.
— Ставь сюда, — указываю я на свободное место у стены. — А теперь, Фроуд, мне понадобится твоя помощь ещё кое в чём…
Помощник капитана ставит бочку и, вытерев пот со лба, выпрямляется.
— Слушаю вас, госпожа.
Мне даже немного совестно эксплуатировать этого здоровяка, но в этом далёком краю у меня нет служанки, а сама я на ярмарочную площадь возвращаться не горю желанием.
— Мне нужны полотенца, мыло, гребень… И, если найдёшь, немного масла с лавандой — я слышала, у одного купца были такие флаконы.
— Будет сделано, — кивает Фроуд. — Через четверть часа всё будет здесь.
Он разворачивается, чтобы уйти, но я останавливаю его:
— И ещё кое‑что, Фроуд.
Он оборачивается.
— Спасибо, — искренне говорю я. — За то, что не выдал меня Ульфу по пути сюда. И за то, что помогаешь сейчас.
— Вы сестра капитана, — просто отвечает он. — А семья — это святое. К тому же… — его губы трогает едва заметная улыбка, — мне нравится, что вы не боитесь идти против правил. Это освежает.
Я смеюсь:
— Освежает, говоришь? Ну, значит, сегодня будет очень освежающий вечер!
Фроуд кланяется и исчезает за дверью. Я подхожу к бочке и опускаю руку в воду — она прохладная и свежая. Развернув свёрток с платьем, провожу пальцами по вышитым узорам.
В каюте пахнет деревом, солью и чем‑то ещё — знакомым, почти родным. Запахом брата, корабля, свободы. Я глубоко вдыхаю, улыбаюсь и начинаю готовиться к пиру: сначала — умыться, затем привести себя в порядок, а потом — примерить подарок Соловья.

Я стою в каюте перед медным зеркалом, в последний раз оглядываю себя с головы до ног. Светлое шёлковое платье мягко струится до самого пола, подчёркивая стройную фигуру. Золотистая вышивка вдоль выреза, по рукавам и по подолу переливается при каждом движении, будто солнечные блики на речной воде. Провожу пальцами по вышивке, ощущаю под подушечками пальцев рельефные узоры — и на губах сама собой появляется улыбка.
Рыжие волосы, обычно спутанные и непричёсанные, теперь буйно вьются крупными локонами, рассыпаясь по плечам и спине. Лишь несколько прядей аккуратно заплетены в тонкие косы у висков — они удерживают волосы от того, чтобы полностью скрыть лицо, но не сковывают, оставляя образ лёгким и свободным.
В дверь стучат — коротко и резко, как всегда.
— Хенрика, ты там уснула? — раздаётся за дверью хрипловатый голос Ульфа. — Пир уже начинается, а ты всё прихорашиваешься, как боярышня.
— А может, я и есть боярышня, — бросаю в ответ. — Может, я решила сменить ремесло: хватит по трюмам прятаться, пора в княжеских палатах блистать.
Ульф хмыкает за дверью:
— Блистать она решила… Да тебя же сейчас стража за порог не пустит в этом наряде. Слишком уж… благородно выглядишь.
— Вот и проверим, — я наконец поворачиваюсь к двери и распахиваю её. — Ну? Что скажешь?
Ульф замирает на мгновение, окидывает меня взглядом сверху вниз. Обычно он подшучивал над моими лохмотьями, а теперь явно с трудом подбирает слова.
— Ну… — протягивает он, потирая затылок. — Выглядит… неожиданно. Ты точно та самая девчонка, что со мной по крышам лазала и яблоки у торговца тырила?

— Та самая, — усмехаюсь я. — Просто сегодня я не воришка с пристани, а гостья князя. И знаешь что? Мне это даже нравится.
— Да уж, — Ульф всё ещё разглядывает меня, будто видит впервые. — Платье красивое. Но дерзость‑то осталась, да? Глаза так и сверкают, как тогда, когда ты стражнику под ноги корзину с рыбой опрокинула.
— А как же! — подбочениваюсь. — Без дерзости я — не я. Думаешь, я стану приседать в поклонах перед боярами и улыбаться, как кукла? Нет уж. Я буду говорить, что думаю, и смеяться, когда смешно. И если кто‑то посмотрит на меня свысока — получит ответ по заслугам.
«Брат всегда говорил, что я слишком дерзкая, — проносится в голове. — Что я вечно лезу на рожон. А я считаю — лучше так, чем быть серой мышкой. Сегодня я буду самой собой. Пусть видят: я не просто украшение зала».
— Смотри, не перегни палку, — предупреждает Ульф, но в глазах у него мелькает гордость. — Бояре — народ обидчивый.
— А я — народ неуступчивый, — подмигиваю я. — И если они ждут, что я буду дрожать и шептать, то сильно ошиблись.
Ульф смеётся:
— Ну да, ну да. Всё та же неукротимая Хенрика. Ладно, сестра, идём. Покажешь княжескому двору, что такое настоящая дерзость.
— И красота, — добавляю я, подхватывая брата под руку. — Не забывай про красоту.
— Ох, — вздыхает Ульф. — Боюсь, сегодня ты всех здесь с ума сведёшь.
— На то и расчёт, — улыбаюсь я.
Мы вместе направляемся к княжескому терему.

искала искала на рутубе, но это отсталое г... лаптем деланный не иначе
Есть ещё звуком на яндексе

Пир у князя Мстислава
Представление перед князем приобретает неожиданный поворот, когда Ульф решает, что ему выдали лишние баллы в шоу «Голос». И надо ж подготовить народ для этого, но нет. Брат во все лёгкие выдаёт песню, способную переорать шум морского ветра в шторм — низкий, мощный голос раскатывается по залу, будто боевой клич перед битвой.
Обвожу взглядом гостей на пиру князя, стараясь сдержать рвущийся наружу смех. А брат не останавливается, голос только набирает обороты — теперь он звучит так, что, кажется, дрожат стёкла в узких окнах княжеских палат. Кто‑то уши затыкает, кто‑то, отшатнувшись от стола, во все глаза смотрит на конунга варяжского и уже точно представляет, как он с этим кличем идёт на абордаж, первым бросаясь на вражеский драккар.
Заметив, как князь Мстислав невольно сжимает кубок в руке, а бояре переглядываются с недоумением и восхищением одновременно, я едва не сгибаюсь пополам от смеха. Даже слуги замерли с подносами в руках, забыв, куда шли.
Спустя какое‑то продолжительное время эта песня заканчивается — последний мощный аккорд повисает в воздухе, и наступает короткая тишина. Затем зал взрывается аплодисментами и одобрительными криками. Я не могу сдержать хихикания, вытираю выступившие от смеха слёзы.
— Ты решил показать сразу, на что способен, братик? — шепчу ему на ухо, стараясь говорить тихо, чтобы не расслышали окружающие. — Или ещё оставишь какую‑то интригу для хозяев дорогих?
Ульф оборачивается, возвращая себе дыхание, грудь его тяжело вздымается. Он смотрит прямо мне в лицо, глаза блестят озорным огнём, и громко, так, чтобы слышали все, проговаривает:

Мои глаза едва не вылезают из орбит. «Танец? Сейчас? Мне?» — мелькает паническая мысль. Не умею я танцевать, как жеманные дамочки, плавные па и поклоны — это не моё. А в этом длинном платье много не поскачешь, запутаюсь и растянусь посреди зала — вот будет зрелище! Мысленно обещаю брату, что к пунктам, озвученным ранее, за это выступление я сдеру с него ещё цену. Осталось только придумать какую. Но времени на это сейчас катастрофически нет — все взгляды уже обращены на меня.
— Здрав будь, князь Мстислав, и вы, люд придворный, — тяну время как только могу, делаю глубокий вдох и расправляю плечи. — Спасибо, что пригласил на пир свой богатый, да в городе погостить дал. Я не мастерица (школу Тодес не заканчивала), но как смогу — порадую. Пусть будет это не придворный танец, а танец ветра и моря, что течёт в наших варяжских жилах!
Оглядываю зал: вижу и насмешливые взгляды боярских дочерей, и заинтересованные — молодых дружинников, и одобрительный кивок самого князя. Ульф подмигивает мне из‑за плеча, подбадривая.
— Эй, музыканты, дайте‑ка жару! — обращаюсь к гуслярам, указывая рукой. Они кивают, переглядываются, настраивают инструменты. Один из них ударяет по струнам — раз, другой, третий…
Мелодия вспыхивает, как факел: быстрая, задорная, с чётким ритмом, напоминающим стук вёсел о воду. Я делаю первый шаг вперёд, и страх вдруг отступает. В груди закипает знакомая варяжская удаль, кровь поёт в такт музыке. Пора показать им, что такое настоящий танец дочери ярла!
Музыка затихает на мгновение — а потом гусляр ударяет по струнам, и звучит задорная, стремительная мелодия.
Начинаю с широких, размашистых движений рук — будто расправляю крылья. Шаг вперёд, поворот, ещё шаг — я словно прокладываю путь сквозь толпу, не касаясь никого, но заполняя собой всё пространство. Это не плавный придворный танец — это вызов, это свобода, это ветер с моря.
Первый этап: «Порыв ветра» - резкие, чёткие движения рук — то вскидываю их вверх, то резко опускаю; широкие шаги с переносом веса, почти прыжки; повороты с взмахом платья — оно кружится вокруг меня, как парус; короткие остановки с горделивой позой: подбородок вскинут, взгляд прямой.
Музыка ускоряется. Я перехожу ко второму этапу — «Волны». Теперь движения становятся плавнее, но не теряют силы: руки текут, как морские волны — то поднимаются, то опадают; корпус покачивается в такт, будто лодка на воде; шаги становятся скользящими, я перемещаюсь по залу широкими дугами; в какой‑то момент опускаюсь почти до пола и вновь поднимаюсь — как волна, что отступает и накатывает снова.
Зрители невольно расступаются, образуя широкий круг. Кто‑то начинает притоптывать в такт, кто‑то хлопает. Я ловлю взгляд Ульфа — он улыбается, слегка покачивает головой, будто говорит: «Ну конечно, только ты можешь так!»
Третий этап: «Бой» — самый яркий и дерзкий. Музыка становится резкой, дробной: быстрые переступы, почти чечётка, но с варяжской удалью; резкие взмахи руками — то будто рублю мечом, то отталкиваю невидимого противника; кружение на месте с поднятой ногой, затем прыжок и приземление в широкую стойку; финальный жест — вскидываю руку вверх, указываю пальцем в потолок, словно бросаю вызов самим богам.
Мелодия обрывается на громком аккорде. Я замираю в последней позе: одна рука на бедре, вторая вытянута вперёд, голова гордо поднята. Секунду в зале стоит тишина — а потом раздаются бурные аплодисменты.
Князь хлопает в ладоши и громко заявляет:
— Вот это пляска! Не придворная лебедушка, а настоящая варяжская воительница!
Ульф подходит ко мне, смеясь:
— Ну, сестра, ты и впрямь всех с ума свела. Даже князь забыл про кубок в руке!
Оглядываю зал: кто‑то восхищённо качает головой, кто‑то перешёптывается, а несколько молодых дружинников явно горят желанием пригласить меня на следующий танец.
— Не расплатишься, брат, — усмехаюсь и беру кубок с водой, делая жадный глоток.
Всё-таки такие танцы вызывают дикую жажду.

Гости заморские приехали все — в богатых одеждах, расшитых золотыми и серебряными нитями, с диковинными украшениями: перстни с крупными самоцветами, тяжёлые цепи на шеях, броши с эмалью. Они переговариваются на незнакомых языках, оглядывают зал с любопытством и лёгким высокомерием, будто оценивают, стоит ли вообще тратить время на этот пир.
Княжич Волконский, высокий, статный, поднимается со своего места рядом с нами и выходит на середину зала. С поклоном он вручает князю Мстиславу подарок. Затем, расправив плечи и глубоко вздохнув, начинает читать стих.
Голос его звучит ровно, размеренно, слова льются плавно. Гости замирают, слушают внимательно: кто‑то кивает в такт, кто‑то прикрывает глаза, впитывая каждое слово, кто‑то незаметно переглядывается, будто проверяя реакцию соседей. В зале стоит такая тишина, что слышно, как потрескивают свечи.
Но не успеваю я проникнуться поэзией, как по залу разносится аромат — амбрэ похлеще тухлой рыбы, которую некоторые соплеменники предпочитают есть на завтрак, обед и ужин. Богатырь Алёша надушился так, что глаза слезятся у многих. Кто‑то кашляет, прикрывая рот рукавом, кто‑то откровенно морщится, но делает вид, что внимательно слушает князя. Ульф, стоящий рядом со мной, едва сдерживает смех — вижу, как дёргаются его губы, а в глазах пляшут смешинки. Да и я едва удерживаюсь от того, чтобы не прыснуть со смеху.
Сам богатырь Алёша, смущённо поправляя пояс с мечом, оглядывает присутствующих. Он явно не ожидал такой реакции. Один из бояр, не сдержавшись, хлопает его по плечу:
— Алёша, брат, ты бы в следующий раз чуть поменьше этого зелья лил! А то мы тут не пир празднуем, а в лесу от медведя прячемся — по запаху ищут!
В зале повисает короткая пауза — а потом кто‑то не выдерживает и прыскает со смеху. За ним другой, третий… Смех нарастает, перекатывается по залу, как волна. Даже самые серьёзные бояре не могут сдержать улыбок. Алёша краснеет, но не обижается.
Замечаю у деревянной колонны молодую деву — высокую, стройную, в платье цвета лесной зелени с вышивкой в виде дубовых листьев. Не могу даже себе объяснить, что в ней такого, что отличает её от других боярышень. То ли взгляд слишком внимательный, как у меня порой, — острый, цепкий, будто она всё замечает и запоминает. То ли осанка до боли знакомая. Брат говорил, что нужно разведывать обстановку, да и повод есть парой слов перекинуться.
Подхожу к ней, но говорю будто бы мимо, поддерживая шутки над смущённым богатырём. Дева тоже оказывается с отличным чувством юмора. Она прикрывает рот рукой, но глаза смеются.
И тут ко мне подходит молодой дружинник в богато расшитой рубахе из тонкого льна с узорами по вороту и рукавам. На поясе у него висит небольшой кинжал в простых, но изящных ножнах.
— Позволь представиться, — склоняет он голову. — Гриня, из дружины князя. Твой танец был поистине впечатляющим. Не позволишь ли составить тебе компанию за столом?
— С удовольствием, — киваю я. — Но предупреждаю: я люблю говорить прямо и не терплю лести.
— Что ж, — улыбается он, — значит, нам будет о чём поговорить.
Ульф, оказавшийся рядом, незаметно толкает меня локтем и шепчет:
— Смотри, не влюбись с первого взгляда — у нас ещё дела.
— Да куда там, — фыркаю я. — Просто беседа. И, может быть, пара интересных новостей.
Гриня предлагает мне руку, и мы направляемся к столу. По пути я замечаю, как несколько заморских гостей переглядываются и о чём‑то оживлённо шепчутся. Один из них, с тёмной бородой и в плаще с капюшоном, показывает пальцем в нашу сторону, а другой кивает и что‑то быстро говорит. В их взглядах читается не только восхищение, но и расчёт.
«Интересно, что они задумали?» — мелькает мысль.
Усаживаясь за стол, я бросаю взгляд на Ульфа — он уже увлечён разговором с одним из бояр: тот внимательно слушает, иногда задаёт вопросы, а брат что‑то объясняет ему, жестикулируя. Ульф ловит мой взгляд и едва заметно кивает: мол, всё под контролем.
Я слушаю рассказы Грини о дальних походах — как они отбивали нападения степняков у южных рубежей, как зимовали в глухих лесах, как встречали рассвет на вершине холма после долгой битвы. Отвечаю на вопросы о жизни на Севере: о ледяных ветрах, о полярных ночах, о том, как строят драккары. А сама внимательно наблюдаю за гостями: за тем, как переглядываются заморские купцы, как молодая дева незаметно передаёт какой‑то свиток седому боярину, как богатырь Алёша пытается незаметно выветрить свой одеколон "Шипр".

Я переговариваюсь с дружинником — тот увлечённо рассказывает о походе к дальним северным островам, где, по его словам, «даже птицы летают молча, боясь потревожить духов». Я слушаю вполуха, киваю в нужных местах, а сама краем глаза замечаю кое‑что странное.
В дальнем конце зала, у окна с цветными витражами, стоит человек, чьё лицо мне слишком хорошо знакомо. Соловей — тот самый, что подарил мне платье. Разбойник на пиру у князя? Да ещё и так открыто, среди знатных гостей… Одет он неброско — в тёмный кафтан, без украшений, но я узнаю его по манере держаться: чуть склоненная голова, лёгкая улыбка, будто он знает какую‑то тайну, которой не делится.
Замираю на полуслове. Гриня замолкает, заметив, куда направлен мой взгляд.
— Что‑то не так? — спрашивает он.
— Всё так, — бросаю я, не отрывая глаз от Соловья. — Просто увидела кое‑кого… любопытного.
Не успеваю я подняться, чтобы подойти к нему, как рядом появляется княжна — молоденькая Софья — румяная, в серебристом платье с жемчужной вышивкой. В руках у неё серебряный кубок, украшенный гравировкой в виде виноградных лоз. Она протягивает его Ульфу с лёгкой улыбкой:

Ульф берёт кубок, делает пару глотков и передаёт мне. Я допиваю до дна и демонстративно переворачиваю кубок вверх дном — жест, привычный для варягов: показать, что выпил всё без остатка, в знак уважения.
— Благодарю, княжна Софья, — говорю я, слегка склоняя голову. — Напиток воистину достоин княжеского стола.
— Рада, что вам понравилось, — отвечает она.
Обмениваемся ещё парой слов, но мысли мои уже далеко. Соловей чуть поворачивает голову и едва заметно улыбается уже мне, затем делает шаг в сторону — словно приглашает последовать за ним.
«Что же ты здесь делаешь, Соловей? — думаю я. — И зачем пришёл именно сейчас?»
Без лишних слов встаю из‑за стола. Гриня удивлённо вскидывает брови:
— Уже уходите?
— Всего на пару минут, — бросаю я через плечо. — Есть дела поважнее сладких речей и медовых напитков.
Ульф ловит меня за рукав:
— Куда?
— Разберусь кое с чем, — коротко отвечаю я, мягко, но решительно высвобождая руку. — Не волнуйся, брат, я не пропаду. И не попадусь. Я же дочь ярла Инвара, помнишь?
Он хмурится, но отпускает и спорить не пытается — знает, что это бесполезно.
Направляюсь к окну. Соловей ждёт, облокотившись на подоконник. Когда я подхожу, он улыбается шире:
— Вижу, платье пришлось впору, — говорит он негромко.
— Как влитое, — отвечаю я. — Но я не за платьем сюда шла. Объясни, зачем ты здесь. И почему не предупредил, что будешь на пиру?

Я легко пожимаю плечами, взгляд мой становится таким же насмешливым, как его улыбка, а в душе растет раздражение — опять эти игры, эти полунамёки. Пальцы непроизвольно сжимаются вокруг ножки кубка, будто готовы метнуть его в Соловья за очередную пустую фразу.
— Много — это когда я приказываю страже взять тебя под локотки. А спросить, куда ты сунул свой нос, — это так, пустяк. Так что ответь по‑доброму, пока я в настроении.
«Да сколько можно ходить кругами? — фыркаю мысленно. — То ли он и правда что‑то знает, то ли просто любит, когда на него смотрят с трепетом. Но платье‑то он подарил не просто так… И зачем явился сюда, где каждый второй — либо враг, либо шпион?»
А Соловей тем временем продолжает игры свои, невозмутимо поправляет рукав кафтана — будто и не чувствует моего раздражения.

«Он играет. Но зачем? Что ему нужно? — мысли мечутся в голове. — Или пытается меня использовать?»
Притворно вздыхаю, провожу рукой по краю кубка и замечаю, как он следит за этим движением — будто оценивает, изучает. В ответ нарочито медленно поднимаю кубок, делаю крошечный глоток, выдерживаю паузу, позволяя ему понервничать.
— Узлы… Завязываются… Звучит так важно, что я чуть не присела в реверансе. Но знаешь что? Меня не впечатляют красивые слова. Впечатляют дела. Так что либо скажи, что ты тут ищешь, либо я решу, что ты просто прячешься от кого‑то в этом зале — и тогда я сама тебя сдам, ради смеха.
А Соловей тихо продолжает, словно паутиной пытается опутать разум мой:

Я резко ставлю кубок на подоконник — звук получается звонким, резким, — и несколько гостей поблизости оборачиваются в нашу сторону. Смотрю прямо в его тёмные глаза и чувствую, как внутри закипает азарт — не позволю собой манипулировать, даже такому красавчику.
— Благодарной я буду, если ты перестанешь говорить загадками. Благодарность — это не страх, не трепет и не покорность. Я благодарна за платье — вот оно, на мне. А за туманные намёки спасибо не скажу. Говори прямо: кто тут поёт недобрые песни? И почему я должна тебе верить?
«Не поддавайся на провокации, — твержу сама себе. — Он хочет, чтобы занервничала, начала умолять. Но я не такая. Я дочь ярла Инвара, а не боярышня, что тает от красивых слов. И если он думает, что меня можно запугать или очаровать…»

Я делаю шаг ближе, почти вплотную, так, что теперь вижу мельчайшие морщинки у его глаз. Голос понижается, но остаётся твёрдым, и замечаю, как в глазах Соловья мелькает искра — то ли восхищения, то ли раздражения. Но мне не привыкать, такие взгляды я постоянно замечаю у брата, однако, как и с Ульфом, сейчас я намерена добиться своего.
— О, мы теперь торгуемся? Что ж, давай по‑честному посчитаем. Платье — один. Мой интерес — ноль. Твои загадки — минус один. Выходит, ты в минусе. Так что либо называй цену честно, либо признай, что играешь в игры, которые мне неинтересны. И если ты думаешь, что напугать меня туманными угрозами — это путь к моему послушанию, то ты плохо изучил женщин севера. Я не покупаю секреты за поклоны.
«Ну, давай, Соловей, — мысленно бросаю вызов, вглядываясь в его лицо. — Покажи, чего ты стоишь. Если ты и правда тот, за кого себя выдаёшь, то поймёшь: со мной так нельзя. Я не игрушка для твоих игр.»
Соловей слегка склоняет голову, в глазах — искра восхищения, а на губах — кривая усмешка.
— Ох, и острый же у тебя язык…
Я улыбаюсь, но улыбка не касается глаз. Чувствую, как адреналин разгоняет кровь — давно мне не встречался достойный оппонент. Невольно провожу кончиками пальцев по рукояти кинжала, скрытого под складками платья, — жест едва заметный, но многозначительный.
— Как клинок. И он умеет не только резать слова, но и защищать правду. Так что, Соловей, будем говорить по делу? Или ты так и останешься птицей, что красиво поёт, но ничего не делает?
Оборачиваюсь через плечо, будто оценивая, сколько глаз следит за нами. Несколько любопытных взглядов тут же отворачиваются.

Ненавижу, когда мужчина начинает разговаривать свысока, словно ему дано больше понимания, словно он имеет большее право решать, что правильно в жизни, а что нет. Отец мой такой, да и Ульф тоже — но тот хотя бы любит меня больше других, поэтому и позволяет больше, хотя нотки снисхождения и у него проскальзывают. И вот теперь ещё один экземпляр рода мужского. Соловей провоцирует или запугивать пытается — но либо он действительно верит, что его слова могут напугать, либо и правда не знает характера варяжек.
— Ты хочешь прямоты? Что ж, это дорогая монета. Но раз уж ты так жаждешь «недобрых песен», то слушай внимательно, — Соловей придвигается ближе, так что у меня мурашки бегут по коже. — Оглянись на этот стол. Видишь тех, кто улыбается князю, но чьи пальцы слишком крепко сжимают рукояти ножей под скатертью? Недобрые песни сегодня поют не гусляры. Их поют те, кто привёз в Энск‑град не только шелка и пушнину, но и вести о Идолище. Вести, которые пахнут гарью и предательством.
Я изо всех сил пытаюсь скрыть торжество — внутри всё ликует, но лицо остаётся невозмутимым. «Брат точно должен мной гордиться, — думаю я, едва сдерживая улыбку. — Узнав, что я нашла именно того, кто знает больше большинства гостей. Наконец‑то нить, за которую можно потянуть!»
— Твой брат привёл драккары, оборотни привезли меха… но кто‑то пришёл сюда, чтобы открыть ворота изнутри, когда Горыныч заслонит солнце.
«Об… оборотни?» — не удержавшись, кидаю взгляд на Северина. «Так вот почему у него получилось брата одолеть! Да, есть в нём что‑то от гордого зверя. То ли осанка, то ли взгляд… Да и спутник его такой же — оба будто из другого мира. Но если они оборотни, то зачем пришли? И кому служат?»
Соловей тем временем продолжает провокации, но я лишь слушаю его и внимательно слежу за реакциями — своего тела и его. «Не дрогни, Хенрика, — мысленно твержу себе. — Он проверяет тебя, ищет слабину. Пусть говорит, я запомню каждое слово, а потом разберу по косточкам».
— Громкий звук для тихой беседы, варяжка. Ты так уверенно зовёшь свидетелей к нашему торгу, будто тебе нечего терять. Или думаешь, что эти разодетые павлины защитят тебя от того, что скрывается в сумерках?
— Мне не нужна их защита, и я не боюсь теней, Соловей, — насмешливо приподнимаю бровь. «Ну вот мы и дошли до откровенных предупреждений». — Если возникнет в том необходимость, я и сама могу постоять за себя. И не только постоять — ещё и показать, кто тут охотник.
Его взгляд следит за мной так же, как мой следит за ним, поэтому и вижу я, как мужчина замечает мои пальцы на рукояти клинка.
— Острый клинок требует твёрдого оселка, северянка. Иначе он быстро зазубрится о первую же кость.
— Мой не зазубрится, разбойник, — с насмешкой проговариваю я, рассматривая его лицо. Он отличный «оселок», о который можно бесконечно затачивать «клинок». — Особенно с таким собеседником. Ты, кажется, и сам любишь играть с опасностью — так чего же теперь пугаешь меня? Или боишься, что я тебя переиграю?
Но я убираю руку с клинка в складках платья, понимая, что в ход его всё равно не пустить сейчас. «Но это не значит, что не придётся пустить потом, — мрачно думаю я. — Если он и правда знает что‑то важное, я докопаюсь до правды».
— Птица, которая ничего не делает? Ошибаешься. Соловей поёт не для того, чтобы тешить слух. Его песня для кого‑то открывает путь к сокровищам, а для кого‑то становится последним, что он слышит перед тем, как тени сомкнутся над ним. Ты сама выбрала подойти и слушать. Теперь не жалуйся, что мелодия тебе не по нраву.
«Эх, задела я всё‑таки тебя, птица гордая, — прячу улыбку, из‑под ресниц рассматривая, пока говорит Соловей. — Ты думал запугать меня туманными угрозами, а вышло, что только разжёг мой интерес. Что ж, поиграем ещё немного».
— А я и не жалуюсь, — улыбка всё же касается губ моих. — Песня твоя очень занимательная вышла, есть о чём думу подумать. И о ком подумать. Ты ведь не просто так всё это рассказываешь, верно? Чего хочешь взамен? Говори прямо — я не люблю ходить кругами. И уж точно не стану делать вид, будто не понимаю намёков. Я варяжка, Соловей. Мы либо бьёмся, либо торгуемся. Третьего не дано.

Мои глаза округляются, когда Соловей протягивает мне пирог чудной формы. Точнее, форма у него как раз самая естественная — близко к природе, так сказать, изготовлено: неровный, с подпалинами по краям, будто слепленный наспех. Вот только есть это я почему‑то опасаюсь. Раз на вид оно х…о, значит, и на вкус, скорее всего, такое же. Но этот невозможный хитрец снова провоцирует меня. Разве можно дочь ярла брать «на слабо»? Тут же из кожи вон вылезу, а сделаю в противовес. Даже змею могла бы съесть при таком раскладе. И разбойник знает, как спровоцировать. Ладно, птенчик, продолжаем игру.

— Отчего бы не попробовать, — наклоняюсь и откусываю прямо из его рук кусок пирога, с удивлением обнаруживая, что в данном случае пословица сработала лишь наполовину. Пирог оказывается на удивление вкусным: с начинкой из дичи, приправленной травами, с лёгкой кислинкой брусники. Я невольно прикрываю глаза от удовольствия, прожёвывая кусок, а потом поднимаю взгляд на разбойника. — Твой черёд, Соловей.
Он кусает почти в том же месте, где откусила я чуть ранее, при этом не сводя с меня взгляда. И в этот момент я понимаю, что провалилась куда‑то в темноту, что исчез зал княжеского терема, исчезли люди, гуляющие на пиру, смех и звуки музыки. Всё вокруг будто замерло, осталось только его лицо напротив, тёмные глаза и едва заметная улыбка. Это помутнение длится лишь одно мгновение, но когда мужчина отодвигает пирог, всё вокруг взрывается, словно звук выкрутили на всю мощь: гул голосов, звон кубков, переборы гуслей.
Я дёргаюсь от этого внезапного возвращения в реальность и, обведя глазами зал, натыкаюсь на брата, который смотрит на меня, хмуро сдвинув брови. Ну и ещё бы — непозволительно долго я болтаю с незнакомцем. Я ведь Ульфу даже не рассказала, что уже познакомилась с ним, а тот, видимо, решил, что платье я себе купила. Теперь чувствую: допроса не избежать. Что же, мы договорились быть друг с другом откровенными, придётся держать слово. По крайней мере, брату можно рассказать всё, что я узнала от разбойника.
Снова смотрю на Соловья и замечаю, что улыбка его насмешливая уже не такая явная, словно что‑то изменилось в одно мгновение — в той самой темноте, где мы на миг остались только вдвоём.
«Так, теперь точно пора валить.»
— Спасибо за угощение, Соловей, — возвращаю себе дерзость, которую на какое‑то мгновение я растеряла. — Будете в наших краях, заходите в гости, угостим вас бараньими яичками, говорят, они — волшебное средство для мужчин. — И, усмехнувшись на его слишком показной поклон, направляюсь уже к брату, который встал из‑за стола, явно намереваясь подойти и узнать, с кем это я столько времени провела вместо того, чтобы «охранять честь его на пиру». Но не маленький же, Ульф, сам справляется отлично — вот и племяшку князя уже за руки подержать успел.
— Хенрика… — начинает он, но я прижимаю к губам палец и качаю головой:
— Всё потом, братик.
Пир продолжается, но я, как ни высматриваю, больше не вижу фигуры в тёмном кафтане. Где‑то даже сквозит огорчение, потому что впервые за много месяцев я получила удовольствие от пикировки с мужчиной. От него не разило сюрстрёммингом, не пахло брагой и застарелым потом, как от некоторых викингов. Нет, у нас тоже есть нормальные, но, скорее, они становятся нормальными, когда женятся. Хотя брат мой… — кидаю взгляд из‑под ресниц на Ульфа — всегда следит за собой. Но он скорее исключение, подтверждающее правило. Основная же масса встречающихся мне мужчин пахнут точно как богатырь Алёша сегодня. Вот только не парфум это у них, а своя «харизма». Соловей же совершенно иной. Это интригует, это заводит моё любопытство, хочется узнать больше, проверить, насколько далеко мы можем зайти в этих играх разума. Он не уступал в дискуссии, он не пасовал, как другие, перед дочерью Инвара. И я иногда ловила его взгляд, который переставал быть насмешливым — и в нём сквозило что‑то сродни уважению. Как к равной.
Ближе к полуночи мы возвращаемся на драккар. Ветер с реки холодит лицо, звёзды рассыпаны по небу, как серебряные монеты. Я только тут понимаю, что спать в этом платье в трюме с крысами я не могу. Брат понимающе улыбается.
— Возможно, надо было заночевать на постоялом дворе, но я не могу спать где‑то в чужом доме, — усмехается Ульф.
— Я тоже, хотя там точно была бы лохань с утра за щедрую монету, — говорю я.
— Переночуешь в каюте.
— А ты?
— А я под открытым небом.
Обнимаю Ульфа за очередной подарок. Теперь нас почти никто не видит, поэтому брат проявляет меньше смущения, обняв в ответ. Команда почти в полном составе спит уже, один лишь Фроуд бдит — чтобы никто не пробрался на корабль. А может, он теперь наказан на вечные дежурства.
— Расскажешь, что тебе удалось узнать? — тихо спрашивает Ульф.
— Да, идём в каюту, — киваю, и мы заходим в капитанскую комнату. — Мужчина, с которым я говорила, — это Соловей‑разбойник… — брат кивает, и я продолжаю, наливая в рог вина ягодного, из родного края, и протягиваю его Ульфу. — Не знаю, как ему удалось проникнуть на пир, но он показал и рассказал, что против князя плетётся заговор среди своих же. Представляешь, брат, они тут все друг с другом готовы грызться за власть. Не понять им наших обычаев общины. И ещё обмолвился, что когда появится Змей, предатели откроют ворота врагам внешним. Ах, если б знать, что князю Мстиславу подмога понадобится, надо было привести наших больше.
— У него ж дружина есть.
— Есть, да только что та дружина против целой армии этого идолища.
Брат задумчиво трёт бороду, вижу, что мысли у него в голове закрутились такие же невесёлые, как и у меня.
— А ты веришь ему? Соловью, — поясняет Ульф, когда я приподнимаю вопросительно бровь.
— Платье, что на мне, — его подарок, — признаюсь всё же и вижу, что теперь брат хмурится не на шутку. — Только подарок. Он ничего не просил, но я почему‑то чувствую, что не лжёт он и в этом. Есть в нём что‑то благородное, словно не разбойник он, а княжич.
— Сестра, — ухмыляется Ульф, сверкнув голубыми глазами, — а не влюбилась ли ты часом?
— Вот ещё! — возражаю, но как‑то слишком быстро и без раздумий.
Ульф лишь усмехается, но не продолжает тему.
Это сейчас не так важно, как то, что бояре и купцы готовы князя родного предать ради выгоды своей. Однако и думы эти долго не могут крутиться — ягодное вино расслабляет, и глаза сами собой слипаются. Брат, видимо заметив, что я моргаю, как сова, поднимается, подходит и, поцеловав в лоб, желает доброй ночи.

Утро. Драккар «Острие бури».

Меня будит топот на верхней палубе и мужской гогот вперемешку с улюлюканьем. Я даже не сразу понимаю, где нахожусь и что происходит. Мне снился дивный сад, полный странных деревьев, в центре которого сидела птица, чьё оперенье горело ярче солнца на небе. А потом её окутала тьма, потушив весь свет вокруг — прямо как в тот момент, когда Соловей откусил пирог.
Кутаясь в меховое одеяло и сонно потирая глаза, я выхожу на палубу, чтобы рассмотреть картину маслом. Полуголые викинги с боевым кличем прыгают в воду реки прямо с борта корабля. Хорошо, что не совсем голые.
— Что вы так орёте, будто пожар?! — не смогла сдержать зевка и, прикрывая рот ладонью, с трудом удержала тяжёлое одеяло. — Устроили тут купальню на рассвете! Вы рыбы что ли, чтобы плескаться в холодной воде!
— Почти пожар, — отвечает Фроуд, поднимаясь по сходням. — Князь Мстислав занемог.
Мы с братом обмениваемся многозначительными взглядами. Картина складывается самая что ни на есть неприятная: вчерашний разговор на пиру и сегодняшние события. Одно явно проистекает из другого.
И Ульф словно читает мои мысли:

— Думается мне, что всё не так просто, как может показаться на первый взгляд, — проговариваю, глядя попеременно на брата и на Фроуда, который старательно отводит взгляд. — Слишком много совпадений. И слишком уж вовремя это случилось — аккурат после того, как кое‑кто шептал мне про предателей и Змея. Что скажешь, Фроуд? Или ты тоже решил играть в молчанку? Что? — снова перевожу взгляд с первого помощника на Ульфа.
— Одеться бы тебе, сестра, — Фроуд краснеет ещё больше, а брат пытается старательно спрятать усмешку.
И только тут я понимаю, что покрывало уже не прикрывает ничего, и я стою в одной ночной сорочке посреди драккара, полного мужчин. Прижимаю покрывало к плечам и выпрямляюсь во весь рост — пусть смотрят, мне не стыдно.
— А что, они дев полуголых не видели? Чего все пялитесь, как девственники? — бросаю я, обводя взглядом команду. — Или вы тут все разом ослепли? Глаза отвели, живо! У нас на Севере женщины не прячутся за занавесками, как княжеские голубицы. Мы ходим с клинком на поясе и лицом к ветру!
Не жду ответа и, гордо подняв голову, не обращая внимания на покашливание, что маскирует смех, направляюсь в каюту брата, чтобы переодеться — но уже не в платье. Единственная одежда, которую я сложила с собой, состоит из прочных штанов с кожаными вставками, такой же кожаной жилетки, и лишь льняная рубаха выдаёт во мне девчонку. На ней по горловине и рукавам идёт вышивка скандинавских рун, означающих защиту. Пока переодеваюсь, слышу шум наверху.
Поднявшись на палубу, застаю гостей и хозяев с пира княжеского.

Княжна, но не дочь, а племянница Мстислава, которую Ульф за руки держал давеча, стоит на палубе корабля, требуя брата.
— Приветствую, княжна Яромила, — наклоняю голову в знак приветствия, но в голосе звучит лёгкая насмешка. — Чем обязаны вашему приходу на «Острие бури»? Брат, видимо, занят с командой в трюме, но, может быть, я смогу вам помочь.
Я нарочито расправляю плечи, демонстрируя кожаный доспех, и скрещиваю руки на груди. Взгляд мой твёрд, осанка прямая, а в голове мелькает мысль: «Интересно, знает ли она что‑нибудь о Соловье? Или её визит — просто совпадение? Надо быть начеку. Этот пир принёс слишком много загадок, и каждая может обернуться клинком в спину».


Пока я говорю с княжной, на борт поднимается ещё один гость — тот самый княжич, которого Соловей назвал оборотнем.
Любопытно: он действительно волк или это метафора, как и многое из слов Соловья? Я незаметно оцениваю его походку — плавная, почти кошачья, взгляд цепкий, внимательный. «Если и правда оборотень, то опасный», — мелькает мысль.
Вот и брат показывается на палубе, встречая Бориса Северина с кружкой вина ягодного.
— Вы, наверно, уже слышали, что князь Мстислав занемог, — начала я, но Ульф кидает на меня такой грозный взгляд, что слова застревают в горле. И то правда: не дело болтать об этом направо и налево — неизвестно ещё, кто может быть замешан в этом деле.
Но, как и с Соловьём, так и с княжичем Волконским я следую своей интуиции, почти полностью игнорируя недовольство брата. Прищуриваюсь, изучаю Северина: лицо открытое, но в глазах — сталь.
«Не чувствует он себя виноватым, — отмечаю про себя. — И страха нет. Либо чист, либо слишком уверен в себе».
И он подтверждает, что не в курсе, хотя это и странно, конечно: весь Энск‑град уже на ушах стоит.
Но правда за правду — заодно проверю, насколько Соловей был откровенен со мной. Шаг вперёд, взгляд прямо в глаза Северина, голос тихий, но твёрдый:
— Это правда, что вы оборотни?
По первой же реакции становится ясно, что вопрос мой неожиданный и настолько прямой, насколько это вообще возможно спросить. Северин чуть вскидывает бровь, оглядываясь на своего товарища, а Ульф шумно выдыхает сквозь зубы.

Брат поджимает губы, а я, усмехнувшись находчивости новых друзей, пересказываю им общедоступные слухи — нарочито небрежно, будто это пустяки. Ничего нового про князя не говорю, как и не упоминаю имени Соловья всуе: откровенность тоже может быть товаром. Вскользь упоминаю, что услышала слухи про них — правда, но не вся, — потом, что внимательно наблюдала, ну и заканчиваю, посмеявшись над Ульфом, который получил порез как раз от молодого наследника Волконского:
— Ха! Помнишь, братец, как ты уверял, что никто не может тебя застать врасплох? А тут юный Северин тебя на пару пальцев укоротил!
Ульф хмурится, но сдерживается — знает, что я не стану позорить его всерьёз.
— Так это правда? — мои глаза ищут в них схожесть с любимыми хищниками Одина, но ничего похожего не проявляется. — Вы — оборотни?
— Хенрика! — осаждает Ульф, но меня уже не остановить.
— Что? Правда за правду, и Борис, как истинный купец, должен меня понимать, — я чуть наклоняю голову, выдерживая взгляд Северина. — Или у вас, княжич, свои правила торговли? На Севере мы ценим честность: если да — то да, если нет — то нет, — я делаю шаг вперёд, так что моя тень падает на сапоги Северина, а взгляд — тяжёлый, как боевой молот, — впивается в его глаза. — Не юлите, княжич. Я не придворная болтушка, чтобы играть в загадки. Или «да», или «нет». А если боитесь ответить — значит, я права.
Северин усмехается, но в усмешке этой — сталь, а не лёгкость.
— Вы, северяне, прямы как медведи: либо спите, либо рвёте. Нет в вас тонкости.
— Тонкость — для шёлка и лжи, — я демонстративно пожимаю плечами, так что кожаная жилетка чуть расстёгивается, обнажая вышитые руны на рубахе. — А у нас — правда. И клинки. Выбирайте, что вам по душе.
Брат рычит себе под нос что‑то про «бесстыжую сестрицу», но я лишь смеюсь — звонко, как колокольчик на шее боевого коня.
— Ну? — наклоняю голову, и прядь волос падает на плечо, но я не поправляю её — пусть видят, что мне плевать на приличия. — Или княжеский титул мешает сказать правду простой дочери ярла?
Ульф тихо рыкает:
— Сестра…
Я лишь подмигиваю ему и снова перевожу взгляд на Северина — жду ответа.
«Пусть скажет хоть что‑то, — думаю. — Даже намёк будет значить больше, чем пустые слова. Если он и правда оборотень, то почувствует вызов. А если нет — пусть докажет это прямо».

— Пойдём прямо и прямо, пока не упрёмся!

Драккар «Острие бури»

Сказать, что я удивлена, когда мужчина рядом с Борисом начинает снимать с себя одежду, — это ничего не сказать. Первая мысль: «Он тоже решил сигануть с борта в реку? Может, это у них такая тактика избегания вопросов?»
Но нет. Спустя мгновение рядом с Северином оказывается волк — почти полтора метра в холке, с острым холодным взглядом. И теперь, глядя на княжича, легко проводится параллель с этим хищником: та же стать, тот же властный взгляд, та же скрытая сила.
Волк раскрывает пасть, демонстрируя зубы. У меня возникает дикое желание сказать: «Ой, щеночек!» — и затискать его. Но я лишь приподнимаю бровь и скрещиваю руки на груди.
— Впечатляет, — киваю я, стараясь не выдать, насколько меня это поражает. — Но, княжич, предупреждать надо! Я чуть не схватилась за клинок — думала, на нас напали. Теперь‑то ясно, почему ты так ловко Ульфа порезал: не мечом, а когтями, да? — бросаю шутливый взгляд на брата.
Ульф лишь фыркает, но я вижу, как он невольно расслабляет плечи — напряжение уходит. Он с настороженностью большей, чем у меня (всё же старший брат), наблюдает за обратной трансформацией.

Я задумываюсь на мгновение, словно взвешивая цену этой правды. Рассказывать о них мы пообещали, а если варяг дал слово, он его сдержит — или падёт смертью. Но стоит ли прямо говорить о Соловье?
«Соловей… — мысленно прокручиваю имя. — Он не просил молчать, но и не просил болтать. Да и что даст его имя этим людям? Только лишний повод для подозрений».
И только я открываю рот, как в разговор вступает до того молчавшая княжна:

До этого момента мне казалось, я видела брата разным, но сейчас он выглядит настолько задумчивым, что хочется его взбодрить. Девушка же смотрит на нас так, словно «Острие бури» — единственный шанс для спасения князя.
— Вы поможете нам? — повторяет Яромила, и в её голосе звучит такая надежда, что даже камень бы дрогнул.
— Да… — Ульф откашливается и уже более твёрдо говорит: — Да, конечно, мы поможем. Главное — найти место, чтобы вместить всех желающих.
— Брат, я не вернусь в трюм, — шучу я, хотя и знаю, что если надо, могу и на носу драккара спать. — Уж лучше на мачте, как чайка, чем в темноте с крысами.
Он обжигает меня взглядом, но не комментирует это.
— Сколько вам нужно времени, чтобы собрать всех на драккаре? — брат возвращает себе самообладание, и теперь включается в дело истинный варяжский капитан драккара. — Мы заберём купленные товары позднее, когда будем возвращаться домой.
При этих словах меня передёргивает: это означает встречу не только с папенькой, но и с тем противным ярлом. «Хотя, вдруг он уже передумал жениться на сбежавшей невесте? А если не передумал?» — не могу сдержать отвращения и тут в голову приходит светлая мысль, которую и озвучиваю брату:
— Может, сразу на Буяне и останемся? Там, глядишь, и оборотни водятся, и Соловья найдём. Вдвоём с ним мы бы этот остров за неделю перевернули!
Ульф бросает на меня предостерегающий взгляд, но в глазах мелькает усмешка.
— Сначала — спасти князя, сестра. А потом — хоть с Соловьём, хоть с драконом, хоть с самим Одином.
Я лишь подмигиваю ему и поворачиваюсь к Яромиле:
— Не волнуйтесь, княжна. Мы доставим вас на Буян — и князя спасём. А если кто встанет на пути — пусть молится. У нас на Севере не любят тех, кто мешает добрым делам.

Драккар «Острие бури».

Рассвет только-только трогает небо алой кромкой, когда первые гости начинают подходить к причалу, где покачивается на волнах «Острие бури». Ульф уже стоит на палубе — ноги широко расставлены, руки скрещены на груди, взгляд цепкий: проверяет, всё ли готово к отплытию. Я пристраиваюсь рядом, облокачиваюсь на резной борт, и готовлю себя к наблюдению за этим странным караваном.
Первой подходит Яромила. В простом дорожном платье, без лишних украшений, но осанка всё равно выдаёт княжескую кровь. Она поднимает глаза к кораблю, чуть улыбается и ловко вскарабкивается по сходням — без помощи, без суеты.
— Готова к приключениям? — бросаю я ей, протягивая руку.
— К подвигам, — поправляет она серьёзно. — И к спасению дяди.
За ней появляются богатыри, Морана и Миролюб с сестрой своей Светорадой, ещё несколько незнакомых людей с пира (Саид сорян, не царица ты потому и не признаю) — видимо, они прибывают для усиления. Вот на борт поднимается Борис, спасибо, что в облике человека, что само по себе неплохо. Не все могут оказаться с такой крепкой нервной системой, как мы или княжна. Откачивай потом…
Брат командует к отплытию, голос его звучит твёрдо и властно:
— Поднять якорь! Проверить снасти! Отдать швартовы!
Фроуд, его правая рука, распоряжается гостями:
— Княжны, прошу сюда, тут будет поспокойнее. Богатыри, если не против, помогите ребятам с парусом — втроём вы его мигом поставите! Княжич, милости прошу к носу корабля — оттуда лучший вид на море!
Я стою у мачты, наблюдаю за этой суетой и чувствую, как внутри разгорается азарт. Ветер пахнет солью и приключениями, волны бьются о борт, а впереди — остров Буян, тайны и, возможно, ответы на вопросы, которые мучают меня с того самого пира.
И тут, в самом финале, когда уже готовы отдать швартовы, я замечаю фигуру у сходней. Человек стоит в тени, капюшон скрывает лицо, но я точно знаю, кто это. Сердце пропускает удар, а потом начинает биться чаще.
«Без билета решил проплыть за яблочками молодильными?» — проносится у меня в голове.
«Ну уж нет, — мысленно усмехаюсь я. — Так просто ты от меня не отделаешься».
Я незаметно отхожу от мачты и делаю вид, будто проверяю крепления канатов. Ульф отдаёт последние распоряжения, Фроуд громко командует — суматоха помогает мне остаться незамеченной.
— Сестра, иди сюда, помоги! — окликает меня брат.
— Сейчас, братец, только закончу тут! — бросаю я, не оборачиваясь. — А то вдруг развяжется, и поплывёт наш провиант по волнам!
Ульф лишь качает головой, но не настаивает — знает, что если я что‑то делаю, значит, на то есть причина.
Весь день я ловлю на себе его взгляды: он старается держаться в тени, но я чувствую его присутствие, как чувствуют приближение грозы.
«Он думает, что я не замечаю? Ха! Дочь ярла Инвара не так проста», — мысленно отмечаю я.

Вечером, когда сумерки окутывают корабль, а огни Энск‑града остаются далеко позади, я жду. Команда расходится на отдых, гости устраиваются кто где может, богатыри по очереди несут дозор. Луна поднимается в небе, отбрасывая серебряную дорожку на воду.
Пора.
Я тихо спускаюсь с палубы, стараясь не шуметь. Шаги лёгкие, как у кошки, — меня учили ходить бесшумно ещё в детстве. Подхожу к углу, где, как я заметила, он и скрылся.
— Выходи, птица певчая, — говорю негромко, но твёрдо. — Или боишься показаться на глаза той, что чуть не съела твой пирог?
Из тени появляется фигура. Соловей улыбается — чуть насмешливо, но в глазах искрится веселье.
— А ты наблюдательна, варяжка. Думал, проскользну незаметно.
— Проскользнуть-то скользнул, — я скрещиваю руки на груди. — Но вот остаться незамеченным — это тебе не по силам. Зачем плывёшь с нами? И не говори, что ради живописных видов — я не настолько наивна.
— Может, я просто не хочу терять тебя из виду? — он делает шаг вперёд. — Ты слишком интересна, чтобы оставить тебя одну разбираться с заговорами и Змеем.
— О, так ты теперь мой защитник? — я приподнимаю бровь. — Или всё же ищешь что‑то на Буяне? Что там — молодильные яблоки, живая вода или что‑то ещё, о чём ты пока молчишь?
— А если и так? — он чуть наклоняет голову. — Разве это не повод держаться вместе?
— Повод — да, — я делаю шаг навстречу. — Но только если будешь честен со мной. Правда за правду, Соловей. Иначе… — я многозначительно замолкаю.
— Иначе что? — он улыбается шире.
— Иначе станешь ты птицей водоплавающей, а я сама найду ответы. И поверь, мне хватит смелости заглянуть в любую тьму. Даже если там прячется Змей или что‑то похуже. Так что? По рукам? — я протягиваю свою ладонь.
Спустя несколько мгновений мужчина пожимает её, и в этом коротком прикосновении я чувствую: игра только начинается. Но теперь мы играем по новым правилам.